Под сенью креста

– Америка… Как далеко! И как же будет нелегко без твоих речей, без твоего живого огня родного… Скажи же, Тони, когда ты вернёшься к нам? Мы будем жить все вместе – ты и я, без сомненья! Не томи душу!

Ричард, словно очнувшись, всплеснул руками, изображая преувеличенное возмущение:

– Ах, голубки вы тут влюблённые! На свою свадьбу хоть потом только позвать меня не забудьте, я ж свидетель, без меня нет венчанья! – Он театрально приложил ладонь к сердцу, закатив глаза. – Шучу, конечно… Но в каждой шутке – доля правды, друзья!

Дарья вспыхнула, как маков цвет, и опустила взгляд, её голос дрожал:

– Ричард, ну как ты можешь! Мы просто… просто друзья… и нечего тут домысливать, право.

Энтони, покраснев не меньше Дарьи, неловко отворачивался, теребя манжету:

– Да, Ричард, ты как всегда меткий стрелок на слова. Но между нами… ничего такого, поверь, честна речь.

Ричард рассмеялся, запрокинув голову, будто услышал самую смешную шутку века:

– О, как вы краснеете – это лучше всяких признаний! Глаза говорят громче, чем робкие оправдания. Ну да ладно, не буду смущать, я ведь друг, а не враг, просто шучу, чтоб смех был, а не боль, не обман.

Он сделал вид, будто его внезапно заинтересовала позолоченная ваза с фруктами на соседнем столике, нарочито медленно разглядывая персики. Дарья, всё ещё пряча лицо за веером, едва слышно прошептала:

– Может, он и прав… чуть-чуть… но это так ново, так странно, я не знаю, как назвать то, что чувствую, честно.

Энтони, набравшись смелости, шагнул к ней так осторожно, будто боялся спугнуть бабочку. Его голос звучал непривычно мягко, почти робко:

– И я не знаю… Но когда вы рядом, то мир ярче, теплее, и слова сами рвутся, хотя я молчу.

Ричард, который, казалось, уже погрузился в созерцание персиков, вдруг резко обернулся, притворно вздыхая:

– Ну вот, теперь я чувствую себя лишним в этой сцене нежной. Ладно, оставлю вас, пусть сердце говорит без помехи. Только помните: если свадьба всё же случится когда-то, я первый в списке гостей, и без споров, без счёта!

С этими словами он подмигнул, театрально раскланялся и неспешно направился прочь, мурлыча под нос какую-то фривольную песенку. Его спина, казалось, излучала самодовольство, а каждый шаг был пропитан смесью облегчения и лёгкого злорадства: «Наконец-то эти двое перестанут притворяться!» Как только его шаги стихли, в воздухе повисла хрупкая, напряжённая тишина. Дарья опустила веер, и Энтони заметил, как в её глазах плещется смесь тревоги и решимости.Он медленно приблизился, и их тени слились в одну на полу. Свечи трепетали, отбрасывая на стены танцующие блики. Музыка вдалеке казалась далёким эхом, неспособным нарушить этот момент:

– Дарья… – начал Энтони, и его голос сорвался. Он прокашлялся, пытаясь собраться с духом. – Вы… вы понимаете, что я чувствую?

– Понимаю, – прошептала она. – Но… Америка… Это слишком далеко. Что, если…

Он не дал ей закончить. Шагнув ближе, он накрыл её руку своей, осторожно, почти благоговейно. Дарья вздрогнула, но не отпрянула.

– Обещаю, – произнёс Энтони, и каждое слово звучало клятвой. – Я вернусь. И когда вернусь, ничто не помешает нам… быть вместе.

Она подняла глаза, и в них сверкнули слёзы:

– Но что, если… – начала она, но он мягко приложил палец к её губам, обрывая фразу. Несколько мгновений они стояли так, в молчании, которое говорило больше любых слов. Затем Энтони медленно наклонился, и их губы соприкоснулись. Это был не пылкий, страстный поцелуй, а скорее прикосновение: лёгкое, трепетное, как первый снег. Но в нём таилась сила, способная растопить даже самое ледяное сердце. Дарья ответила, и на мгновение весь мир сжался до этого мгновения: шёпот свечей, далёкий звон бокалов, аромат роз и его руки, бережно обнимающие её плечи. Музыка стихла, свечи догорали, а гости, утомлённые весельем, начали расходиться. Бал, подобно пышному цветку, медленно увядал, слуги бесшумно собирали подносы с недоеденными лакомствами, полировали зеркала, а воздух, ещё недавно насыщенный ароматами духов и роз, теперь казался разрежённым, будто сам зал выдохнул с облегчением. Тем временем Дарья и Ричард собрались в дальнем углу зала, где ещё сохранились отголоски музыки. Энтони, погружённый в мысли об отъезде, машинально теребил манжету. Дарья, стоя рядом, рассеянно касалась кружева на своём платье, а Ричард, прислонившись к колонне, лениво наблюдал за суетой.

– Ну, – протянул Ричард, растягивая слова, – кажется, бал закончился так же эффектно, как и начался. Жаль только, что я не успел попробовать тот десерт в форме лебедя. Возможно, он был бы вкуснее моих надежд.

Дарья слабо улыбнулась, но её взгляд оставался задумчивым. Энтони, наконец, нарушил молчание:

– Я должен отправить письмо завтра же. Америка… Она кажется далёкой, но, возможно, именно там я найду себя.

– Или потеряешь, – хмыкнул Ричард, но в его голосе проскользнула искренняя тревога. – Не забывай, Энтони, что некоторые истины можно найти и здесь, не пересекая океан.

Дарья мягко коснулась руки Энтони:

– Вы обязательно вернётесь, – сказала она, но её голос дрогнул. – И мы будем ждать. Каждый день.

Энтони кивнул, не находя слов. Между ними повисла пауза, тяжёлая, как шёлковые шторы, занавешивающие окна.

Глава третья. "Тени сомнений и невысказанных слов"

Столовая особняка Джекиллов утопала в мягком свете бронзовых подсвечников. За столом сидели трое: Генри, Валнесса и Энтони. Воздух был пропитан ароматом чая, воском свечей и едва уловимым шлейфом духов Валнессы. Генри, откинувшись на спинку стула, поднял бокал с вином и с тёплой улыбкой обратился к Энтони:

– Энтони, мой мальчик, позволь сказать без лишних слов: ты вчера был – истинный джентльмен, без сомненья. Как держался, как говорил, как взглядом встречал гостей… Всё в тебе, достоинство, такт и свет благородных идей.

Энтони слегка склонил голову, но его лицо оставалось бесстрастным, будто он играл роль, заученную наизусть:

– Благодарю, отец. Но это не заслуга моя, просто старался быть тем, кем быть должна семья.

Валнесса, сидевшая напротив, не произнесла ни слова. Её взгляд, острый, как лезвие, скользнул по Энтони, будто пытаясь прочесть мысли, скрытые за вежливой маской. Про себя она едва слышно прошептала: «О, как ты старался… Но что скрываешь за этой улыбкой? В глазах твоих – буря, а не покой, мой милый». Генри, поглощённый восторгом, не заметил напряжения. Он продолжал, воодушевляясь:

– Ты видел, как леди Мортон тебе кивнула с одобреньем? А лорд Бейкер сказал: «Юный Джекилл— образец воспитанья!» Это не просто слова— это честь семьи, её продолженье, и ты сегодня эту честь держал на высоком уровне.

Валнесса медленно подняла глаза от тарелки, её голос прозвучал холодно, почти отстранённо:

– Да, Энтони был… безупречен. Как и положено. Но безупречность— не всегда синоним счастья, не так ли?

Генри замер, будто налетев на невидимую преграду. Его улыбка дрогнула, но он быстро восстановил самообладание:

– Валнесса, ты, как всегда, склонна к мрачным обобщениям. Вчерашний вечер был безупречен во всех отношениях. Бал удался, гости в восторге, а наш Энтони…

– Я не говорю о вечере, – перебила Валнесса, впервые позволив себе резкость. – Я говорю о нём.

Энтони, чувствуя в голосе матери скрытую тревогу, ответил сдержанно, но твёрдо:

– Счастье – в том, чтобы делать то, что должно, мама. Не искать лёгких путей, не прятаться за маской.

Генри, не уловивший подтекста, добродушно рассмеялся:

– Вот это речь! Ты уже почти философ, мой дорогой! Но помни: даже философу нужен отдых. Но! прежде чем приступить к трапезе, – произнёс он, сложив руки, – давайте вознесём краткую молитву. Благослови, Господи, сей хлеб и сии пития, даруй нам силу и разумение, дабы мы служили Тебе и ближним нашим. Аминь.

Энтони, сидевший справа от отца, склонил голову, машинально повторяя слова. Валнесса, напротив, застыла с вилкой в руке, её улыбка, всегда безупречная, сегодня казалась выточенной из мрамора, холодной, безжизненной. Она, казалось, тоже смирилась с процедурой. Но вдруг её лицо исказилось, будто невидимая рука сжала горло. Несса резко побледнела, её рука метнулась ко рту. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, её вырвало прямо на пол, на безупречно чистую плитку, рядом с ножкой стола. Звук получился хриплым, неловким, а запах мгновенно пропитал воздух, нарушив хрупкое равновесие столовой. На мгновение в столовой повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Валнессы и тихим шипением чайника на буфете. Генри отпрянул, уронив руки, будто молитва внезапно лишилась всякого смысла. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось смесью ужаса и растерянности:

– Валнесса! – выдохнул он, делая шаг вперёд, но не решаясь прикоснуться. Генри застыл с молитвенником в руке, его лицо исказилось от смеси ужаса, неловкости и гнева. Энтони, подскочив, едва успел подхватить мать, которая, казалось, вот-вот упадёт:

– Матушка! – выдохнул он, поддерживая её за плечи. – Что с вами?

Валнесса, бледная как полотно, прижалась к его груди, её тело сотрясали слабые рыдания:

– Простите, – прошептала она едва слышно, голос дрожал. – Я… не знаю, что на меня нашло.

Слуги, до этого бесшумно стоявшие у стен, разом встрепенулись. Молодая горничная с испуганным писком бросилась за тряпками, а дворецкий, кашлянув, попытался разрядить обстановку:

– Возможно, миледи просто переутомилась… Бал, знаете ли, был весьма напряжённым.

Но Генри, всё ещё не пришедший в себя, резко оборвал его:

– Не вмешивайтесь! Уберите это немедленно!

В этот момент в дверях появилась старшая горничная— миссис Грейвс, женщина с суровым лицом и железной выправкой. Она окинула взглядом сцену, коротко кивнула и распорядилась:

– Марта, возьми тряпки и ведро. Томас, принеси освежитель воздуха. И чтобы ни одна живая душа за пределами дома не узнала об этом происшествии!

Генри, наконец, взял себя в руки. Его лицо разгладилось, будто маска вновь приросла к коже:

– Не стоит поднимать шум, – сказал он, хотя в голосе проскальзывала нотка беспокойства. – Вероятно, это последствия вчерашнего вечера. Валнесса, пожалуйста, отдохни в своей комнате. Я распоряжусь.

Валнесса кивнула, благодарная за возможность уйти. Она позволила Энтони проводить себя до лестницы, бросив через плечо едва заметный взгляд, полный невысказанных просьб. Как только дверь спальни захлопнулась, Генри обернулся к сыну. Его тон стал жёстче:

– Энтони, ты, кажется, забываешь, кто здесь глава семьи. Подобные инциденты не должны выходить за пределы этих стен.

Энтони сжал кулаки, но сдержался:

– Отец, матушка явно не в порядке. Может, стоит…

– Никаких «может»! – оборвал Генри. – Валнесса просто переутомилась. Это не повод для паники. И без того достаточно слухов о наших… странностях. Не усугубляй положение.

– Странностей?! – Энтони не смог сдержать возмущения. Голос его дрогнул, но он упрямо продолжил: – Вы называете это странностями? Она едва держится на ногах, а вы… вы боитесь только сплетен!

– Довольно! Ты забываешь своё место. Я— глава семьи, и я решаю, что лучше для всех нас.

И вот тогда Энтони понял, что пора бы ему понять, о каких таких странностях они говорят. А наверху, в спальне, Валнесса, закрыв глаза, прижимала ко лбу влажный платок. Её мысли метались, как птицы в клетке: «Они никогда не поймут. Никогда не простят. Но я не могу… не могу больше скрывать это».

Глава четвертая. "Тень в ночи"

Ночь окутала особняк Джекиллов плотным, вязким мраком. В комнате Энтони царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким шелестом листвы за окном и далёким звоном церковных колоколов. Энтони спал беспокойно. Одеяло сбилось к ногам, рука безвольно свисала с кровати, а дыхание было рваным, будто он бежал сквозь густой туман. В воздухе висел тяжёлый, почти осязаемый холод, такой, что, казалось, сама ночь затаила дыхание, ожидая момента для удара. Внезапно Энтони замер. Лёгкий шорох, тень, мелькнувшая в углу, и его сердце пропустило удар. Дыхание прервалось, а тело, будто скованное невидимыми цепями, отказывалось подчиняться. Медленно, словно против воли, он приоткрыл глаза.В углу у двери сгустилась тьма плотная, осязаемая, как сгусток чернил. Фигура не двигалась, но Энтони чувствовал, как она приближается не шагами, а растекаясь по полу, как чернила по промокашке. Его губы пересохли, а язык прилип к нёбу: он хотел крикнуть, но голос застрял в горле, будто проглоченный тьмой.

«Мама?..» —мысленно прошептал он, не узнавая собственный хриплый шёпот. Фигура сделала шаг вперёд. Лунный свет упал на её лицо, и Энтони едва не потерял сознание от ужаса. Перед ним стояла Валнесса, но не та утончённая леди, которую он знал. Её кожа отливала ярко-красным, будто обожжённой кислотой. Глаза были абсолютно чёрными, без белков, с жёлтыми, звериными зрачками, которые, казалось, пульсировали в такт его собственному сердцебиению. Волосы, тёмные, как смоль, липли к лицу, извиваясь, как мокрые змеи. Рот был широко раскрыт, зубы чуть темнее обычного, острые, как лезвия, а вокруг губ проступали тёмные полосы, напоминавшие запёкшуюся кровь. В руке матери тускло блестел топор. Металл казался смазанным чем-то липким, возможно, маслом, но Энтони знал, что это не так. Фигура подняла оружие, и лунный свет отразился на лезвии, как последний луч надежды, гаснущий во тьме. Она шагнула ближе. Пол не скрипел, но каждый её шаг, казалось, разрывал тишину, делая её гуще, плотнее, чем прежде. Энтони попытался отползти, но ноги будто прикованы к кровати. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как тень Валнессы накрывает его.

– НЕТ!– вырвался наконец хриплый, надломленный крик, разорвавший ночную тишину. Он резко сел, хватая воздух ртом, будто вынырнул из глубокого омута. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Пот стекал по вискам, пропитывая простыни, а пальцы судорожно сжимались, словно пытаясь удержать что-то ускользающее. Комната была пуста. Ни тени, ни шороха, только рассветный свет робко пробивался сквозь занавески, рисуя на полу бледные квадраты. Энтони с трудом сглотнул, дрожащими руками ощупывая одеяло, будто проверяя, не осталось ли на нём следов ночного кошмара:

– Это… сон… всего лишь сон… – прошептал он, но слова звучали неубедительно даже для него самого. Он бросил взгляд на дверь, за которой, как он знал, находилась комната матери. Что-то внутри подсказывало: это не просто сон.

Энтони спускался по лестнице, словно пробираясь сквозь вязкую патоку. Движения были скованными, спина напряжена – ночной кошмар всё ещё висел за плечами, как тень. Холл, обычно наполненный приглушённым гулом голосов, теперь сотрясался от голоса Валнессы. Её слова резали воздух, резкие, как удар хлыста:

– Как вы смеете, как вы только смеете оставлять пыль на зеркалах, будто в какой‑то лачуге?! – её слова резали воздух, острые и беспощадные, словно удары хлыста. – Каждая поверхность должна сиять, как слеза! А вы… вы словно слепые, не видящие ничего!

Горничные стояли перед ней, склонив головы. Одна нервно теребила край передника, пальцы её дрожали, будто пытались найти опору в этой ткани. Другая едва сдерживала слёзы, её плечи вздрагивали при каждом новом окрике, словно каждое слово Валнессы вонзалось в кожу невидимыми ножами. У камина застыл Генри. Его лицо, обычно невозмутимое и спокойное, сейчас напоминало маску сдержанного терпения. Он не вмешивался, лишь наблюдал, сжав кулаки в карманах сюртука. Заметив Энтони, Генри чуть приподнял бровь, едва уловимым жестом указывая отойти к окну, за тяжёлую портьеру. «Не привлекай внимания» безмолвно прочитал Энтони в его взгляде. Он сделал шаг назад, стараясь двигаться бесшумно, но Валнесса, почувствовав его присутствие резко обернулась. Её взгляд острый, как лезвие впился в сына, будто пронзая насквозь. На мгновение Энтони почувствовал, как внутри всё сжалось, будто она могла прочесть его мысли, увидеть тот ночной кошмар, что всё ещё терзал его сознание.

– Ах, Энтони, – её голос прозвучал неожиданно мягко, но в этой мягкости таилась угроза. – Уже встал? И что, скажи, ты думаешь об этом беспорядке? О нерадивости, что царит в нашем доме?

Энтони сглотнул, стараясь сохранить хладнокровие. Он знал: любое неосторожное слово может разжечь её гнев ещё сильнее:

– Мама, я… не заметил ничего необычного, – начал он, тщательно подбирая слова. – Возможно, горничные просто не успели завершить уборку. Утро ведь только началось…

– «Не успели»? – перебила Валнесса, приближаясь. Её шаги звучали, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды его спокойствия. – О, как мягко ты говоришь, Энтони. Как будто правда это лишь вопрос тона. Но порядок— не роскошь, не прихоть, не каприз. Это основа, каркас всего! Без него будет хаос, разрушение, падение!

Она резко повернулась к горничным, и те вздрогнули, будто ожидая удара:

– Ещё один промах и вы покинете этот дом. Без рекомендаций, без прощальных слов, без жалости.

Горничные закивали, торопливо пятясь к выходу. В холле повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Генри медленно приблизился к Валнессе, осторожно кладя руку на её плечо. Она не отстранилась, но тело её оставалось напряжённым, как натянутая струна:

– Валнесса, достаточно, – произнёс он тихо, но твёрдо. – Они поняли. И Энтони… он не должен быть свидетелем этого.

Валнесса резко развернулась к мужу, глаза её вспыхнули:

– Свидетелем чего? Правды? Порядка? Или ты считаешь, что я слишком строга? Что я – чудовище, что пугает всех вокруг?

Энтони, сделав шаг вперёд, заставил себя говорить ровно:

– Мама, никто так не думает. Но… почему сегодня ты так сердита? Что случилось?

На мгновение в глазах Валнессы промелькнула трещина – уязвимость, столь редкая, что Энтони почти усомнился в увиденном. Но маска вернулась мгновенно: холодная, непроницаемая.

– Ничего, – отрезала она, отворачиваясь. – Ничего, что тебя касается. Иди. У тебя свои дела, у меня – свои.

Она стремительно вышла, шурша шёлком платья, оставив Энтони и Генри наедине. Генри вздохнул, проводя ладонью по лбу:

– Не принимай это близко к сердцу, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе. – Мать… она просто утомлена.

Но Энтони лишь молча кивнул, чувствуя, как внутри разрастается тревожный узел. Утомлена? – эхом отозвалось в мыслях. – Или что-то куда более тёмное пробуждается в ней? Он бросил взгляд вслед матери, исчезающей за поворотом, и перед глазами вновь всплыло видение из сна: обожжённая кожа, звериные глаза, топор в руке. А сам Генри ушел к Валнессе в свой кабинет. Кабинет Генри, утопавший в полумраке, казался островом спокойствия посреди бушующего океана семейных тревог. Тяжёлые шторы едва пропускали серый свет рассвета, а полки с книгами, будто стражи, выстроились вдоль стен, храня в корешках пыль веков. В центре комнаты, у массивного стола из тёмного дуба, застыла Валнесса. Она стояла спиной к мужу, устремив взгляд на корешки томов, словно в них искала ответы на вопросы, которые не решалась задать. Плечи её были напряжены, как тетива лука, готового выпустить стрелу, казалось, она ждала удара. Генри вошёл почти бесшумно, но Валнесса, чуждая малейших вибраций, не обернулась. Он медленно приблизился, ступая по мягкому ковру, который глушил шаги, но не мог заглушить тяжесть его слов.

– Ты прячешься за строгостью, как за щитом, – начал Генри тихо, но каждое слово падало, будто камень в бездонный колодец. – Но щит этот из боли, из старых обид. Скажи мне, Валнесса… Когда мы в последний раз просто сидели вдвоём, не боясь?

Валнесса не оборачивалась. Её голос, ледяной, как осколки зимнего озера, разрезал тишину:

– Когда это было – не имеет значения. Прошлое – не дом, а руины, где бродят привидения. Я не хочу туда. Не позволю им войти в наш мир, где порядок— единственный щит от беды.

Генри сделал ещё шаг, его голос слегка окреп, но в нём всё ещё слышалась нотка мольбы:

– Вспомни, – продолжал Генри, делая шаг ближе, – как ты была до нашей свадьбы. Помнишь тот бал? Ты смеялась над моими неуклюжими шутками, а ветер играл с твоими локонами, как с шёлковой нитью. Тогда ты была… живой. Искренней. Не боялась показать слёзы, радость, гнев. А во время медового месяца? – голос Генри смягчился, но в нём прорезалась сталь. – Мы бродили по полям, собирали лютики, и ты сочиняла стихи о ветрах, которые «танцуют, не зная о тяжести земли». Где та женщина, Валнесса? Куда ты её спрятала?

Валнесса резко обернулась. Её глаза пылали, как угли в остывающей золе:

– Прошлое – не дом, а руины, – выпалила она. – Руины, где бродят тени тех, кого я любила. Я не хочу туда. Не позволю этим призракам разрушить то, что осталось!

– Призраки? – Генри усмехнулся горько. – Ты называешь призраками людей, которые были реальны? Твою семью, друзей… Они не тени, Валнесса. Они— часть тебя. И пока ты прячешься от них, ты прячешься от себя.

– Не смей! – выкрикнула она, отступая к окну. За стеклом серел туман, будто мир снаружи тоже боялся взглянуть на неё. – Не смей копаться в том, что похоронено! Ты не знаешь, что я видела. Что я пережила, когда мир стал чужим, когда те, кто был мне дорог, исчезли, как дым!

Генри шагнул вперёд, его ладонь легла на её запястье – осторожно, но твёрдо:

– Я знаю, – сказал он, глядя ей в глаза. – Знаю, как ты дрожишь ночами, будто кто-то зовёт тебя из темноты. Знаю, как ты замираешь, когда слышишь скрип половиц, будто ожидая удара. Но это не призраки, Валнесса. Это боль. И она разъедает тебя, как кислота. Ты думаешь, я не вижу, как ты страдаешь? – Генри склонился ближе, его дыхание коснулось её щеки. – Думаешь, я не мечтаю просто обнять тебя, а не спорить с тенью, которая заняла твоё место? А рухнет лишь то, что уже мертво, – ответил Генри. – А ты… ты всё ещё жива, Валнесса. Пока жива.

Энтони стоял в холле, глядел на двер кабинета его отца, и чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота. Ночной кошмар не отпускал: образы обожжённой кожи, звериных глаз и топора в руке матери всё ещё стояли перед глазами. Но ещё сильнее тревожила реальность: резкость Валнессы, её внезапная ярость, словно внутри неё бушевал невидимый шторм. Он обернулся к горничным, которые всё ещё стояли у двери, сжимая в руках тряпки и щётки. Их лица были бледными, глаза – испуганными. Одна из них, юная Лиза, едва сдерживала слёзы, а другая, пожилая Марта, тихо шептала молитву, перебирая пальцами край передника. Энтони, в отличие от матери и отца, относился к горничным и дворецкому с почти отеческой теплотой. Он часто заставал их за тяжёлой работой: протиркой пыли с позолоченных канделябров, стиркой кружевных салфеток, полировкой паркета до зеркального блеска, и неизменно останавливался, чтобы перекинуться парой слов.

– Не переутомляйтесь, – говорил он, мягко касаясь плеча одной из девушек, которая едва сдерживала зевок. – Если матушка слишком строга, скажите мне. Я постараюсь смягчить её требования.

Горничные, обычно робкие и пугливые, в его присутствии расслаблялись. Они делились с ним сплетнями, жаловались на жёсткие корсеты и смеялись над неуклюжими шутками Энтони, зная, что он не станет доносить на них. Вскоре он заметил дворецкого, мистера Томаса Пула, который расставлял серебряные приборы в столовой. Энтони приблизился, чувствуя, как напряжение витает в воздухе:

– Томас, – начал он, стараясь говорить непринуждённо. – Вы давно служите нашей семье?

Дворецкий, высокий мужчина с седыми висками и непроницаемым взглядом, слегка поклонился:

– Более двадцати лет, сэр. Даже когда , как госпожа не ступила в этот дом.

Энтони замер. Это было больше, чем просто ответ. Томас Пул помедлил, будто взвешивая слова:

– Знаете, Мистер Джекилл, госпожа— женщина с… непростым прошлым. Она несёт груз, который, возможно, не каждому под силу. Иногда ночью, сэр, я слышу шёпот из её комнаты. Или шаги, которые не принадлежат ни ей, ни кому-либо из нас. А ещё… – он понизил голос, – она просит принести ей книги на мёртвых языках. И порой бормочет фразы, которых я не понимаю.

Энтони ощутил, как по спине пробежал холодок. Слова дворецкого переплетались с его ночным кошмаром, создавая вязкую паутину подозрений. Энтони кивнул, хотя внутри бушевал вихрь. Теперь он твёрдо решил поговорить с матерью, и на этот раз не отступит, пока не узнает правду. Он направился к комнате матери медленными, почти неслышными шагами. Каждый скрип половицы отдавался в висках, будто дом сам предупреждал: «Остановись. Не лезь туда, куда не следует». Энтони остановился перед дверью. Резное дерево, тёмное, как застывшая ночь, было украшено витиеватыми узорами— виноградные лозы, переплетённые со змеями. Он помнил, как в детстве пытался разгадать их смысл: то ли это символ плодородия, то ли предостережение о скрытой угрозе. Теперь ему казалось, что змеи обвивают дверь не для красоты. Он поднял руку, но не постучал, вместо этого он глубоко вдохнул и толкнул дверь.