Под сенью креста

— Я сейчас окликну нашего возницу, — сказал Ричард и, насвистывая, направился к краю тротуара, где стоял кэб — двухколёсный экипаж с откидным верхом, типичный для лондонских улиц того времени . Кучер, дремавший на своём сиденье, приподнял цилиндр и встрепенулся, заметив пассажиров. На мгновение Энтони и Дарья остались одни на крыльце. Дарья стояла на верхней ступени, закутанная в длинный шерстяной плащ — поверх лёгкого бального платья он казался тяжёлым, но она не дрожала. Она смотрела на Энтони.

— Мистер Джекилл, — начала она, и голос её дрогнул. — Этот вечер… Я не забуду его.

— И я, мисс Лэньон, — ответил он. Слова казались ему пустыми и ничтожными по сравнению с тем, что он хотел сказать, но всё, что было внутри, не укладывалось в речи, принятые в обществе.

Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. И в следующее мгновение она приподнялась на цыпочки и быстро коснулась губами его щеки. Прикосновение длилось не дольше удара сердца. Но Энтони почувствовал, как по всему его телу пробежала дрожь. Он замер, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть это мгновение. Дарья отпрянула так же быстро, как и приблизилась, и на щеках её вспыхнул румянец, заметный даже в тусклом газовом свете. Она опустила глаза, и голос её прозвучал чуть слышно:

— Простите… Я не должна была… Но мне было важно, чтобы вы знали.

— Мисс Лэньон… Дарья… Я никогда не забуду этого вечера. И этого мгновения.

Она подняла на него взгляд и в нём, сквозь смущение и робость, пробивалась улыбка.

— Кэб подан! — донеслось с улицы. Ричард стоял у открытой дверцы экипажа, деликатно отвернувшись, делая вид, что разглядывает тёмный фасад соседнего дома. Он явно дал им эту минуту наедине и так же явно давал понять, что минута истекла. Дарья перевела дыхание, поправила край плаща и шагнула вниз, к экипажу. На мгновение она обернулась:

— До свидания, мистер Джекилл. Я буду ждать вашего письма.

— До свидания, мисс Лэньон, — ответил он.

Она села в кэб, и Ричард, с лёгкостью запрыгнув следом, захлопнул дверцу. Кучер щёлкнул кнутом, и экипаж, качнувшись, тронулся с места — сначала медленно, потом быстрее, пока не исчез в туманной мгле, унося с собой стук копыт и звон сбруи. Энтони стоял на крыльце до тех пор, пока звуки экипажа не стихли вдали. Он поднял руку и коснулся щеки, того места, где её губы оставили свой след. Из-за двери внезапно донёсся голос Валнессы и Генри, отдававшие распоряжения слугам. Бал был окончен. Но для Энтони он только начинался.

Глава третья. "Тени сомнений и невысказанных слов"

Утро после бала выдалось серым, заволакивая улицы дымкой неопределённости. Энтони проснулся с ощущением, будто ночь, полная обещаний, оставила в его душе след — неглубокий, но жгучий, как прикосновение раскалённого угля. Щека, к которой Дарья коснулась губами, всё ещё горела, хотя прошло уже несколько часов. Он лежал в постели, глядя в потолок, и мысли его кружились. До свидания, мистер Джекилл. Я буду ждать вашего письма. Эти слова звенели в ушах. Но как написать о том, что невозможно выразить словами? Как передать на бумаге трепет, который охватывает его при воспоминании о ней? В дверь постучали. Томас, дворецкий, вошёл бесшумно.

— Сэр, — произнёс он сдержанно, — миссис Джекилл просила напомнить, что сегодня вы должны посетить приём. Они ожидают вас внизу.

Энтони кивнул, не поднимая глаз. Томас помедлил, будто хотел что-то добавить, но лишь поклонился и вышел, оставив дверь приоткрытой. Энтони поднялся, подошёл к окну и распахнул шторы. Туман медленно рассеивался, обнажая унылый городской пейзаж: мокрые крыши, дымящиеся трубы фабрик, редкие экипажи, ползущие по булыжным мостовым. Лондон казался одновременно чужим и знакомым — как его собственная жизнь. И, помедлив, направился в столовую, где ждали его родители.

Он спустился к завтраку. В там уже сидели родители. Генри Джекилл, при полном парадном сюртуке, просматривал утреннюю газету, изредка хмыкая над биржевыми сводками. Валнесса, бледная более обычного, неподвижно застыла в кресле, устремив взгляд куда-то сквозь чашку чая, которую держала в руках.

— Доброе утро, — произнёс Энтони, занимая своё место.

Генри поднял глаза и улыбнулся той отеческой улыбкой, которая появлялась у него лишь в минуты особого расположения духа:

— А вот и наш герой вчерашнего вечера! Ты был великолепен, мой мальчик. Леди Бромли сказала мне, что ты — «самый многообещающий молодой человек из всех, кого она встречала в этом сезоне». Это, знаешь ли, дорогого стоит. Она редко кого хвалит.

— Я лишь следовал вашим наставлениям, отец, — ответил Энтони, принимая от Томаса чашку кофе.

— Скромность украшает джентльмена, — продолжал Генри, складывая газету. — Но не забывай: в свете скромность — та же монета, которую надлежит тратить с умом, а не прятать в чулок. Умей показать товар лицом.

Валнесса, не меняя позы, произнесла тихо, почти шёпотом:

— Товар. Какое точное слово.

Генри нахмурился, но сдержался:

— Я хочу сказать, что репутация — это капитал. И вчера ты приумножил его, Энтони. Лорд Бей особо отметил твою сдержанность и осведомлённость в вопросах… Политики, что для человека твоих лет редкость.

— Я, признаться, опасался, что он заведёт речь о колониальной администрации, — заметил Энтони, — но, к счастью, разговор свернул на последние раскопки в Египте.

— Именно, именно! — сказал Генри гордо. — Умение направить беседу в нужное русло — это искусство, мой мальчик. Ты постигаешь его с каждым днём всё тоньше.

Валнесса поднесла чашку к губам, сделала крошечный глоток и поставила её обратно с такой осторожностью, будто фарфор мог разбиться от малейшего неверного движения:

— Вы так гордитесь его успехами, Генри. Но не кажется ли вам, что мы слишком торопимся рукоплескать? Вчера был всего лишь бал. Один из многих. И, если мне не изменяет память, вы сами говорили, что бал — это прежде всего политика.

Генри нахмурился, но сдержался:

— Политика, дорогая моя? Я говорил о стратегии. Бал — это сцена, а мы — актёры. И наш Энтони сыграл свою роль превосходно.

— Актёры, — повторила Валнесса, и в голосе её мелькнула горечь. — Да. Мы все играем роли, не так ли? Только некоторые из нас устают носить маску.

Энтони перевёл взгляд с отца на мать. Между ними проскочила искра — та самая, невидимая, которую он научился замечать с детства. Она возникала всякий раз, когда Валнесса пыталась сказать что-то, выходящее за рамки привычных светских любезностей, а Генри не желал этого слышать.

— Матушка, вы сегодня бледны, — осторожно заметил Энтони. — Может быть, вам стоит прилечь?

— Я в полном порядке, — отрезала она, но рука её дрогнула, и чашка звякнула о блюдце. — Просто… не выспалась.

В этот момент в столовую вошёл дворецкий с подносом, на котором дымилась свежая порция чая и кофе. Он бесшумно разлил напиток по чашкам, но его присутствие лишь усилило напряжение. После ухода слуги Валнесса, не отрывая взгляда от сына, произнесла: