Разрешаю ненавидеть

Возвращаюсь, протягиваю девушке предмет одежды. Наши пальцы на секунду соприкасаются – её прохладные и мои горячие. Дверь закрывается.

Жду Ярославу из душа и всеми правдами и неправдами гоню от себя вновь появившиеся мысли о том, что она буквально за стенкой сейчас абсолютно голая. В моей ванной, в моей квартире. Жаль, не в моих руках… Бля-я-я, заткнись уже, тупой похотливый мозг. Заменяю одни размышления на другие: фактически я признался ей в любви и явно ее шокировал или даже напугал. Правда, схитрил, сказал, что чувства остались со мной потом на годы. Ничего не упомянул про настоящее, потому что мне показалось, что при таком раскладе ее в моей квартире бы уже не было. Или как она вообще эту фразу сама-то восприняла?

Когда Ярослава возвращается в гостиную, вижу, что моя футболка полностью закрыла ее шорты, хотя я вижу очертания их резинки, и выглядит это так, как будто она только в футболке. Моей. И больше ни в чем. Как в излюбленных фантазиях. Еще и эти её голые ноги – стройные, с молочно-белой кожей в свете ламп.

Красиво. Правильно. И да, ровно так, как я всегда себе представлял.

Кажется, я слишком очевидно пялюсь на ее ножки. Буквально заставляю себя остановиться и отвести взгляд. Потому что Яра и так в абсолютном смущении – щеки розовые, пальчики теребят край футболки. Нужно быть осторожным.

Она откашливается, садится уже на диван, но по другую сторону от меня. А потом первая говорит тихо и неуверенно:

– Продолжишь?

Залипаю на ее губах. Сам провожу по своим языком, испытывая какое-то фантомное чувство. Вижу, как она прослеживает за этим моим действием глазами и сразу же отводит взгляд.

– Я там еще раз чайник поставил, – начинаю я.

– Акимов! – она закатывает глаза.

– Понял-принял, чай у нас больше не в фаворе пока.

Готов поклясться, что уголок ее губ дергается в подобии улыбки. Но возможно, мне просто кажется.

Вздыхаю, чё тянуть кота за… м-м-м… хвост. Надо начинать.

Вспоминаю все, что случилось со мной когда-то.

У меня в пятнадцать лет на Ярославе буквально крыша поехала. Я и не думал, что так бывает. Да и откуда это понимание у мелкого пацана? Что один раз посмотришь на девчонку – и сразу такое. Меня к ней момеиалтно магнитом притянуло, благо, я не был робким парнем и пошел знакомиться. Девчонка смущалась, краснела, и в голове у меня то и дело вспыхивал вопрос: че это я вообще делаю? Мне меньше чем через четыре месяца шестнадцать, летом у меня уже случился секс, да и с девчонкой постарше, между прочим. И я вот прям на серьезных щах сижу и залипаю на четырнадцатилетку? Рили? Мне вот прям совсем заняться нечем?

Еще и парни, придурки, решили надо мной поугорать, потому что я подсел к Ярославе, но заткнул я их быстро. Видел, что Мон вообще не догоняет, чё это со мной такое происходит. Но он как-то умудрился сдержаться, а Ромычу просто как всегда все было пофиг. И не то чтобы мне было важно их мнение – мы не прям были друзьями, так, с ними я просто чуть больше общался в школе, чем с остальными. И то просто потому что мы учились в одном классе.

Прошел день, два, но ниоткуда появившиеся чувства не уходили. У меня кровь закипала, когда я видел Барби. Мозги плавились. Она еще такая печальная ходила, отстраненная. Мне хотелось ее развеселить, как-то подбодрить. Разобраться, если вдруг ее кто-то обижает.

Просто не догонял, как к ней подступиться. Маленькая она еще. Хоть у нас и был всего год разницы, я понимал, что ментально все-таки как будто старше и опытнее. То, что с ней надо быть овер аккуратным, даже для меня, тупого пятнадцатилетнего пацана, было максимально прозрачным.

Еще эта бесящая девчонка по фамилии Каргина – Ярослава с ней, как оказалось, в одном классе училась – меня достала. Тошнило от нее натурально. Она когда ко мне ближе подходила, я видел только комки туши на её ресницах и плохо размазанный крем на лице. Ну не нравилась она мне – навязчивая и не очень симпатичная. Игнорировал, даже грубил, но той все равно было пофиг. Она как будто не замечала.

Может, за это мне карма и прилетела? Я не замечал эту Вику, а Ярослава не замечала меня. Сторонилась немного, опасалась. И в силу моего небольшого опыта я просто не знал, как с ней себя вести. Она разительно отличалась от всех девчонок, с которыми я общался и которых знал.

Докатился до того, что через четыре дня мучений пошел поговорить с матерью. Только потому что знал, что с отцом они были вместе со школы. И мне хотелось понять, как там вообще все развивалось. Я бы поговорил, конечно, со своим старшим братом. Но тот нас всех бросил. Свалил в другую страну, даже не предупредив.

У нас с Мирославом, моим братом, разница в семь лет. Когда ему было десять, а мне всего три, наш отец погиб. Как-то вечером, возвращаясь с работы, защитил кого-то от уродов и получил ножевое. До больницы его не довезли. В итоге нас с матерью и братом забрал к себе дед. Насколько мне известно, он долго не общался с нашей мамой, потому что был против ее брака с отцом. Но после его смерти не отвернулся.

В целом, дед был с придурью, конечно. Но со мной он общался крайне мало. Когда меня увлёк хоккей лет в пять, он меня поддержал. И в целом все. Я жил как хотел, а Мирный просто волосы на себе рвал. И твердил, что с дедом невозможно, что он больной и неадекватный абсолютно. Что по нему дурдом плачет. Был и в курсе того, что мать деда тоже боится, но терпит. Самые близкие отношения в семье у меня были с братом. Мать предпочитала отмалчиваться и ушла глубоко в себя после смерти отца. Так и не вышла больше замуж. Хотя прошло на тот момент уже двенадцать лет после его смерти. Мирный папу помнил и восхищался им, чем, естественно, выбешивал деда. Я же не помнил отца вообще. Даже образ в голове не возникал – только с фоток мог воспроизвести.

Не знал прям всех подробностей отвратных отношений деда с Мирным. Улавливал, что брату выставляются определенные требования, но он уходит в протест. Со мной дед вообще не общался, а брат меня особо в эти дела старался не посвящать. Наверное, типа оберегал. Зато вечно мне твердил, что надо мне иметь свою башку на плечах и не слушаться деда. И если у меня что-то случится или будет что обсудить – идти к брату в первую очередь.

Я бы, блин, так и сделал, если бы он нас всех не киданул. Укатил в Канаду с девушкой своей новоиспеченной и поставил нас просто перед фактом. Я был обижен, даже разговаривать с ним перестал, на звонки и сообщения не реагировал.

А вот дед внезапно переключился на мое воспитание…

Кажется, я его устраивал. Меня интересовал хоккей, а дед хотел, чтобы я добился в этом виде спорта максимальных успехов. Чтобы мной можно было кичиться. Когда меня определили в команду юниоров, он был явно горд, не скрывал этого. Даже похвалил меня. Я воодушевился, конечно. Мне хотелось поделиться этим с братом, да и вообще сказать, что дед нормальным оказался. Но я всё еще дулся на Мирного.

Деду было важно, чтобы все окружающие исполняли его условия и требования. Ко мне было одно – отдавать всего себя хоккею, чтобы он был на первом месте и ничего другое. На мою учебу ему было насрать. Он столько бабла отваливал моей школе, что я там был местным божком. Это в пятнадцать-то лет!

Короче, хоккей жил в моей башке на первом месте ровно до появления Ярославы.

И это, как оказалось, изменило все.

Я же когда к маме тогда пошел за советом, как мне с такой девчонкой себя вести, особо ничего не добился. Она просто порекомендовала мне быть мужчиной, ухаживать, не обижать. Узнать, когда у Ярославы день рождения, понять, что она любит, попробовать проводить домой. Защищать, если потребуется. Ниснго интересного. Всё, вроде бы, и так очевидно.

Ну, ладно с проводить домой – норм идея, можно попробовать. Но мне все равно хотелось узнать мнение брата, и я сдерживал себя как мог, только бы ему не звонить. И не отвечать на его звонки тоже.

В тот же вечер, после разговора с матерью, меня позвал к себе дед в кабинет. Кажется, вообще в первый раз.

– Саша, ты, кажется, не выполняешь мои условия.

Он был явно недоволен, а я сидел напротив и хмурился, не понимал.

– Что еще за девка у тебя в голове? Она тебе нравится?

Я сначала стушевался – видимо, дед услышал наш разговор с матерью. Но потом решил быть честным. Знал, что он такую черту характера ценил.

– Нравится, – сказал я даже с каким-то вызовом.

– Раз нравится – поимей и забудь.

Кажется, я понял выражение «потерять дар речи». В моменте. О чем это он вообще?

– Ей же четырнадцать, – еле выдавил из себя эту фразу.

– Ну, если ты таким моралистом растешь, значит, поимей кого-нибудь постарше, а об этой девке забудь.

– Но дед…

– Бабы грязи под нашими ногтями не стоят, Саша. Это люди второго сорта. А ты еще вздумал увиваться за ними? В ноженьки кланяться?

– Но как ты можешь говорить так? А моя мама…

– В этой бабе хорошо одно – что она родила двух мужиков. Всё. Ты в силу возраста мало что понимаешь, Саша. Но я тебе все объясню. Давай начнем с того, что твой родной брат тебя и мать бросил ради кого? Правильно, ради девки. Она его пальцем поманила, жопой вильнула – и он нас всех предал. И ему глубоко на тебя наплевать. Хочешь скажу, почему я это знаю? Я ведь предлагал ему тебя забрать – ведь было бы здорово поехать с ними в Канаду, правда? Заняться там тем же хоккеем…

Я просто кивнул на автомате.

– Но он знаешь что мне сказал? Что его баба будет против. А он не хочет ей перечить. Видишь как, Саш? Мокрощелка, с которой он провстречался чуть больше месяца, оказалась для него важнее родного брата. Он тебя предал, Саша. Я, конечно, не хотел тебе все карты раскрывать, знал, что это тебя только расстроит.

Меня как будто по башке чем-то ударили.

– И она его предаст, Саш. Это для той бабы просто хороший шанс свалить из неблагополучной семьи. Я и это уточнял. А эта девка, которая тебе понравилась, думаешь, лучше? Она еще себя покажет, я гарантирую. Помни, что хоккей у тебя должен быть на первом месте.

В итоге я получил лекцию о том, что весь женский пол – зло. Я и чувствовал, что не может быть всё ровно так, как он говорит, что все люди разные. Но и здравое зерно как будто бы тоже видел…

Откуда ж мне было знать, что его слова подтвердятся уже на следующий день и что Ярослава меня сдаст в моменте. Что это я заходил в учительскую и исправлял оценки. Она могла бы сначала найти меня и предупредить, я бы всё замял быстро. Но, как поговаривали, сдала меня с потрохами сразу, даже не раздумывая. И похер мне было на исключение из школы, на выговор. Потому что никто не рискнул бы здоровьем такие манипуляции со мной производить из-за влияния деда. Зато вот мой тренер встал рогом и не допустил меня к первой юниорской игре. Я даже на скамейке запасных не посидел. Меня в целом в комплекс не пустили.

Помню дичайшее разочарование в глазах деда. Помню, как он меня послал – «поплачься в юбку матери, щенок». Типа только на это я и гожусь. Игнорировал меня, не хотел решать вопрос с выговором и возможным исключением. И ему было посрать, что это был для меня пинок из хоккея. Я мучался, страдал и понимал, что по факту всему виной эта чертова Ярослава. Дед, получается, был прав?

Через три дня он сжалился и обещал решить все вопросы, если я возьмусь за голову. И вообще утверждал, что девчонку надо наказать. Выбить всю дурь из башки. Снова давил на то, что он был прав, что все женщины предают и действуют только в своих интересах. И что если я опять хоть заикнусь о ней или о любой другой не в контексте удовлетворения физических потребностей, то он сделает так, что хоккея мне не видать, мать мою он куда-нибудь сошлет и меня тоже отправит в какое-нибудь кадетское училище.

Во мне зрела дебильная ярость, мстительность, разочарование. На этой волне придумались те самые сюрпризы, которые я какое-то время и обеспечивал Ярославе. Думал, что это поможет вытравить корни, которые мысли об этой девчонке пустили у меня в башке. Только вот я во всем ошибался.

Ничего у меня не выходило.

Я только убивался, гас, терял интерес ко всему, страдал, ненавидел себя, Ярославу, окружающих.

А потом уже пришла какая-то апатия к хоккею. И ненависть к самому деду.

Название главы – строчка из песни Скриптонита «Мистер 718»

Глава 27. Мне виднелась пустота

POV Саша

За сюрпризы, которые я «дарил» Ярославе, себя презираю. Просто даже вспоминать больно и стыдно.

Не хочу оправдывать себя только тем, что был просто запутавшимся подростком, хотя, наверное, отчасти так и было. Всё навалилось: отъезд брата – единственного человека, кому я был небезразличен по сути. Мать вечно в долбаной прострации, выглядела и вела себя как тень, иногда вообще забывал, что она существует. Себя я не понимал, путался, эти навалившиеся чувства к девчонке буквально разрывали меня. Дед… мне в тот момент как будто надо было добиться хоть чьего-то расположения, а кроме этого человека тогда у меня никого и не было. Мирный меня бросил, мать отсутствовала морально, отец погиб. Дед остался единственным, кто теперь участвовал в моей жизни, да и был заинтересован.

Что бы я ни делал, чувства к Яре всё равно не проходили. Это грызло, уничтожало меня морально, как будто всё изнутри болело. Но она же меня предала, так? Она хоть мелкая, но самая настоящая сучка. Которая могла стоить мне хоккея и расположения деда. В конце концов, мне же и матерью угрожали, верно? Дед прямым текстом говорил: будешь выделываться – мать отправим куда подальше, а тебя в кадетку. И я верил. Потому что он реально мог.

Тогда Мон еще очень быстро подхватил идею с приколами и блядскими сюрпризами. Потому что была в нем вечно какая-то озлобленность и жестокость. Еще бы, у него в семье творилась просто жуть – отец пил, мать вечно орала, старший брат вообще уже в тюрьме сидел. Мон на нейтральной территории – в школе – тоже отрывался. И наверное, тогда мне было это на руку. Какое-то время точно…

После того, как Ярославу в том декабре мы дружно потолкали в снег минут десять, меня дома вывернуло. Прям буквально. Не понимал этого чувства тогда, но я просто сам себе был противен. Девчонка еще и заболела потом… на учебу не ходила. Кстати, когда ее не было в школе, это было мое любимое время. Мне не было так тошно.

Почти на ежедневной основе дед звал меня в кабинет, где говорил за жизнь, в том числе, как надо обходиться с женщинами (хотя он так мягко их никогда не называл) и кто они вообще такие. Сидел, развалившись в своем кресле, и вещал: «Баба – это инструмент, Саша. Для удовольствия и для продолжения рода. Всё остальное – иллюзии, которые тебе навязывает общество». А давайте мерзкое лирическое отступление щас долбанем, а? Вот вы как думаете, что обычно дарят парням на шестнадцатилетие? Гаджеты, поездки, бабло, чё-то еще. Как бы не так, только не мне! Потому что на мой день рождения родной дед предложил мне сходить к шлюхам. Дал конкретно на это денег. Зашибись в кавычках, да? Родной дед!!! отправляет к проституткам. Я не пошел, конечно.

Как ни крути, у меня не получалось разделять философию деда, но он тоже отчего-то не забывал интересоваться у меня, как дела у той «мелкой мокрощелки» – это он имел в виду Ярославу. Я делал вид, что понятия не имею, о чем это он. И думать типа давно о ней забыл.

В какой-то момент понял, что и мне, и самой Ярославе будет легче, если она уйдет из школы. Мне бы ни за что не позволили, а чего вот она не переводится – я просто не догонял. Охота ей всякую хрень терпеть. И не только от меня, кстати. Она же и в своем классе была персоной нон грата. Ближе к концу учебного года решил, что такую, как она, стоит добивать оценками. Так есть шанс, что она настоит на переводе, поговорит с родителями своими. Она же отличница, ей каждая четверка – трагедия. В итоге мне без не без помощи удалось ухудшить ее оценки. Оставалось только ждать и надеяться, что она переведется и мой личный ад закончится. Да и ей самой будет проще.

В мае мне сообщили, что я стал капитаном команды по хоккею в юниорах. Дед, конечно, был доволен. Типа его воспитание. Я же уже не знал, что чувствовал. Раньше жить без хоккея не мог, а сейчас…

Всё было тленом.

У меня совсем немного встали мозги на место летом. Я уехал на сборы, потом в спортивный лагерь. Выдохнул. Без деда. Воздух даже казался другим. И еще начал переписываться с братом. Потом уже и созваниваться. Не стал говорить ему правду про деда, не хотел, чтобы он переживал. Он там свою жизнь строил, в Канаде с Алиной своей. Понятное дело, брат донес до меня реальные факты о том, что он пытался меня забрать к себе, буквально умолял деда, приплетал хоккей. Конечно, тот был неприступен, а я несовершеннолетний, меня никто отпустить больше и не может.

На самом деле, вранье деда уже меня не удивляло.

Когда вернулся в августе домой, всё началось сначала. Опять требования, условия, манипуляции. Хоккей мне окончательно стал побоку. Но это было единственной возможностью просто сваливать из дома. Особенно в рамках соревнований.

Пока я снова был на сборах в начале учебного года, Мон сообщил мне, что Ярослава вернулась в школу. Я, вроде бы, и испытал какой-то подъем, что увижу ее. Но это еще и значило, что болеть девчонкой я продолжу. Зачем-то решил ей написать. Естественно, чушь. По типу пугалок. Придурок, блин. Она начала послушно это читать…

Но сюрпризы мне возобновлять больше не было интереса. Не хотел я и всё тут. Когда ее впервые увидел в новом учебном году, понял, что всё как будто стало только хуже: залипал на ней, хотел её, но этому не было выхода. Я всё уже изгадил своими же руками.

Со временем начал бунтовать, идти против деда. Он, конечно же, мне угрожал всем подряд, но мне было уже та-а-ак насрать. Хочет отправить мать за границу – вперед, ей только, кажется, лучше будет. Хочет лишить меня хоккея – на это тоже плевать. Единственной моей целью было – чтобы брат всего этого не знал. Но дед этим не мог манипулировать. Он и не догадывался, что с Мирным я теперь держу связь.

Та конченная идея с двухвостками в карманах Ярославы – не моя. Эту мысль Мону подкинула Каргина. Я сразу обозначил, что не при делах и думал, как бы эту хрень остановить. Но Яра тогда, вроде бы, заболела, и эти мерзкие гады там у Мона все подохли. Я ж не знал, что он ей их и дохлых подкинет, думал, ну всё, не сложилось и ладно. Когда услышал её душераздирающий крик – а я был неподалеку – чуть не сдох. Сам испугался до смерти, метнулся к ней, но там уже учителя подоспели. Мону потом просто втащил за это всё без объяснения причин. Мы даже подрались, потом и вовсе перестали общаться . Я и сам был последним уродом, при этом злился на Мона.

Всякие дебильные сообщения с отсчетом времени перестал тогда Яре слать. Отправлял какие-то мемчики, спрашивал как дела, писал всякую фигню. Потому что мне просто хотелось с ней эту связующую ниточку держать. Хоть какую-то. Хоть так.

Когда она принесла записку от родителей на отказ от посещения бассейна, ляпнул какую-то глупость про болезни. Вообще не подумал, это было даже безотносительно к самой девчонке. Но всё раздулось. Я не хотел, честно… Но видимо, даже подсознательно я был ублюдком.

Кажется, в феврале она все-таки попала на занятия по плаванию. У нас они были совместными с девятым классом. А я умер прямо там. Настолько она была потрясающе красивой – с идеальной фигуркой, личиком, да всем. Влажная кожа, глаза голубые, губы, припухшие после воды… Конечно, это вызывало во мне определенные мучительные реакции. Решил, что физра в бассейне – больше не мое. Я так свихнусь вообще. Поэтому потом не ходил, мне было позволительно.

Мой депрессняк и апатия ко всему только росли, цвели и увеличивались, даже вечно отрешенная мать начала по моему поводу переживать и что-то замечать. Тренер тоже несколько раз пытался со мной поговорить. Но я вставал в позу и говорил, что пока приношу результаты, какие ко мне претензии могут быть? Ему тут нечем было крыть. Я ничего вообще не хотел: учиться, развлекаться, что-то делать, играть в хоккей, есть… и жить.

Меня выворачивало от дома, потому что там был дед. Тошнило от хоккея, потому что он и туда запустил свои клешни. Мутило от школы, потому что компания мне была неинтересна, а еще там была Ярослава, чувства к которой причиняли боль.

Тренер почему-то не сдавался и решил дать мне группку ребят для тренировок, чтобы я был чем-то занят, но мне и это претило. Шел к этим малявкам вечно как на каторгу.

Правда, как-то в марте я увидел там Ярославу. Видимо, она водила туда младшую сестренку. Просто сам случайно заметил, как девушка за мной наблюдает. Изучает врага, как говорится. Мелкая у нее была смешная и прям малышка совсем, всё время падала и хохотала громче всех. А Ярослава улыбалась, глядя на нее. У меня тогда даже чуть-чуть настроение поднялось. До той степени, что захотелось потом напугать моих пацанят, поугорать над ними по-доброму, как и над нами старшаки подтрунивали, когда мы тоже были маленькими. Короче, я выключил им в раздевалке свет. Пищали как девчонки. Прям буквально, я слышал.

В тот вечер Яра, кажется, впервые со мной заговорила первая, правда при этом налетела как фурия. Тыкала пальчиком меня в грудь, голову свою красивую задирала. У нее так горели глаза ее голубые, а я вхламину подзалип, что даже не сразу понял, по какой причине она на меня орет.

Клянусь чем угодно, в той раздевалке, где я выключил свет, обычно занимались пацанята, я не знал, что им выделили другую, а прошлую отдали совсем лялечкам. Снова был абсолютным злом в глазах Ярославы. Это меня угнетало. Не, я ж не был таким тупым и отбитым, прекрасно понимал, что девчонка мне не светит при любом раскладе. Это просто, наверное, особенно больно по мне било, потому что я сам это своими руками устроил. Мог, конечно, ненавидеть деда, обвинять, но у меня же была и своя голова на плечах.

Конкретно в тот вечер я как-то особенно понял, что потерял. Ярослава, выйдя из ледового, никак не могла успокоить сестру, та капризничала. А девушка и сама была мелкой, и с кучей вещей, и еще сестру надо было тащить. Я краем уха слышал, что они ждали такси, а малявка была на грани истерики, потому что хотела передвигаться только на ручках, не ножками. Даже особо не задумался тогда, просто пошел помогать. Потому что я вообще так-то нормальный парень. Ну, был им когда-то. Ярослава, конечно, поверещала, когда я на руки ее сестру взял, но выбора не было. Донес мелкую до такси, усадил, попрощался с Ярой.

А вот позже вечером меня накрыло. Кажется, именно тогда я открыл для себя поле фантазий. Я не про мечты о разного рода физической близости. Нет. До этого я как-то и не визуализировал, что мы с Ярославой могли бы быть вместе с точки зрения настоящих отношений (да, именно держаться за ручки и просто жить долго и счастливо). Конечно, меня накрывало чувствами, да, я хотел эту девушку, да, влюбился, да, страдал. Но в ключе того, что я в нормальных обстоятельствах мог бы сесть с ними в такси, потом поцеловать Ярославу на прощание, не думал. Кажется, просто мой мозг жалел меня.

В общем, это стало триггером того, что я окончательно свалился в черную дыру, дошел до ручки. И сделал то, чем тоже не горжусь. Думаю, уже понятно, что кичиться мне в принципе было нечем. Я стал дерьмом, уебком, жалким подобием личности. Мне захотелось всё закончить. Я так и попытался сделать, благо аптечка у нас дома была зачётная. Понятно же, какой я способ выбрал. Не знаю, каким-то шестым чувством, наверное, брат почувствовал, что что-то не так. Потому что он позвонил. Меня, помню, уже вело немного. Смотрел на фотку брата на контакте, и до меня резко доперло, что именно я делаю. Как я могу его так подвести? Это бы значило, что дед меня сломил. Мирный ведь всегда боролся и шел до конца, не унывал. Меня, в конце концов, оберегал. Я же сдался деду еще в пятнадцать, а в семнадцать, получается, вообще был им сломлен. Кто я тогда после этого?

Вызвал рвоту, еле оклемался. Но сам. Не ходил в школу потом, не посещал тренировки. Мне надо было успокоиться, прийти в себя. Мне окончательно стало плевать на деда. Как бы он ни исходил злобой, как бы ни заходился в гневе, я больше не прогибался. Мне оставалось меньше года до совершеннолетия, это почти ничего. И потом я уеду к брату, мы обо всем договорились.

Ярослава тоже останется в прошлом. Как и мои чувства. Я от них вылечусь. Даю себе слово.

С Моном и Ромычем я больше не общался, как и с кем-то из школы тоже особо. Ребята из хоккея были мне ближе, да и адекватнее.

А ещё тогда прямо в конце года на меня снова налетела Ярослава с какими-то претензиями, я даже не понял, в чем был виноват, но вроде бы кто-то что-то сделал с декорациями, которыми она занималась. Это был не я, и ничего про это, конечно же, не знал. Тогда я ее коснулся, просто положил руку на талию. Чуть не умер прям там. Мне так хотелось ее поцеловать, или просто прижать к себе хотя бы, может быть, попытаться всё объяснить, извиниться. Понятно, что опять моя фантазия разогналась. Понятно, что всё было без толку.