Под сенью креста

Под сенью креста

«Я не желаю хвалиться, разве

только Крестом Господа нашего

Иисуса Христа, которым для меня

мир распят, и я для мира»

(Гал. 6:14)

Предыстория

Книга написана по мотивам произведения Роберта Льюиса Стивенсона "Странная история Доктора Джекила и Мистера Хайда"

Особняк Джекиллов стоял в элитном районе Лондона Болтон-Стрит. Он возвышался среди всех остальных домов. Был построен в начале XIX века, он сочетал в себе строгость неоготики и мрачную элегантность: высокие стрельчатые окна, резные каменные балконы, массивная входная дверь, украшенная гербом рода. Вокруг особняка простирался сад, где вечнозелёные деревья казались застывшими. Тропинки, выложенные брусчаткой, вели к старым деревянным скамейками. Но главное, что скрывалось в глубине дома— лаборатория доктора Генри Джекилла. Ее стены были увешаны разными записями, рисунками с формулами и стояла полка со старинными книгами в кожаном переплете. В центре комнаты стоял огромный стол, покрытый следами химических опытов, а рядом— сейф, где хранились записи, доступ к которым имел только сам доктор.

Генри Джекилл родился 26 июня 1835 года в Англии в состоятельной и уважаемой семье. Его родители происходили из богатых и влиятельных кругов. Несмотря на материальное благополучие, семья Джекиллов придерживалась строгих правил воспитания, считая, что воспитание будущего джентльмена должно строиться на дисциплине, морали и высоких стандартах. Родители уделяли особое внимание образованию Генри, постоянно подчеркивая важность честности, ответственности и самоконтроля. Воспитание было очень требовательным: с ранних лет он проходил через множество уроков, дисциплинарные меры и постоянные проверки своих поступков. Он стал одним из самых выдающихся ученых в Англии, завоевав признание и уважение в научных кругах.

Валнесса родилась 22 мая 1840 года в Аргентине. В шесть лет она потеряла родителей, они были убиты, а ей удалось спастись, спрятавшись. В возрасте ее восемнадцати лет Джекилл, заметив её интерес к науке, предлагает дополнительные занятия английским и наукой. Она как его переводчица. И один год обучения перерос в любовь.

Энтони родился 25 мая 1862 года в почтенной и состоятельной семье, проживавшей в Лондоне. С первых дней жизни Энтони рос в атмосфере, пропитанной духом знаний и книг. Его любознательность не знала границ. Он с жадностью поглощал самые разные произведения— от волшебных сказок до глубоких научных трудов и мудрых философских трактатов. Отношения в семье были всегда напряжёнными. Строгий нрав и высокие ожидания, которые Валнесса и Генри предъявляли к сыну, нередко становились причиной небольших конфликтов.

Глава первая. "Шепот сада"

«Но я не создан для блаженства;

ему чужда душа моя.»

(Евгений Онегин. А.С.Пушкин)

Тёплый июньский день. Солнце, не палящее, заливал старинный сад золотистым светом. Воздух был наполнен тонкими ароматами: увядающей листвы, терпкого барбариса и едва уловимого запаха влажной земли после недавнего дождя. Энтони бродил по дорожкам, погружённый в мир собственных мыслей. Его шаги, размеренные и неторопливые, эхом отдавались в почти полной тишине. А длинные блондинистые волосы, собранные в хвост, словно светились под лучами солнца. Лишь изредка где-то стрекотал кузнечик да перекликались вдали птицы, готовящиеся к отлёту. В руках он держал потрёпанный блокнот, исписанный неровным почерком: обрывки фраз, зарисовки листьев, строчки, так и не ставшие стихами. Время от времени Энтони останавливался, замирал, прислушиваясь к внутреннему ритму, и быстро заносил в тетрадь очередную мысль — но тут же хмурился и перечёркивал написанное. Сейчас он стоял у старой деревянной скамейки, увитой плющом. Её резные ножки давно покрылись патиной, а сиденье чуть прогнулось от времени, но она по‑прежнему оставалась любимым местом Энтони для размышлений. Он присел, вздохнул и вновь раскрыл блокнот:

— «В тишине сада, где шёпот ветра звучит как стих…» — произнёс он тихо, будто пробуя слова на вкус. — Нет, слишком напыщенно. «Шаги, как эхо…» — он постучал карандашом по обложке. — Слишком просто.

Он снова захлопнул блокнот, откинул голову и закрыл глаза, разочаровано выдохнув. В воображении всплывали образы: листья, кружащиеся в медленном танце, тени, растягивающиеся по траве, далёкий звон колокола церкви из соседнего переулка:

— Может, так: «Листья шепчут забытые имена…» Но что за имена? — Он нервно постучал карандашом по обложке. Внезапно тишину разорвал громогласный, почти бесстыдный хохот, за которым последовал хруст ломающихся веток. Из густых зарослей терпкого барбариса выпрыгнул Ричард Энфилд — живое опровержение всего, что было размеренного и упорядоченного в жизни Энтони. Румяное, сияющее лицо друга лоснилось от пота, а в зелёных глазах плясала та самая озорная искорка:

— Энтони! — воскликнул Ричард, хлопая ладонью по спинке скамьи так, что та жалобно заскрипела. — Ты выглядишь так, словно пытаешься разгадать шифр египетских фараонов, а не сочинить пару строк! Что это за «забытые имена»?

Энтони вздрогнул; блокнот выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал в гравий:

— Ричард! Ты как всегда появляешься… Внезапно. Будто из-под земли. Я просто пытаюсь написать что-то настоящее. Не пустые рифмы для альбомных стишков, а чтобы в каждой строчке был смысл.. Что тебе нужно на этот раз?

Ричард, не дожидаясь приглашения, опустился рядом на скамейку, ловко отмахнувшись от кружившей над его головой пчелы:

— Ничего особенного, — он подмигнул. — Просто шёл мимо, увидел тебя, погружённого в думы, и решил: надо встряхнуть! А то ты уже похож на древнего философа — из тех, у кого «морбы» пуще прежнего. Вся эта английская хандра.

Он потянулся к кусту, сорвал несколько ярко‑красных ягод барбариса и, не раздумывая, отправил их в рот:

— Ой, кисло! — зажмурился он, но тут же расплылся в улыбке. — Но вкусно. Попробуй.

Энтони покачал головой:

— Ты же знаешь, я не люблю кислое.

— А зря! — Ричард сорвал ещё пару ягод, покрутил их в пальцах. — Это как жизнь, дружище: сначала кислый сюрприз, а потом сладкий привкус. Надо только не бояться пробовать. Знаешь, когда я ем барбарис, мне кажется, будто я возвращаюсь в детство. Бабушка всегда варила из него варенье. Говорила: «Ричард, это лекарство от грусти». А я думал: «Ну уж нет, это просто повод съесть побольше сахару!»

Энтони поглядел на друга. В его беспечности и в этой привычке находить радость в мелочах было что‑то заразительное:

— И как, помогает? — спросил он.

— Ещё как! — Ричард хлопнул ладонью по скамье рядом с собой. — Садись ближе. Рассказывай, что тебя мучит. Стихи не идут? Или… Что‑то другое?

Энтони помедлил, затем пересел. Карандаш всё ещё был в руке, блокнот лежал на коленях:

— Да вот, пытаюсь поймать мысль, — признался он. — Кажется, будто она где‑то рядом, но стоит протянуть руку, то исчезает.

— Как призрак? — Ричард прищурился. — Или как имя, которое листья шепчут, но не договаривают?

Энтони вскинул взгляд:

— Ты слышал?

— Конечно. Ты же вслух бормотал. — Ричард усмехнулся. — «Листья шепчут забытые имена…» Звучит таинственно. — Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота: — Но я тебе вот что скажу: может, это и не важно? Потому что смысл — штука коварная. Стоит его поймать — и он тут же превращается в банальность. А вот загадка… загадка остаётся. Она манит и дразнит, заставляет сердце биться чаще. Разве не лучше оставить имена забытыми? Пусть каждый читатель сам придумает, чьи они.

Энтони задумался:

— Знаешь, — медленно произнёс он, — возможно, ты прав. Иногда тайна и есть ответ.

— Вот это я понимаю — прогресс! — Ричард вскочил, протягивая Энтони руку. — А теперь давай-ка прогуляемся. Я знаю место, где подают отменный чай с имбирными пряниками. И там точно нет ни забытых имён, ни мучительных раздумий — только тепло, сахар и немного безумия. Прошу, мистер поэт!

Он потащил Энтони за собой; тот, поколебавшись, закрыл блокнот и поднялся. Они вышли за калитку, и город накрыл их своей шумной жизнью: по мостовой грохотали колёса хэнсом-кэбов, извозчики перекликались на все голоса, а из витрин магазинов лился мягкий свет газовых ламп. Воздух был напоен ароматами свежеиспечённого хлеба, горячего кофе и — то тут, то там — резким запахом лошадиного навоза. Город жил своей размеренной, вечной суетой. И уже через несколько минут стало ясно: Энтони Джекилл — фигура заметная. То и дело раздавались приветственные возгласы. Он привык к этому: к вежливым кивкам, к любопытным взглядам, к тому, что его имя неизменно связывали с отцом, с репутацией семьи, с «домом Джекиллов». Ричард шагал рядом, наблюдая за этой маленькой церемонией с лёгкой иронией.

— Мистер Джекилл! Добрый день! — Седовласый аптекарь в зелёном сюртуке приподнял шляпу, сверкая золотыми очками.

— Здравствуйте, мистер Джекилл! — Молодая дама в платье светло-голубого присела в реверансе и её веер замер в воздухе.

— Рад видеть вас, сэр! — Торговец тканями, вытирая ладони о фартук, почтительно поклонился. Энтони отвечал сдержанно: лёгкий наклон головы, едва заметная улыбка, но внутри него каждый такой жест отзывался глухой болью. Он слишком хорошо знал, что скрывается за этими любезностями: вежливыми кивками, любопытными взглядами, полушёпотом пересказанными сплетнями. Его имя неизменно связывали с отцом гением, затворником, человеком, чьи эксперименты вызывали одновременно восхищение и страх и просто доброжелательным мужчиной, участвующий в благотворительностях. «Дом Джекиллов» был легендой, мифом, клеткой из позолоты и строгих правил, куда Энтони, казалось, был заключён с самого рождения. Ричард, шагавший рядом, наблюдал за этой «маленькой церемонией» с ироничной усмешкой. Наконец, когда очередная группа дам рассыпалась в любезностях, он не выдержал:

— Знаешь, — заметил он, когда очередная группа дам рассыпалась в любезностях, — ты словно ходишь под прожектором. Каждый твой шаг— как на сцене.

— Это не прожектор, — тихо ответил Энтони, —а скорее… Клетка. Из позолоты и хороших манер.

Ричард не стал спорить. Он лишь хмыкнул и свернул к небольшой кофейне с уютными столиками у окна, на которых стояли маленькие фарфоровые вазочки с живыми розами. Они заняли место, откуда открывался вид на суетящуюся улицу — кареты, пешеходов, мальчишек-газетчиков. Официантка принесла чай и тарелку с имбирными пряниками, от которых поднимался пряный, согревающий пар.

— Вот она, жизнь! — провозгласил Ричард, зажмурившись от удовольствия. — Ни тебе церемоний, ни взглядов, оценивающих, насколько ты достоин фамилии. Здесь просто чай, пряники и свобода. Разве не прекрасно?

Энтони рассеянно помешивал чай серебряной ложечкой; его взгляд скользил по прохожим, по витринам, по теням, что удлинялись с приближением вечера. В ушах всё ещё звенели шёпоты — уже не листьев, а людских пересудов. Он вспомнил, как вчера в аптеке услышал обрывок разговора: «Говорят, миссис Джекилл снова уходит по ночам… А доктор Джекилл? Вы слышали, что он постоянно запирается у себя? Не считаете это странным?»

— Ты помнишь, — медленно начал он, не глядя на Ричарда, — те сплетни? О нашей семье.

Ричард замер с пряником в руке. Улыбка сошла с его лица:

— А, ты об этом… — протянул он, осторожно ставя пряник на блюдце. — Слухи ходят всегда. Особенно когда человек отличается от прочих. Твой отец — гений, но его замкнутость, его эксперименты… Люди боятся того, чего не понимают. А твоя матушка…

— Она иностранка, — голос Энтони дрогнул; он сжал чашку так, что костяшки пальцев побелели. — Они говорят о её «странностях». О том, что она не такая, как остальные. И что она строгая. Слишком строгая. Но разве строгость — это преступление?

— Нет, — согласился Ричард. — Но люди любят додумывать. Они видят тень и воображают чудовище. — Он наклонился вперёд, понизив голос. — Слушай, я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь отвечать за чужие слова. И за то, как другие видят твою семью. Ты — это ты. Не тень отца, не эхо матери. Ты сам решаешь, кем быть.

— Легко сказать, — возразил Энтони горько. — А как быть, когда каждое твоё действие взвешивают, каждое слово разбирают на части? Когда даже прогулка по улице становится… Показом?

— Тогда сделай её своим показом, — Ричард подмигнул. — Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Но ты иди вперёд. И если кто‑то спросит: «Кто ты?»— ответь: «Я— Энтони Джекилл. И этого достаточно».

Энтони задумался. В словах Ричарда была та самая лёгкость, которой ему так не хватало:

— Иногда мне кажется, что ты единственный, кто видит меня настоящего.

— Ну, — Ричард снова откусил пряник, — я просто не люблю усложнять. Люди — они как эти пряники: снаружи твёрдые, а внутри сладкие. Надо только найти, где откусить.

Внезапно он остановился, глядя на Энтони с новым, живым интересом:

— Ах да! Я ведь совсем забыл! Мой дядя, доктор Габриэль Аттерсон, вчера заходил и рассказал кое-что интересное. — Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота: — К доктору Хэсти Лэньону прибыла племянница из России — Дарья Лэньон. Представь себе: молодая женщина, едва перешагнувшая порог совершеннолетия, с безупречными манерами настоящей леди, но без той удушающей чопорности, что так часто присуща нашим лондонским барышням. Она образована, умна не по годам, а её проницательность, говорят, граничит с даром.

Энтони поднял взгляд:

— Из России?

— Да. Молодая, красивая. И, кажется, обладает редким свойством — видеть суть вещей. Мистер Аттерсон, будучи человеком проницательным, намекнул, что она могла бы стать для тебя… Идеальной спутницей.

— Спутницей? Ты имеешь в виду… Второй половиной? — в голосе Энтони прозвучала нескрываемая растерянность.

— Почему бы и нет? — Ричард пожал плечами. — Ты же не можешь вечно прятаться от мира за стенами особняка. А Дарья… Возможно, она станет тем самым лучом, который рассеет тени вокруг тебя. Дядя говорил, что она не похожа на наших барышень. В ней есть глубина. Как будто она видит то, что скрыто от остальных. И глаза — зелёные, как глубокий лес, но в них искрится что-то неуловимо тёплое.

Энтони задумался, и перед его внутренним взором постепенно сложился образ. Не просто смутное представление, а живая, объёмная картина. Он увидел её стоящей на фоне бескрайних русских полей, где золотистая рожь перетекает в лазурную даль неба. Она была словно часть этого пейзажа. Кожа светлая, но не бледная, с лёгким загаром, свидетельствующим о привычке к полевым работам или долгим прогулкам. Она одета просто, но с особым, природным изяществом: длинная шерстяная юбка, вышитая по подолу красными нитями, тёплая кофта с узорчатой каймой, а на плечах мягкий платок, слегка сбившийся от ветра. Её тёмные волосы заплетены в тугую косу, но несколько непокорных прядей выбились и трепещут на ветру, обрамляя лицо. Лицо словно сошедшее с полотен старых мастеров: правильные черты, высокий лоб, свидетельствующий об уме, и глаза— те самые зелёные, о которых говорил Ричард, но в воображении Энтони они казались ещё глубже. На щеках естественный румянец, рождённый не пудрой, а морозным воздухом и здоровым, деятельным образом жизни. Её руки не изнеженные, как у лондонских леди, а крепкие, с чуть огрубевшей кожей, свидетельствующей о привычке к работе. Но даже в них есть особая красота: пальцы длинные, тонкие, способные и дрова наколоть и изящную вышивку создать. Энтони мысленно увидел, как эти руки поправляют платок, как она складывает их на груди, когда задумывается. Он подумал, как странно и в то же время естественно она будет выглядеть в лондонском салоне: эта русская девушка из деревни, чья красота не создана парижскими портными, а дана самой природой; чей ум не замутнён светскими условностями, а отточен жизнью, полной настоящих испытаний и радостей.

Энтони продолжал слушать Ричарда, рассеянно помешивая чай ложечкой, мерными, почти механическими движения. Ароматный пар поднимался над фарфоровой чашкой. Но вдруг поток слов друга перестал достигать его сознания. Мысли Энтони свернули в иное русло, унося его далеко от уютной гостиной. Перед внутренним взором возник величественный зал особняка на Болтон‑стрит. Пространство, где время будто застыло в вечном танце роскоши и условностей. Он увидел зеркальные колонны, уходящие ввысь. Их грани отражали каскады живых цветов, расставленных в высоких вазах: белоснежные лилии, бордовые розы, нежные пионы— природа, укрощённая человеческим вкусом. Воздух был напоён тонким ароматом воска от сотен свечей, мерцавших в хрустальных канделябрах, и едва уловимым шлейфом дамских духов. Над паркетным полом плыл вальс. Мелодия витала в пространстве. Энтони мысленно проследил за парой, скользящей в танце: дама в пышном платье цвета слоновой кости, её веер трепещет, а кавалер в безупречном фраке, движения отточены до автоматизма.

Бал.

В его воображении возникли родители: мать с идеально уложенными черными, в платье от лучшего парижского кутюрье, её улыбка— безупречная маска светской дамы. Отец— высокий, светловолосый, с взглядом, способным заморозить неугодное мнение. А между ними Энтони, словно экспонат в музее фамильных достижений, обязанный соответствовать негласным стандартам рода. Он был запланирован на следующей неделе— ежегодный приём в честь покровителей науки, где соберутся сливки общества, включая отца, мать и, несомненно, сплетников, готовых пожирать всех взглядом.

Энтони тряхнул головой, отгоняя видение, и вернулся в реальность — в тёплый полумрак кофейни и улыбающемуся другу.

— Ричард, — произнёс он, прерывая восторженный монолог друга, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость, — я вспомнил о бале.

— О бале? — Ричард приподнял бровь, в его глазах вспыхнул живой интерес. — Ты собираешься блистать? Обычно ты избегаешь подобных мероприятий.

— Не совсем, — ответил Энтони, и в его тоне проскользнула нотка напряжения, которую он пытался скрыть. — Я хочу пригласить тебя… И Дарью Лэньон.

Ричард замер на долю секунды, пытаясь осмыслить предложение, а затем хлопнул ладонью по столу с таким энтузиазмом, что чашки на блюдцах вздрогнули:

— Блестящая идея! — воскликнул он, и глаза его загорелись восторгом. — Представь: ты, я и загадочная русская красавица! Лондон будет гудеть! Все только и будут говорить, что о таинственной гостье из России и о том, как ты осмелился нарушить свои правила затворничества. Это будет сенсация! — Он засмеялся, но смех его был не злым, а почти мальчишеским.

— Как думаешь, она согласится прийти? — спросил он, вертя в пальцах серебряную ложечку.

— Если дядя прав, то она не из тех, кто боится нового, — уверенно ответил Ричард. — Но тебе придётся убедить её. Не словами, не пышными фразами, а взглядом, жестом. Ты ведь умеешь быть… Искренним, когда хочешь.

— Это ты про мои попытки не выглядеть как статуя в фамильном особняке? — с лёгкой иронией спросил Энтони.

— Именно! — Ричард рассмеялся. — А теперь представь, что ты говоришь ей: «Приходите на бал. Там будет скучно, но я обещаю, что мы найдём уголок, где можно говорить без церемоний».

Энтони представил. И неожиданно почувствовал, как в груди разгорается странное тепло— предвкушение.

— Я очень хочу её пригласить, — произнёс он решительно. — Но я не знаю, как подступиться. Возможно, ты сможешь передать ей мое приглашение?

Ричард вскинул брови, затем рассмеялся:

— Ты просишь меня выступить в роли свата? — Он подмигнул, явно наслаждаясь ситуацией. — Хорошо, я согласен. Но обещай, что я буду видеть все подробности. Хочу знать, как пройдёт ваша первая встреча, какие слова ты найдёшь и как она отреагирует.

— Договорились, — тихо ответил Энтони, чувствуя, как в груди разрастается что-то новое.

Ричард допил остатки чая одним глотком, хрустнул последним пряником и поднялся, хлопнув друга по плечу:

— Ну что ж, за дело! Завтра же нанесу визит дяде и разузнаю всё о распорядке мисс Лэньон. А ты пока — пиши стихи. Только, ради бога, не про забытые имена. Про что-нибудь повеселее.

Глава вторая. "Бал"

«Но дико светская вражда. Боится

ложного стыда…»

«Евгений Онегин» А.С. Пушкин

Спальня Энтони в родовом особняке Джекиллов на Болтон-стрит была погружена в предрассветную полутьму. Бледно-розовый свет едва пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы, рисуя на паркетном полу причудливые геометрические узоры — словно сам Лондон, с его газовыми фонарями и «гороховым туманом», медленно просыпался за окнами. В комнате царил безупречный порядок: дубовый письменный стол с аккуратно сложенными листами бумаги, книжные полки, выстроенные по строгой системе — по возрасту, размеру и цвету корешков. Над камином висели портреты: Генри и Валнессы Джекилл, а рядом — юный Энтони в парадном сюртуке. Лица родителей казались застывшими, лишёнными малейших эмоций, словно восковые маски из музея. Энтони на портрете выглядел моложе, наивнее — таким, каким он, возможно, был когда-то, но давно перестал быть. Воздух был напоен запахом воска от вчерашних свечей и старых книг, переплетённых в кожу с золотым тиснением, — классический аромат дома, где наука и традиция сплелись в неразрывный узел.

Энтони спал беспокойно: он то и дело переворачивался, хмурил брови, сжимал кулаки, будто во сне вёл спор с невидимым собеседником. Дыхание его было неровным, а на лбу проступала лёгкая испарина. Ему снились обрывки каких-то проповедей — голоса, звучащие под высокими сводами собора, и слова, которые он никак не мог разобрать. Дверь вдруг бесшумно отворилась. На пороге возникли Генри Джекилл и Валнесса Джекилл. Они не звали слуг — сегодня им важно было самим поговорить с сыном. Их силуэты в утреннем полумраке выглядели почти монументально: Генри — джентльмен с прямой осанкой, в безупречном утреннем костюме; Валнесса — дама с холодной грацией, в платье приглушённого серого оттенка, без единого украшения, что само по себе было знаком её серьёзного настроя. Генри Джекилл, не повышая голоса, но с той особой, металлической интонацией, от которой у Энтони всегда пробегал холодок по спине, произнёс:

— Энтони. Пора вставать.

Энтони вздрогнул, открыл глаза. Сначала он не понимал, где находится — взгляд скользил по знакомым очертаниям мебели. Потом увидел отца — и сон как рукой сняло. Он резко сел в постели, пытаясь собраться с мыслями и пригладить рукой взлохмаченные волосы.

— Отец... Матушка? — произнёс он с лёгким замешательством. — Почему не Томас? Почему вы сами... удостоили меня своим визитом?

Валнесса Джекилл перебила его, сделав шаг вперёд. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная нотка, знакомая каждому, кто хоть раз перечил хозяйке дома Джекиллов:

— Потому что день сегодня необычный, Энтони. Сегодня наш банкет. И ты уже не мальчик, который может позволить себе валяться в постели до полудня, предаваясь мечтам о… Высоких материях. Ты наследник. А наследник обязан быть безупречным.

Она сделала паузу ровно настолько, чтобы слова осели в сознании сына, и продолжила:

— Ты ведь помнишь, что произошло на прошлом приёме? Когда ты позволил себе излишнюю вольность в разговоре с лордом Бромли?

Энтони опустил взгляд. Воспоминания о том вечере до сих пор жгли его изнутри: неосторожное замечание о «бессмысленности светских условностей», брошенное в кругу людей, чьё мнение определяло судьбу семьи. Он тогда почувствовал себя свободным — всего на мгновение. Но расплата была мгновенной: холодный взгляд матери, сжатые губы отца, безмолвное неодобрение, висевшее в воздухе до конца вечера. Доктор Джекилл скрестил руки на груди. Его взгляд — холодный, оценивающий прошёлся по сыну от растрёпанных волос до сбившейся ночной рубашки:

— Ты должен выглядеть безупречно сегодня, Энтони. Каждый гость, взглянув на тебя, должен сказать: «Вот юноша, в котором достоинство и благочестие живут нераздельно». Ни пятнышка на манжетах, ни сбитого шага в походке, ни тени той рассеянности, что ты так часто позволяешь себе в последнее время.

Энтони проглотил комок в горле, опустил взгляд в пол. Он чувствовал, как внутри нарастает тяжесть от груза ожиданий.