Полководцы Древней Руси

и Ростислава ожидает он.

Наместник византийский приглашён.

Про этот пир узнает целый мир.

Столы ломились, яств не сосчитать.

За Ростислава тост решил поднять.

От своей чаши половину он

отпил, другую дал ему. Ногтём

до края чаши прикоснулся, яд

упал и растворился. Он и рад.

И ровно через восемь долгих дней

пал Ростислав от пира у друзей.

Владимир вопрошает у отца:

стратигу надо ль гнева бояться,

ведь он за здравье чашу поднимал,

а смерть своего гостя замышлял?

«Когда ты станешь князем, то поймёшь,

что одной честью власть не сбережёшь.

Душевные мучения свои

при выборе пути благослови.

Власть любит тех, кто без оглядки враз

поступится и честью среди нас.

Ей с простодушием не по пути,

и искренность не станет с ней идти…

А может, Бог уж Ростислава звал», –

вот так ему отец его сказал.

Второй урок был труден и тяжёл,

но он его запомнил и обрёл…

Глава 8. Князь ростово-суздальский

Тринадцать лет Владимиру. «Пора

на кня́женье, – сказал отец с утра. –

В Тьмутаракани снова Глеб сидит.

Всеслав на наши земли всё глядит.

Да, молод ты. И я когда-то был.

Но всех нас опыт горький закалил.

А мягкость сердца войны уберут.

Сопротивляться им – напрасный труд».

Дружину дал и проводил в поход.

Владимир продвигается вперёд.

Когда селенья кончились, то мох

был ложем им с седлом, а в помощь – Бог.

Потом и земли вятичей пошли.

Предупреждал ведь Всеволод его

не обижать в тех землях никого.

Владимир, от рожденья справедлив,

одёргивал дружину: мол, не злись.

Обидишь – и зарежут ночью вмиг.

Владимир был послушный ученик,

да и сама учила его жизнь.

Перед дорогой Всеволод учил,

что главное – дружину собирать,

с которою потом и воевать.

А как собрать, того не говорил.

Полк вятичей, дружину ростовчан –

такой наказ отцом ему был дан.

Детей боярских начал приглашать

да их в свою дружину зазывать.

Не смог он никого уговорить.

Боярин подсказал ему, как быть:

«Добычи десятину обещай,

врагов на разграбление отдай…»

Хоть этим можно ненависть разжечь,

но ведь дружину надо собирать.

Приходится ему пообещать

всё то, о чём зашла когда-то речь.

Теперь ему есть чем народ привлечь,

и с тысяцким он вновь заводит речь.

Так постепенно жёсткость он обрёл.

Дружину ведь, как надобно, привёл.

Князь за Софию звал их отомстить,

за Новгород. Но, пусть Господь простит,

ведь люди их не видели вовек.

За что-то должен драться человек…

Что им Всеслав? Он близких не убил.

Владимир всех людей уговорил

рассказывать, что половец богат,

что можно поживиться там стократ…

И вот зима суровая идёт.

Впервые Мономах в поход ведёт.

Уже не мальчик он и не к валам

ко Змиевым – на битву едет сам.

Он мог ли знать в четырнадцать-то лет,

что у войны конца на свете нет,

что много битв ему готовит век?

Вот набирает конь его разбег.

Когда проехали мимо села,

где рать его буянить начала,

он воеводе строго приказал,

чтобы своих никто не обижал…

А вот и Минск является на свет.

В шатре он у отца. Идёт совет.

Решили срочно город брать на щит.

Так Святослав сурово говорит.

Деревья валят, создают таран –

и город пал, толпою обуян,

и начался невиданный разбой.

Князь – к воинам. Повсюду плач и вой.

«Князь, – тысяцкий сказал, – сейчас их час.

Тебе – победа, это же – для нас…»

И больно от того, что люди бьют

друг друга и наживу прочь несут…

Что делать? Чем ещё людей привлечь,

а надо воевать… И эта сечь,

и всё, что после следовало, он

сумел принять как воинства закон.

Жизнь рушила совсем добро начал.

Характер и менялся, и крепчал.

И вновь Всеслав летит, чтобы отбить.

Не его час. И так тому и быть.

Считался чародеем средь людей.

И с поля боя скрылся всех быстрей.

Разгром был полный. Полегло людей

бесчисленно. С добычею своей

все ехали домой, ему несли

то кубок, то оружие, и он,

сим зрелищем в тот миг заворожён,

враз принял все сокровища земли,

отобранные с ходу в том бою.

Сомнений я его не утаю.

А всё ж пьянит победа до краёв,

и сердце ошалевшее поёт…

Глава 9. Предательство Всеслава и Гита

Бороться больше не хватает сил.

И вот Всеслав пощаду запросил.

Сказал: «Смоленск не нужен больше мне».

Всех Ярославовичей он вполне

уверить хочет, что он стал иным.

И те, конечно, согласились с ним.

Клянётся всё вернуть и дружно жить,

по-прежнему, по-доброму дружить…

Туда-сюда послы, чтоб договор

о мире заключили с этих пор.

И наконец решили на Днепре,

под Оршей, встретиться и на заре

всё это дело миром завершить.

Но Святослав никак не мог решить:

всё воевать хотел да воевать.

Но начали все люди уставать

от войн и передряг… Назначен день

переговоров. В завершенье крест

целуют Всеволод и Святослав. Окрест

молва идёт. Но ведь Всеславу лень

проверить всё. Доверился он зря.

Владимиру пред этим говорят

не кто-нибудь, а сам отец – сулят

предать Всеслава, лишь взойдёт заря.

Не спал Владимир, потрясённый, ночь.

И разобраться сможет ль кто помочь –

крест целовать и клясться, чтоб предать?

Как можно крест так нагло подставлять?

И если уж крестом не дорожить,

то с чем тогда нам остаётся жить?

Наутро все на берегу стоят,

на берег, что напротив, все глядят.

Вот подъезжает к берегу Всеслав,

в ладью садится, прямо к ним плывёт.

Он с сыновьями сразу подойдёт

туда, где Всеволод и Святослав.

Сам Изяслав в шатёр зовёт его.

Он не подозревает ничего.

Их спеленали, к Киеву везут,

а там уж в по́рубе их воины ждут.

Владимир Киев с детства полюбил,

до вечера по улицам бродил.

Он радовал церквями, и народ

приветливый в те годы там живёт.

Но смутно на душе. Седлав коня,

в Печеры мчится нынче среди дня.

В монастыре бы обрести покой.

Поможет же Антоний пусть святой.

Антоний возмущён, что Изяслав,

клятвопреступником невольно став,

такое с братом совершить посмел.

Конечно, он судить о том не смел,

невольные упрёки не сдержал.

Владимир Изяслава оправдал,

сказав, что не один ведь он вершил

сей суд. Иной и вправду согрешил.

Антоний отвечает: «Изяслав

всему виной. Даётся много прав,

но только ведь и спрос совсем иной,

раз он распоряжается страной».

Чем кончится борьба монастыря,

не знал Владимир, честно говоря.

Но смутно понимал, что не к добру

здесь всё, происходящее в миру…

Взрослел Владимир, мыслями смущён.

Он поведеньем князя возмущён.

Отцу свои сомнения несёт.

А у него Исаак-купец ведёт

про Англию свой разговор сейчас.

О многом говорит его рассказ.

Король Гарольд ведь в монастырь жену

отвёз, а сам завёл ещё одну.

Дочь Гита да ещё и сыновья

по матери грустят, и, не тая,

Исаак об этой девочке рассказ

заводит увлекательный тотчас.

Умнее и смышлёней её нет.

Владимир этот слушает сюжет,

невольно увлечён. Не знает он,

что шесть лет пролетит – и обручён

он будет с нею, больше тридцати

лет об руку придётся им пройти

и чашу радости и скорби им

испить по жизни выпадет двоим…

Неведом нам Фортуны поворот.

Никто не знает, что нас дальше ждёт.

Внимательно он слушает рассказ,

который ему вспомнится не раз…

Глава 10. Бунт и освобождение Всеслава

Исполнилось четырнадцать лишь лет,

а матери в живых на свете нет.

Владимир очень долго горевал.

Жестокий мир давно его уж ждал

и втягивал и в алчность, и в борьбу,

и горько перекраивал судьбу.

Он в Киеве всю зиму прогостил

и уж к себе собраться он решил,

как половцы отправились в поход.

Всё, что у них отобрано, зовёт.

Им хочется назад отвоевать

и за Всеслава русам надавать.

Все знали, что, дружины распустив,

у родственников в Киеве гостив,

едва ли устоят все против них.

Азарт борьбы в их душах не затих.

Ждёт тысяча шестьдесят седьмой год.

По осени вдруг к половцам идёт

процессия, ведь Всеволод – вдовец.

Недопустимо это, наконец.

И это обещало долгий мир.

Приехала невеста, славный пир.

Крестили её, Анной нарекли.

Владимир понимал, что не могли

оставить люди князя без жены.

И всё ж воспоминания больны.

И дочери враз стали бунтовать,

покоя Всеволоду не давать.

Прорвались половцы. Раздался вой:

«Так вот каков он, мир хвалёный твой?»

Но не донские половцы пришли,

а те, что лишь поодаль, близ земли.

Князь Шарукан сжигает всё дотла.

А значит, отвечать пришла пора.

И рати быстро двинулись на юг,

покрепче затянув ремни подпруг.

Подходят к речке Альте. Берег тот

покрыли половцы, не сосчитать.

Конечно же, явились побеждать.

И вот опять в шатре совет идёт.

И предлагает Изяслав уйти,

чтоб силы подсобрать и обрести.

А Святослав решает наступать.

Легко же Изяславу отступать:

не его земли так жестоко жгут

и не его людей в полон ведут.

А Всеволод спокойный прежде был,

сейчас же удила́ он закусил:

«Нет сил, чтобы их завтра победить.

Тогда давайте ночью станем бить.

Костры палите, обмануть врагов

сумеем, к переправе ход готов,

ведь пересохла вроде бы река…»

Сперва была победа так близка.

Чем глубже продвигаются вперёд,

тем более их оторопь берёт.

Конца и края не видать войскам.

И до восхода повернул князь сам.

Нет, не преследовали. Но взошёл рассвет,

увидели, что половцы вослед

идут. И тут рассыпались войска.

До Киева дорога неблизка.

И там смутьяны говорят: «Всеслав

смог победить бы. Только нету прав».

Монах Печерский громко говорил,

что половцами Бог их наводнил

за все грехи. А как искупят их,

так вспомнят все про Бога в тот же миг.

На вече созывает всех народ.

А там уже разброд вовсю идёт:

«Рабами все мы стали у господ.

Пора менять всё это. Слышь, народ?»

Епископ ими ведь растерзан был.

До старости Владимир не забыл.

Игрушкой черни Киев стал в те дни.

Попробуй-ка её угомони!

Двор княжеский котлом кипящим стал,

ведь слушаться там каждый перестал.

Вот так Владимир уж в пятнадцать лет

сумел понять – врага страшнее нет,

чем этот взбунтовавшийся народ,

готовый извести под корень род.

Советуют Всеслава умертвить.

Не смеет Изяслав его убить.

Всеслава тут освободил народ,

его он в княжеский дворец несёт…

А Изяслав и Всеволод тотчас,

забрав детей, из города все враз.

Глава 11. Конец киевской смуты

С дружиною к Ростову он идёт.

Но, лица в Киеве припомнив вдруг,

не задевает никого вокруг,

а только мирный разговор ведёт.

Он понял, что до крайности людей

не надо доводить. Порой злодей

проснётся в каждом, и не удержать.

Чтоб над своею жизнью не дрожать,

по землям вятичей с улыбкой он

проходит. На него со всех сторон

те возбуждённо смотрят, но молчат

и ссоры затевать с ним не хотят.

Старинною деревней проходя,

волхвов увидел. Смерти предают

сожжением. Эх, наказать бы тут,

душеспасение средь них ведя,

но неизвестно, кто ещё в лесах,

забыв и почитание, и страх,

путь пресечёт к Ростову здесь в ночи.

А потому Владимир и молчит.

И лишь в Ростове, на засов закрыв

ворота, страх в душе он усмирил.

И потекли в заботе и мольбе

дни, словно дело он искал себе.

Расширил пашню, собирает дань.

Судил людей. Подспудно, как ни глянь,

да вспомнит Киев и былой поход.

И сердце беспокойное замрёт.

Плоды от междукняжеской игры,

то битвы, то широкие пиры,

интриги Святослава… Видит Бог,

никак он позабыть это не мог.

И беспокойство – как теперь отец?

Приехал из Чернигова гонец

и рассказал, что в Польшу Изяслав,

взяв сыновей, поспешно поскакал.

Всеслав на Киеве вдруг князем стал.

А Всеволод туда, где Святослав,

в Чернигов. Снова половцы идут.

Они всегда приходят, хоть не ждут.

К Чернигову всё ближе Шарукан.

И вот выходит Святослав к войскам

и говорит: «Прогоним иль умрём».

И победили половцев тем днём.

Внимательно Владимир слушал речь.

И вспоминались и былая сечь,

восторг, когда бежит противник вон.

Забыл про боль и стоны боя он.

А про Всеслава люди говорят,

что Богом эти чудеса творят.

Из по́руба его освободил

и Киевом великим наградил.

Вдруг к маю вновь к Владимиру гонец.

Вернулся Изяслав наш наконец

вновь в Киев. Оказалось, войско он

с поляками привёл. Со всех сторон

готовятся все к битве. А Всеслав

бросает, в Полоцк снова он бежит,

предчувствие в душе его дрожит,

что предадут, лишат его всех прав.

И киевляне провели совет.

Гонцов они в Чернигов спешно шлют

и Святослава с Всеволодом тут

упрашивают – как избегнуть бед?

Как Изяслава снова убедить,

чтобы не стал он войско приводить?

Откроют, мол, ворота, повинясь,

пусть снова в Киеве сей правит князь.

И братья слово заступить дают.

И Всеволода киевляне чтут.

И с ними согласился Изяслав –

без войска он, смирив свой гордый нрав,

до Киева идёт. Мстислава он

послал вперёд. А тот уж свой закон

там учредил, казнил людей сперва,

недобрые он говорил слова.

А после уж пошёл он по дворам:

то, что украдено, вернуть пора.

И взвыли киевляне. На поклон

все к Изяславу. Милостив ведь он,

сел на свой стол, всех ляхов распустил

да на Всеслава войско снарядил.

А тот разбит, к корелам он ушёл.

Да, видно, там судьбу свою нашёл.

И снова начинается делёж.

Сын Изяслава нынче в Полоцк вхож.

Престол же новгородский кто займёт?

И Изяслав гонца в Ростов вдруг шлёт…

Глава 12. Смоленский князь

С гонцом пришла записка от отца,

но, правда, ей совсем не верится.

Он, самый младший братец среди всех,

Смоленск получит вовсе без помех.

Схватились Изяслав и Святослав,

не сговорились. Всеволод был прав,

что своего им сына предложил,

он тих был, никому не насолил.

А Новгород теперь получит Глеб.

Владимир торжествует больше всех.

Но ничего своим не говорит,

а собираться в путь скорей велит.

Перед отъездом обошёл Ростов.

Отсюда он в поход когда-то шёл.

Два года он в Ростове отсидел.

Немного совершил он добрых дел.

А имя на Руси уже звучит,

хоть он пока ещё не знаменит.

Он понял, что без войн, да и без битв

не каждый нынче будет знаменит.

Ни Ростислава, ни Всеслава нет.

Всех этих крикунов пропал и след.

Ростовский лес к смоленскому столу

несёт, и не во сне, а наяву…

И всё же мучит мысль: кому Ростов

и Суздаль дальше здесь передадут?

А ноги уж вперёд его несут.

Его смоленский ожидает стол.

Оброс хозяйством и богатством он.

И слуги, обступив со всех сторон,

походное добро его хранят

и в путь далёкий тропочку торят.

Под Киевом встречается отец,

передаёт все вести наконец.

На Новгород Всеслав опять напал,

да Глеб ему отпор достойный дал.

Мстислав внезапно в Полоцке погиб,

но Святополк сей город не отбил,

лишь третий Изяславич, Ярополк,

прогнал Всеслава, мчится со всех ног.

…Три брата в светлой горнице сидят,

с надеждой на Владимира глядят.

«Пора тебе сесть на смоленский стол, –

такие Изяслав слова нашёл. –

Хоть молод ты, но крепкий властелин.

Блюди его, суди и управляй…»

А Мономаху слышится: «Мол, знай,

из распрей выбран нынче ты один».

А потому, что Всеволод и брат

их Святослав на Изяслава рад

катить все бочки. Потому он вбил

меж ними кол, Смоленск препоручил

не детям Святослава, а ему,

спокойному меж ними, по уму

негромкому, невздорному. Но кол

до сердца Святослава всё ж дошёл…

Нет, неспокойно в Киеве. Народ

бурлит да всё о князе речь ведёт.

А вечером вдруг сообщил отец,

что холм ему подарен наконец,

что дом он возведёт и церковь там.

Так исподволь, путём, незримым нам,

внедряется в столицу он пока.

У планов его воля далека.

Наутро, даже не раскрыв возов,

в Смоленск Владимир выехать готов.

Семидесятый завершался год.

В лесах же возбуждение идёт,

волхвов все слушают, князьям грозят.

Как прежде, задевать-то их нельзя.

Уж к вечеру в Смоленск он прибывал.

Огромный храм Успения сиял.

«Жив буду – каменный отстрою храм».

А колокольный звон по вечерам

всем отбивал, что новый князь пришёл,

чтобы возглавил этот он престол.

Проблемы обступили поутру.

Не платят дани, бродят на юру.

Своих людей повсюду он послал,

судить их справедливо обязал…

Прав был отец, что дал Смоленск ему.

На берегу Днепра он, с высоты

всё слышно, что в стране – дела, мечты,

шли караваны. Правил по уму.

Всех мимо проходящих приглашал

и во дворце о жизни расспрошал.

Узнал, что у отца трое детей

от полоцкой жены растут своей…

Глава 13. Первые святые и «„Русская Правда“»

Вот наступает 71-й год.

Вновь в Киев Изяслав его зовёт.

Владимир думал: новый ли поход?

Не ведал то, что в Киеве всех ждёт.

Но по другой причине всех зовут:

провозглашения святыми ждут

Бориса с Глебом. В каждой из церквей

святые есть, что силою своей

помолятся, да и совет дадут,

и чудеса для церкви совершат.

И в православной церкви каждый рад,

чтобы святые появились тут.

Печерские монахи так их чтут,

о Глебе и Борисе речь ведут.

Противился им грек-митрополит.

Такие речи он им говорит:

мол, Николай Угодник есть у всех,

святителей припомнить нам не грех.

Но, чтобы статус церкви повышать,

пора и нам святых провозглашать.

А Феодосий прямо говорит,

что это с богачами примирит

простых людей, что недовольны всем.

Да мало ли здесь, на Руси, проблем!

У Ярославовичей – свой резон.

Ведь Изяслав, стол укрепляет он.

А Святослава у Печерских ждут.

Ревнитель православья тут как тут…

А Всеволод, используя их всех,

для первенца старается, утех

сомнительных бежит. Владимир – с ним,

отцом по жизни трепетно храним.

И всё же Всеволод успел сказать,

что «Правду Русскую» пора им утверждать.

А рано утром мощи понесли.

Митрополит Георгий, Бог велит,

ниц падает, провозглашая их

в высоком ранге избранных святых…

И вновь весь род собрался за столом.

Владимир уж ничем не удивлён,

завидуют и ненавидят все.

За киевский престол во всей красе

готовы драться до скончанья сил.

И каждый здесь о «Правде» говорил.

Тогда-то вот Владимир и узнал,

что каждый князь при этом замышлял.

За каждое из отступлений – штраф,

и, что ни делай, только князь и прав.

За всё ведь гривны следует платить.

Пора такой закон установить.

И всё бы ничего, но первых слов

довольно, чтобы завязался спор.

Князей перечисляют – Изяслав,

а после Всеволод, не Святослав.

Так Изяслав ведь Святославу мстил

за то, что вечно воду тот мутил.

И вправду, Всеволод со старшим был,

когда свои он ноги уносил

из Киева, с ним вместе воевал…

Хоть Святослав внутри и бушевал,

но виду не подал. Владимир сам

всё понял. Совершились чудеса.

Второго третий смело оттеснил

и сыну тем дорогу проторил…

А «Правду» утвердили, собирать

стал Изяслав да на Волынь всю рать.

Дружину он Владимира забрал,

но самому вернуться наказал

в Смоленск и пуще золота беречь.

Прощаясь, говорит Владимир речь

дружине: «От борьбы не уходить

и зря за Изяслава не губить

людей». И всем понятен сей наказ.

Меняли киевских князей не раз.

А князю без дружины – никуда,

какие ни промчались бы года.

И битвы разразились наконец.

Но вот примчался осенью гонец.

Велят Смоленск поспешно оставлять,

стол княжеский волынский принимать.

«Спокойный нужен там и смелый князь,

к которому не приставала грязь», –

сам пишет Изяслав. Ему в ответ

Владимир собирается чуть свет.

Владимир ведь его Волынский ждёт.

То третий стол, который он займёт.

Пока ему, как никому, везёт.

А год уж девятнадцатый идёт…

Глава 14. Волынский князь

Нов, труден был для князя этот путь,

опасен – и про то не позабудь.

Дружинников-то нет и тридцати,

что с ним в путь собираются идти.

Да ведь и сборы надо отличать.

Сюда собрался споро, как на рать.

В Ростове и Смоленске жить хотел

и долго княжить. Дал Господь предел.

А половцы ведь весь их путь блюдут

и довели до Берестья. А тут

отстали. Нет домов. Черным-черно.

А люди все попрятались давно.

Немного дней – и вот уж стольный град.

Владимир этому был очень рад.

В хоромах, где бывал и Ростислав,

наш юный князь спокойно проживал.

Да, никому здесь не хотелось жить.

Сплошные войны. Чем тут дорожить?

Зато пришла его дружина враз

и завела про Берестье рассказ.

Велел сей край утишить Изяслав.

А это значит, коль Владимир прав,

дружину надо срочно расширять

и силами поспешно укреплять.

По городам Владимир едет сам,

рассказами прельщает: «Дам я вам

всё, что хотите. Ведь не век здесь быть,

высокие дела начнём вершить»…

А осенью, уж 72-й год,

вдруг Перемышль внезапно он берёт.

Заставы ставит, укрепляет власть.

Заботы у него в то время всласть…

А в это время в Киеве опять

вскипела смута, надо понимать.

Боялся своих братьев Изяслав.

А оттого, конечно, был неправ,

но ко Всеславу он гонцов послал…

А Святослав того и ожидал.

Но медлит Всеволод. Он не борец.

Но у Всеслава уж почти гонец.

А вдруг договорятся поделить

и их от всякой власти отстранить?

Смоленск с Ростовом могут отобрать.

И поздно собирать уж будет рать…

И Святослав коварен. Может он,

презрев родства и крови сам закон,

с Переяславля Всеволода гнать.

Своих сынов пора на стол сажать…

А выйдет всё, так станет он вторым.

И Всеволод соединился с ним.

Идут на Киев. Запер Изяслав

ворота. А мятеж, всегда он прав,

и Изяслав сдаётся. Как ушёл,

так сразу занял Святослав престол.

Владимиру приказ – в Берестье быть,

чтоб Изяслава вон препроводить…

Подъехали в один почти что час.

Владимир с уважением припас

слова для Изяслава. Тот корить

стал своих братьев, горько говорить…

Без жалости тот слушал. Видит Бог,

уж если ты свой разум не сберёг,

уж если власть нет силы удержать,

так лучше по-хорошему отдать.

За помощью враз в Польшу едет он.

Но новости летят со всех сторон,

что Болеслав даёт ему отказ.

Княгине лишь с детьми приют он даст.

В Германию он к Генриху пошёл.

Дарами в нём союзника нашёл.

Но Святослав об этом вдруг узнал.

Ещё богаче он дары послал.

У Генриха и так полно проблем,

чтоб мог он покровительствовать тем,

кто Святославу гордому вредит.

Выносит Изяславу он вердикт.

А папа Римский Генриху ведь враг.

«Ну что ж, – решает Изяслав, – пусть так,

туда поеду, так тому и быть.

Ведь надо покровителя добыть».

Владимира на Пасху ведь зовёт

отец в Переяславль. И тот идёт.

Ему исполнилось уж двадцать лет.

Пора ему с отцом держать совет,

чтоб выяснить, какие там дела.

Судьба благоволила, как могла.

А ныне ожидает что его?