Эпоха революций и поколения, которые их вершили. 1760–1820

Бурный поток перемен увлек Боска за собой. Должность, которую выхлопотал для него отец, была создана в 1776 или 1777 году преемниками Тюрго, Луи-Габриэлем Табуро и протестантским финансистом и налоговым реформатором Жаком Неккером. Но всего через год в ходе очередной резкой смены политического курса, типичной для этого времени, должность была упразднена, и вместе с ней пропала синекура Боска. Впрочем, Боск был далеко не единственным, чьи мечты о славе разбились о скоропалительные реформы начала правления Людовика XVI. Маркиз де Лафайет, видный либеральный аристократ, позднее известный своим участием в Американской войне за независимость, похожим образом попал впросак со своей военной карьерой. В 1773 году он едва успел получить многообещающее назначение в кавалерийский полк, как новый военный министр решил реформировать армию, и эта должность была признана излишней. Однако Лафайет мог опереться на ресурсы и связи своей богатой и влиятельной семьи. Для Боска потеря надежного места на государственной службе была равносильна катастрофе[32].

Спасение пришло в виде еще одной государственной должности, на этот раз в почтовом ведомстве. Предложение поступило от Клода-Жана Риголе д’Оньи, выдающегося аристократа, чей сын до недавнего времени служил в королевской артиллерии. Риголе занимал влиятельную должность генерального интенданта почты. Могущество человека, занимающего этот пост, происходило не только из обширных возможностей покровительства и пожалованной королем щедрой пенсии. Как глава почтовых и курьерских служб королевства, Риголе мог, за редким исключением, получать информацию раньше всех остальных. Задолго до появления телекоммуникаций тот, кто держал в руках почтовую службу, имел доступ ко всем секретам королевства[33].

Приступая к новой работе в почтовом ведомстве, Боск вряд ли рассчитывал, что его ждет блестящее будущее. Почтовая служба раннего Нового времени была чрезвычайно осязаемой и материальной. Люди писали письма от руки, собственноручно складывали конверты, надписывали адрес и запечатывали сургучом, оставляя оттиск большого пальца или прикладывая узнаваемый знак. Не было никаких механических сортировочных машин, и далеко не у всех домов, куда доставляли письма, имелись номера. Работники почты вручную разбирали корреспонденцию, вглядываясь в наспех нацарапанные адреса. У курьеров, доставлявших письма по назначению, были свои трудности: на одном письме могло быть указано только имя адресата и название улицы, другое следовало вверить заботам трактирщика. Дни Боска были заполнены совершенно непримечательными и обыденными делами. Спрашивал ли он себя, что стало с карьерой его мечты, когда сидел на заседаниях административного совета почтовой службы, где обстоятельно обсуждали вопрос о необходимости непромокаемой униформы для парижских почтальонов?[34]

Однако молодой почтовый чиновник не падал духом и, при всей непримечательности своей новой должности, старался стать с ее помощью более интеллектуально востребованным. Одно из дополнительных преимуществ работы в почтовом ведомстве заключалось в том, что Боск мог бесплатно отправлять письма. Поскольку в те времена почтовые расходы обычно оплачивал получатель, каждое его письмо представляло собой небольшой подарок для адресата. Эта привилегия также делала его полезным посредником в чужой переписке. Вскоре, как он несколько помпезно утверждал в мемуарах, он «стал центральным звеном в переписке всех натуралистов Европы» и «другом тысяч людей, которым оказывал эту услугу, впрочем, никогда не забывая об умеренности»[35].

Отвлекаясь от самохвальства Боска-младшего, мы можем отметить, что в начале своей карьеры он столкнулся с теми же социальными ограничениями, которые преследовали его отца. У Боска, выходца из семьи с небольшим состоянием, не имевшей выдающихся заслуг по военной или церковной линии, было мало шансов подняться по ступеням традиционного французского общества старого режима. Правильно разыграв доставшиеся ему карты и приложив усилие, он мог рассчитывать на определенное благосостояние и некоторую уверенность в завтрашнем дне. К концу 1770-х годов он этого и достиг: его должность приносила около 3000 ливров в год, обеспечивая молодому дворянину не слишком роскошное, но респектабельное существование. Но та великая судьба, к которой, по-видимому, стремились и он сам, и его отец, как и возможность войти в высшие правительственные или научные круги Франции, по-прежнему оставалась недостижимой.

Подобный опыт был знаком многим в странах Атлантики. Судьбу ребенка, родившегося и выросшего в середине XVIII века, как правило, определяло его происхождение. От жизни было принято ожидать постоянства, а не перемен. Даже в регионах, производивших более эгалитарное впечатление, таких как Британская Северная Америка, возможности социальной и экономической мобильности оставались ограниченными и в течение XVIII века только сокращались[36].

Постоянство – главное правило жизни в Массачусетсе, одном из экономических и культурных центров североамериканских колоний Британии. Высшие круги Бостона, по сути, представляли собой закрытую корпорацию. Томас Хатчинсон, вице-губернатор, а затем губернатор колонии в последние годы ее пребывания под властью Британии, был выходцем из семьи, представители которой уже в 1630-е годы занимали в колониях ведущие позиции. Джон Хэнкок, финансист и лидер американского патриотического движения, ставший одним из главных противников Хатчинсона, получил большую часть своего состояния в наследство. Хэнкок начал свою жизнь на вершине социальной лестницы и закончил ее там же. У тех, кто начинал ниже, было крайне мало шансов пробиться наверх. Наглядным примером может служить Джон Адамс-старший, отец американского революционера и будущего президента США Джона Адамса. Родившегося в 1691 году в семье местных зажиточных фермеров Джона Адамса – старшего уважали в обществе. Он занимался сельским хозяйством, а в холодное время года – изготовлением обуви. Как и его предки, он заседал в городском совете и был прихожанином местной церкви. Однако Джон Адамс – старший закончил свою жизнь почти тем же, кем начал, – выдающимся жителем маленького городка.

Южные колонии Британской Северной Америки отличались большей социальной ригидностью, чем северные колонии. Американский революционер Артур Ли, в конце 1770-х годов состоявший вместе с Джоном Адамсом на дипломатической службе, происходил из семьи потомственной знати, правившей южными колониями. Его предки приехали в Вирджинию в XVII веке и скопили значительное состояние в виде земельных владений. С 1640-х годов Ли занимали в колонии важные руководящие посты. Отец Ли также получил власть по наследству – он был владельцем сотен рабов и одним из самых выдающихся граждан колонии[37].

Жизнь порабощенных людей в некотором смысле отличалась тем же постоянством, что и жизнь прочно удерживающей свои позиции южной знати. Возьмем Лизетт, «старую негритянскую девку», ненадолго появившуюся в городской хронике Чарльстона, Южная Каролина, за несколько лет до Американской революции. Она была торговкой – одной из рабынь, покупавших и продававших овощи и фрукты, большую часть которых порабощенные люди выращивали в собственных садах. Вероятно, Лизетт была относительно «преуспевающей» рабыней: она оставила след в истории, поскольку ее обвинили в соучастии в «грабеже», что позволяет предположить ее вовлеченность в более масштабные коммерческие схемы[38]. Однако, какую бы прибыль ни получала Лизетт, она почти наверняка родилась, жила и умерла рабыней. В ее мире не существовало возможности сильно изменить свой статус.

Все больше и больше людей в эти годы оказывались в рабстве, пересекая гибельную черту между свободой и несвободой. В 1700–1775 годы объем трансатлантической работорговли вырос вдвое, увеличиваясь с одного до двух миллионов человек каждые 25 лет. Попавшие в рабство почти неизбежно оставались в этом состоянии на всю жизнь – почти во всех регионах атлантического мира для порабощенных людей оставалось все меньше путей к свободе[39].

Постоянство было главным правилом жизни в Испанской Америке. Знатная женщина, такая как Мария Риваденейра, могла рассчитывать на беззаботную жизнь и даже некоторую долю власти. Доходы, которые приносили земли и шахты ее семьи, позволили ей в молодости занять высокое положение в одном из монастырей Куско. Она оставалась там на одной из верхних ступеней женской религиозной иерархии города почти до конца своих дней. Монастырская служанка Мануэла Гонсалес жила с ней под одной крышей, но совершенно другой жизнью. Много десятков лет она прислуживала одной из монахинь и в награду за преданность своей госпоже получила в наследство маленькую келью. Но она не могла даже мечтать о возможности подняться к тем вершинам власти и богатства, о которых ей ежедневно напоминала самим своим существованием Мария Риваденейра.

Иерархический миропорядок накладывал неизбежный отпечаток на экономические и социальные реалии XVIII века. Но в некоторых уголках этого мира начали зарождаться мечты об изменениях и мысли о равенстве.

XVIII век стал апогеем эпохи Просвещения – разветвленного «полифонического интеллектуального движения», затронувшего множество самых разных областей, от философии, политики и политэкономии до социальной и культурной критики. Деятели эпохи Просвещения придерживались разных взглядов, но имели некоторые точки соприкосновения. Одно из наиболее важных общих убеждений просветителей гласило, что все люди имеют одинаковое происхождение и природу и на некотором основополагающем уровне все они равны. Это побуждало многих просветителей выступать за значительное изменение существующего социального и политического порядка. Мыслители, представлявшие разнообразные течения эпохи Просвещения, считали необходимым отменить юридически зафиксированные или культурно закрепившиеся формы неравенства. Правовые барьеры в торговле и профессиональной деятельности, дискриминация в отношении членов религиозных меньшинств и чрезмерная роскошь вызывали у них негодование. Некоторые подняли знамя борьбы с рабством и империализмом. Хотя тех, кто считал, что существование рабства и империи никак не противоречит их концепции естественного (не)равенства, было намного больше[40].

Мало кто из выдающихся мыслителей эпохи Просвещения осмеливался бросить вызов монархии или абсолютизму. Наоборот, многие просветители и их труды находили пристанище у сильных мира сего. Вольтер, один из самых знаменитых деятелей французского Просвещения, много лет поддерживал переписку с прусским королем Фридрихом Великим и в начале 1750-х годов ненадолго поселился при его дворе. В этом столетии самыми энергичными критиками современного общества и политики нередко становились министры и члены правительства. Политические экономисты, юристы и правительственные чиновники имели вполне ясное представление о проблемах, вызванных постоянным углублением неравенства. Когда они писали и говорили об этом, их слова распространялись среди широкой публики – иногда случайно, но часто вполне намеренно[41].

Идеи равенства внесли свежую струю в старинные интеллектуальные течения, давно циркулировавшие вокруг Атлантики. Вековая традиция радикализма, возникшая в прошлом столетии в неспокойные времена Английской революции, по-прежнему текла подземным потоком в англо-американском мире, сохраняясь в среде ремесленников и радикалов из рабочего класса. Она воспевала республиканскую форму правления и призывала к устранению социального и экономического неравенства. Аналогичные республиканские течения, более или менее эффективно подавляемые правительством, продолжали существовать в Нидерландах. Существовали также менее радикальные, но получившие более широкое распространение в атлантическом мире традиции местной автономии и самоуправления, в основе которых лежали идеи гражданского или общегородского равенства. В некоторых локальных случаях они могли стать основой для сопротивления конкретным видам неравенства. Порабощенные люди также боролись с крайней формой неравенства – рабством. Хотя в середине XVIII века было мало крупномасштабных восстаний рабов, есть неопровержимые доказательства, что порабощенные люди в это время последовательно отстаивали свои интересы и стремились к свободе[42].

Еще один вызов иерархическим порядкам XVIII века бросили новые религиозные течения, возникшие в разных местах в рамках существующих конфессий. В протестантизме на первое место вышли методистская и баптистская церкви. Методизм развился как протест внутри англиканской церкви, утратившей, по мнению основателей нового течения, духовный авторитет и слишком тесно связанной с государством. Методисты твердо верили, что получить прощение первородного греха и достичь спасения могут все христиане. Баптисты, чьи конгрегации быстро распространялись в Северной Америке за несколько десятков лет до Американской революции, исходили из радикального убеждения о равноправии и единстве всех верующих. По крайней мере, в своей религиозной жизни они относились друг к другу как к равным[43].

Похожие радикальные религиозные движения формировались в это время даже в самых отдаленных уголках Европы. На территории современной Украины в середине XVIII века еврейские пиетисты во главе с харизматичным раввином Исраэлем бен Элиэзером (Бештом) заложили основы революционного массового духовного движения – хасидизма. Последователи Бешта отвергали религиозные традиции своего времени, стремясь достичь состояния более тесного слияния и общения с божественным, которое они называли двекут. Они верили, что большинство евреев могут достичь этого с помощью цадиков – лидеров, обладающих уникальным духовным даром (нередко также происходивших из семей потомственных раввинов), которые выступали в качестве проводников связи с божественным. Хотя духовная иерархия была неотъемлемой частью системы верований хасидов, их убежденность в том, что к двекуту могут стремиться все евреи, а не только духовная элита, были по-настоящему радикальными[44].

Духовный и религиозный радикализм в XVIII веке нередко смешивался с политическими выступлениями, бросавшими вызов устоявшемуся порядку. В Новой Англии христианский миллениализм слился с политическими протестами и усилил их размах. Вера методистов в возможность спасения для каждого сделала их политическими изгоями во многих регионах, где это движение пустило глубокие корни. В Британии и Северной Америке представители официальной церкви и политической элиты относились к методистам с подозрением и порой откровенной неприязнью. Баптисты, чьи убеждения в этот период считались в целом еретическими, подвергались притеснениям и даже преследованиям. Один влиятельный ученый утверждал, что их духовные убеждения сыграли важную роль в приходе Американской революции. Хасиды в Восточной Европе участвовали в аналогичных столкновениях с признанными светскими и религиозными лидерами еврейских общин. Постепенно разворачивающееся хасидское «завоевание» сопровождалось ожесточенными сражениями за деньги, религиозный авторитет и власть в общинах.

Накануне революционной эпохи в воздухе Европы и обеих Америк витало ожидание перемен. Многие идеи того времени так и не получили широкого распространения или остались нереализованными. Но их сила и привлекательность не вызывали сомнений.

Революции, начавшиеся в 1760-е годы, были нацелены на разрушение застойного политического и социального порядка в атлантическом мире. Снова и снова революционеры осуждали унаследованные статусы, провозглашали равенство и призывали к ослаблению экономических и социальных уз, сковывавших людей. Они понимали, что реформировать или даже свергнуть старый режим – нелегкая задача. Они осознавали, что на пути к воплощению их идеалов в жизнь им придется преодолеть множество препятствий. Но мало кто из революционеров замечал, как глубоко их собственное мировоззрение укоренено в том иерархическом миропорядке, который они обличали.

2

Первый имперский кризис

Северная Америка стала первым атлантическим имперским владением, где разгорелось крупное восстание. В XVII и XVIII веках британская корона основывала и завоевывала вдоль североамериканского побережья колонии, тянувшиеся от равнин и барьерных островов Джорджии на юге до каменистой Новой Англии и просторов канадского Гудзонова залива на севере. В середине XVIII века североамериканские владения стали причиной глобальной войны Британии с Францией. После окончания войны в 1763 году британское правительство приступило к восстановлению своих истощенных финансов. В числе принятых парламентом мер были небольшие новые налоги для американских колонистов и усиление надзора за соблюдением существующего налогового законодательства.

Эти имперские реформы возмутили довольно заметную и политически активную часть североамериканских колонистов. В 1765–1770 годы жители 13 североамериканских провинций Британии начали формировать политическое движение. Они организовали комитеты сопротивления, аннулировали имперскую власть на местах и добились отмены нескольких актов британского парламента. Но патриотическое движение едва ли можно было назвать неудержимой силой. Дело продвигалось неравномерно, периоды бурной активности сменялись затишьем. Даже самые ярые приверженцы движения во многом не соглашались между собой, и организация длительных кампаний давалась им с заметным трудом. При этом большая часть населения продолжала относиться к их начинаниям равнодушно или откровенно враждебно.

Истоки разногласий и противоречий североамериканского патриотического движения лежали в иерархическом миропорядке XVIII века. Джон Адамс, будущий президент США и один из первых участников движения, был на собственном опыте знаком с той социальной обстановкой, в которой сложилась и действовала разъединенная патриотическая партия. Адамс, одаренный и амбициозный человек, родился в 1735 году в семье среднего достатка и всеми силами пытался пробиться в высшие круги общества. Он прикладывал много усилий, чтобы преодолеть сопротивление среды и утвердиться в жизни, не имея при этом скрытой опоры в виде богатства и социального статуса. Около 1765 года, как раз когда начался имперский кризис, ему наконец удалось добиться признания элиты. Затем он играл ключевую роль в организации сопротивления имперскому правительству в Бостоне, а затем и в других колониях. Но память о нелегком восхождении и неизбывное ощущение, что он остается чужим в этих кругах, никогда не покидали его.

После 1765 года иерархическое общество колоний породило в городах вдоль побережья разнородное патриотическое движение, состоявшее из групп, принадлежавших к разным социальным слоям. Джентльмены-патриоты в Нью-Йорке и Бостоне объединялись и общались с другими джентльменами, в то время как городские рабочие формировали параллельные движения снизу. Эти две группы часто ставили перед собой противоположные цели. Когда им все же удавалось объединиться, их сотрудничество обычно было стихийным и бессистемным. Еще сильнее дробили патриотическое движение кастовые границы. Чернокожие мужчины и женщины, порабощенные и свободные, не находили для себя места в движении против имперского правительства. Решение патриотов объединяться по кастовому признаку означало, что как минимум пятая часть населения колоний имела крайне мало причин присоединяться к ним.

Юные годы Джона Адамса предвосхитили те возможности и те трудности, с которыми предстояло столкнуться американскому патриотическому движению. Адамс был родом из фермерской семьи в Брэйнтри, тихом и неприметном городке к югу от Бостона. Его родители жили не бедно, но вряд ли могли рассчитывать на существенное улучшение своего состояния. Однако отец, Джон Адамс – старший, горячо надеялся, что его сын сможет занять более высокое положение в обществе. И его очень расстраивало, что Джон, казалось, не интересовался ничем, кроме игр, и целыми днями был готов только «бегать с обручем, играть в шарики, бросать кольца, бороться, плавать, кататься на коньках и, прежде всего… стрелять». Учеба, когда Джон вообще уделял ей внимание, не вызывала у него энтузиазма[45].

Будь Адамсы хорошо обеспечены и уверены в своем положении в обществе, отец, возможно, позволил бы Джону наслаждаться беззаботными днями детства. В памфлете «Мысли о воспитании» (1693), библии воспитания дворянских детей в XVIII веке, философ Джон Локк советовал родителям молодых джентльменов предоставлять своим мальчикам «полную свободу в их детских играх», а «что касается до их маленьких шалостей и каких-нибудь невинных штук, то все это следует позволять им делать без всяких стеснений». «Ребенок… сделает при таком настроении в три раза больше, чем сколько он сделал бы, занимаясь вдвое больше времени и с удвоенным трудом, но поневоле»[46], – утверждал он[47]. Этот беспечный настрой подразумевал: сколь бы мало полезного ни усвоили молодые джентльмены в школе, богатство и престиж семьи в любом случае приведут их к благополучной взрослой жизни.

Но Адамсы не имели такой роскоши, как унаследованное состояние. Джону Адамсу предстояло немало потрудиться, чтобы его заработать. В школе он познакомился с основами математики и естественных наук, научился читать античных авторов на греческом и латыни. Кроме того, он начал приобретать важные навыки светского поведения, которые должны были помочь ему войти в высшее общество. Он узнал, как входить в комнату и как поддерживать беседу согласно ритуализированным неписаным правилам модного общества XVIII века. Школьный учитель показал ему, как писать элегантные письма, адресованные людям разного положения, какого тона следует придерживаться и какие фразы выбирать для таких случаев. Затем в возрасте 15 лет, что примерно соответствовало среднему возрасту первокурсников в то время, Адамс поступил в Гарвард. Там, проводя вечера в бурных дискуссиях со сверстниками или собираясь с ними в клубах за выпивкой, он учился вести себя, как полагалось молодому джентльмену в кругу равных[48].

Через год после окончания колледжа Адамс решил стать юристом. Юриспруденция привлекала его в интеллектуальном отношении. Не менее важным было и то (Адамс все же не остался глух к урокам, которые старался преподать ему отец), что юриспруденция открывала проторенный путь к респектабельности даже тем, кто не имел денег или семейных связей. Тот, кто решал стать торговцем, владельцем лавки или хозяином мануфактуры, мог заработать солидное состояние. Но это требовало существенных начальных капиталовложений и было сопряжено с постоянными высокими рисками. Адвокатская практика, хотя и давала меньше шансов разбогатеть, была вполне респектабельной и относительно дешевой для начинающих. В XVIII веке она превратилась в квалифицированную профессию, представители которой создали закрытую гильдию для защиты от конкуренции[49].

Вскоре Адамс убедился, что сдерживающие социальные факторы середины XVIII века распространяются и на его успехи на юридическом поприще. Хотя приступить к юриспруденции было относительно легко, мобильность в рамках профессии оставалась такой же ограниченной, как и во всех остальных сферах жизни общества, к которому он принадлежал. Главы бостонской коллегии адвокатов в основном происходили из известных семей, к тому времени насчитывавших много поколений выдающихся предков. Осенью 1758 года, закончив учиться на юриста, Адамс обнаружил, что в Бостоне кроме него есть «десятки молодых адвокатов», находящихся в похожей ситуации, и пришел к выводу, что он «не в лучшем положении, чтобы конкурировать с большинством из них». Ему не пришлось долго ждать подтверждения своих опасений. Вскоре после переезда в Бостон Адамс отправился на встречу с Бенджамином Пратом, одним из ведущих юристов города. Тот прямо заявил молодому адвокату: «Никто в этой стране ничего не слышал о вас. Поэтому никто не может сказать ничего в вашу пользу, разве что понаслышке»[50].

Но, пройдя такой долгий путь, Адамс не собирался довольствоваться второстепенной ролью, которую отводили ему Прат и подобные. Он отправился на встречу с другим светилом бостонской адвокатуры, Джереми Гридли, чтобы получить его благословение. Эта встреча прошла значительно лучше, чем встреча с Пратом. Гридли дал ему несколько покровительственных советов – в частности, порекомендовал избегать «ранней женитьбы», которая могла помешать его карьере. Но он также предложил помощь. «Я порекомендую вас суду», – заверил он Адамса. Прошло чуть больше недели, и он действительно выполнил обещание[51].

За следующие два года благодаря поручительству Гридли и собственной усердной работе Адамс постепенно занял заметное место в юридическом сообществе Бостона. Дело продвигалось не быстро: чтобы набрать практику, он раз за разом обходил местные суды и брался за мелкие имущественные тяжбы, связанные с долгами и наследством. Это была скучная работа с минимальными шансами на серьезный успех. Адамс впадал в раздражение и изводил себя самокритикой. «Я продвигаюсь на ощупь во тьме неизвестности», – жаловался он, раздосадованный тем, что никак не может заполучить крупное дело, которое принесло бы ему большие деньги и громкую славу. Два года спустя он все так же беспощадно бранил себя за неудачи. Несмотря на частые пробуждения до рассвета, он писал: «Я все еще не научился должным образом использовать свое время. По большей части я дремлю и без толку слоняюсь»[52]. Адамс излишне сгущал краски, но постоянное ощущение неудачи отражало вполне реальные препятствия, с которыми он столкнулся на своем профессиональном пути.