Под сенью креста

— Я понимаю, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я не опозорю семью. Вы можете быть уверены.

Валнесса чуть наклонила голову — жест, который у неё заменял одобрение:

— «Понимать» — этого мало, Энтони. Нужно быть. Сегодня ты не тот, кто бродит по аллеям, записывая строки в свой потрёпанный блокнот. Сегодня ты — лицо рода. И если ты позволишь себе слабость и дашь повод шептаться...

Она сделала паузу. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в коридоре.

— Последствия будут необратимы, — закончил за неё Генри, доставая из внутреннего кармана сюртука сложенный лист бумаги. Сухой хруст, с которым он его развернул. — Вот список гостей. Пробеги его глазами. Запомни, с кем можно говорить сдержанно, кому следует улыбнуться, а перед кем не стоит опускать взгляд. Это не просто имена, Энтони. Это связи, обязательства, возможные угрозы. Ты должен знать их.

Энтони взял лист. Пальцы его чуть дрожали, когда он разворачивал бумагу. Перед ним имена — чуждые и тяжёлые, как надгробные плиты: лорды, дипломаты, покровители. Он молча пробежал глазами по строчкам, пытаясь запомнить и уложить в голове эту новую реальность. Энтони дочитал список. В его мыслях мелькнул вопрос, который он не решался произнести вслух: «А можно ли быть собой среди этих масок?» Генри, словно уловив невысказанное, сделал шаг вперёд и произнёс с чуть смягчившимся тоном:

— Я знаю, это тяжело, мой мальчик. Но ты — продолжение нас. И сегодня ты должен показать, что достоин этого имени.

Валнесса приблизилась, резко откинула одеяло и окинула сына критическим взглядом с ног до головы, не пропуская ни единой складки:

— Твоя ночная рубашка выглядит так, будто её жевала собака, — произнесла она без тени сочувствия. — Томас должен был подготовить костюм. И я проверю, чтобы ни одна складка не выдала твою небрежность.

Она резко развернулась, щёлкнула пальцами и в дверях тут же возник бледный дворецкий Томас: он стоял там всё это время, готовый исполнить любой приказ.

— Приготовь для молодого господина лучший сюртук, — приказала Валнесса ледяным тоном. — И проследи, чтобы манжеты были идеально выглажены. Если я замечу хоть намёк на беспорядок, отвечать будешь ты.

Томас молча поклонился, его лицо осталось бесстрастным, но в глазах мелькнуло понимание: сегодня будет трудный день. Наконец Валнесса резко повернулась к двери:

— У тебя два часа, — бросила она через плечо. — Не разочаруй нас, Энтони.

Генри последовал за ней. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Энтони медленно поднялся с постели, чувствуя, как утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, будто вытягивает из него последние крупицы сна. Его худоба — слегка заметная, но в этот момент особенно резкая — бросалась в глаза: костюм, который только что принес Томас, выглядел слишком просторным, словно был сшит для кого-то более крепкого сложения, например как Ричард. Костлявые запястья, выступающие ключицы, впалая грудь — всё выдавало в нём человека, который либо пренебрегал едой, либо его тело было поглощено чем-то более важным, чем простое поддержание сил. Энтони взял белый сюртук с золотой вышивкой — парадное облачение, в котором он должен был предстать перед гостями. Ткань была тяжёлой, почти торжественной. Томас, бесшумно стоявший в углу комнаты, замер. В его взгляде промелькнуло едва уловимое беспокойство — он давно замечал, что молодой хозяин ест всё меньше.

— Вы выглядите... Безупречно, сэр, — произнёс Томас сдержанно, хотя в голосе его проскользнула нотка сожаления. — Уверен, никто не заподозрит, что вы... Не вполне здоровы.

Энтони ответил коротко, не оборачиваясь:

— Здоровье здесь не главное, Томас. Главное — видимость.

В полдень солнечный свет разливался по гостиной особняка Джекиллов тёплым, почти золотым потоком. Лучи пробивались сквозь кружевные занавеси, ложась на паркет замысловатым узором. Горничные суетились, расставляя хрустальные бокалы, проверяя сервировку; дворецкий тихо раздавал указания, следя, чтобы каждый элемент банкета соответствовал высочайшим стандартам дома Джекиллов. Валнесса стояла перед высоким зеркалом в позолоченной раме, сосредоточенно поправляя кружевную перчатку. Её силуэт — строгий, прямой казался частью этого идеального порядка: платье из тафты цвета слоновой кости ниспадало тяжёлыми складками, подчёркивая аристократическую стройность, а бриллиантовая брошь на груди сверкала. Она услышала за спиной шаги сына, но не обернулась, а лишь слегка повела плечом, давая понять, что знает о его присутствии. Энтони, только что спустившийся из своей спальни, замер в тени у лестницы, прислушиваясь. Он знал эту манеру матери — говорить, не глядя на собеседника, словно её слова были слишком важны, чтобы тратить их на зрительный контакт.

— И ещё одно, — произнесла она, и голос её на сей раз звучал не просто строго, а почти угрожающе. — Я надеюсь, ты не собираешься сегодня заводить разговор о своих… Планах стать священником. В Англиканской церкви или где бы то ни было.

Энтони замер в дверях, сжимая в руке перчатки.

— Матушка, я никогда не скрывал своего намерения. Вы знаете, что я уже подал документы в Оксфорд.

— Я знаю, что ты пишешь какие-то бумаги, — резко обернулась она, и в глазах её сверкнул гнев. — Но я не знаю, каким образом ты собираешься объявить об этом нашим гостям. Потому что, будь это сегодня, Энтони, я бы…

Она замолчала, сжав губы в тонкую линию.

В этот момент в гостиную вошёл Генри Джекилл. Он слегка коснулся плеча жены, и в этом жесте было что-то одновременно успокаивающее и усталое:

— Дорогая, давай не сейчас. У нас ещё будет время обсудить это. Не при гостях

— При гостях? — Валнесса усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А ты думаешь, они не узнают? Ты думаешь, кто-то не донесёт до каждого уголка этого города, что наследник Джекиллов собирается облачиться в сутану? «Джекилл в рясе!» — вот что будут повторять за нашими спинами!

— Я не собираюсь ни от кого скрывать своего призвания, — произнёс Энтони, и голос его, тихий, но твёрдый, заставил мать обернуться. — Я не прошу вас одобрять мой выбор. Я прошу лишь позволить мне идти своей дорогой. Если я ошибаюсь — это будет моя ошибка.

На мгновение в комнате повисла тишина. Валнесса долго молчала, её пальцы нервно теребили край перчатки. Затем, не поднимая глаз, она прошептала:

— Ты придёшь сегодня на банкет. Ты будешь говорить то, что положено. И ты не посмеешь опозорить наш дом.

— Я приду, — тихо ответил Энтони. — И я сделаю всё, как вы хотите.

Генри сжал плечо сына крепко, почти до боли:

— Мы верим в тебя, мальчик мой. Помни, кто ты есть.

Парадный зал особняка Джекиллов сиял. Люстры, подвешенные на витых бронзовых цепях, рассыпали свет тысячами хрустальных искр. Этот свет скользил по белоснежным скатертям, отражался в фарфоровых тарелках, выхватывал из полумрака лица гостей, превращая их в ожившие портреты. Стены, увешанные портретами предков в тяжёлых золочёных рамах, казались свидетелями столетий. Гирлянды из роз, свисающие с карнизов, источали аромат — густой, приторно-сладкий, почти одуряющий. Воздух дрожал между запахом вина и шёпотом разговоров, сдержанным смехом, который то и дело вспыхивал, как искра, и тут же гас, подавленный светскими приличиями. Валнесса Джекилл расхаживала вдоль столов, отдавая указания слугам. Её голос, не повышаясь, пронизывал гул зала:

— Ещё бокалы к правому краю стола. И проверьте, чтобы розы не начали вянуть. Каждый лепесток — как нота в симфонии бала, и каждая нота должна звучать безупречно.

Она остановилась у центрального стола, провела пальцем по краю серебряного подноса, проверяя, нет ли невидимой пыли. Удовлетворённо кивнув, повернулась к старшей горничной:

— Убедитесь, что лёд для шампанского доставлен из погреба. Ни одна бутылка не должна быть теплее шести градусов. Гости заметят разницу, а мы не можем позволить себе оплошность.

Горничная склонила голову:

— Всё под контролем, миссис Джекилл.

Валнесса приподняла бровь:

— «Под контролем» — это когда я не задаю вопросов. Подойдите и лично проверьте температуру. Я хочу, чтобы шампанское шипело, как смех юной дебютантки, а не как вздох усталого купца.

В дальнем конце зала Энтони стоял, слегка ссутулившись, с бокалом вина в руке. Его взгляд скользил по толпе: лорды в строгих фраках, леди в платьях из шёлка и тафты, бриллианты, мерцающие в свете люстр, веера, трепещущие, как крылья экзотических бабочек. Он чувствовал себя чужаком, который случайно попал на чужую сцену и теперь вынужден играть роль, которую не выбирал.

Из толпы вынырнул Ричард. В руке его был бокал шампанского, в глазах плясали озорные искры. Он приблизился к Энтони и, нарочито понизив голос до театрального шёпота, произнёс:

— Ну что, поэт? Каковы ощущения? Вокруг — лорды, леди, всё как в волшебной сказке графа Андерсена. А ты... Как олень в свете фар кэба. Не скроешь волнения, но выглядишь достойно. Почти как наследник престола, право слово.

Энтони нервно поправил манжету:

— Я чувствую, что каждый взгляд как игла, каждое слово как золото на весах. Здесь всё — игра, правила которой писал не я. Но я должен играть, будто знаю их наизусть, — признался он, не отрывая взгляда от танцующих пар.

Ричард рассмеялся — громко, но тут же приглушил смех, бросив взгляд на доктора Джекилла, который разговаривал с лордом:

— Правила просты: улыбайся, кивай и не говори ничего такого, что можно было бы пересказать за твоей спиной. Всё остальное — импровизация.

— Легко тебе говорить, — возразил Энтони. — Ты не обязан играть роль наследника.

— Нет, я обязан играть роль приятного гостя и племянника всеми уважаемого адвоката, — усмехнулся Ричард. — Что, по правде говоря, ничуть не легче. Но я хотя бы могу позволить себе выпить лишний бокал без того, чтобы весь Лондон заговорил о моём падении.

Ричард бросил снова короткий взгляд на отца Энтони, который наблюдал за ними с другого конца зала:

— Но ты держишься. Видишь? Даже отец кивает — значит, всё в порядке. Давай-ка подойдём к столу, а то гости начнут шептаться: «Джекилл-младший прячется от света, точно сыч на чердаке!»

В этот миг среди кружащихся пар и шелеста шёлковых юбок Энтони замер, словно время остановилось. В дальнем конце зала, у колонны, увитой плющом, он увидел Её.

Дарья Лэньон приближалась неспешно, но с такой уверенностью. Её платье цвета неба — глубокого, насыщенного струилось вокруг стройной фигуры, подчёркивая плавность движений. В ней не было ни тени суеты, ни намёка на желание привлечь внимание. Её кожа — светлая, с лёгким румянцем, казалась полупрозрачной в мягком свете люстр. А зелёный правый глаза — глубокий, как лесная чаща после дождя, — смотрела мягко, но с той проницательностью, которая заставляла чувствовать себя одновременно обнажённым и защищённым. А повязка на левом глазу придавала ей загадочность.

Энтони ощутил, как сердце пропустило удар. Не было ни головокружения, ни внезапной бури эмоций — только тихая, но непреодолимая уверенность: это она. Та, о которой говорил Ричард.

— Добрый вечер, — произнесла она, и голос её с едва уловимым, мелодичным акцентом прозвучал мягко. — Не будете ли вы так любезны позволить мне присоединиться к вашей компании? Боюсь, я ещё недостаточно освоилась среди стольких незнакомых лиц.

Ричард, заметив замешательство друга, поспешил нарушить повисшую паузу:

— Мисс Лэньон, какая честь! Позвольте представить вам моего ближайшего друга — мистера Энтони Джекилла. Уверен, вы найдёте между собой немало точек соприкосновения — он, как и вы, предпочитает книги пустым светским беседам.

Энтони поклонился, стараясь унять дрожь в пальцах:

— Для меня большая честь познакомиться с вами, мисс Лэньон. Мой друг, кажется, слишком много обо мне рассказывает, но я постараюсь оправдать его рекомендации.

Дарья слегка склонила голову, и в глазах её мелькнула искра интереса к Энтони:

— О вас говорят, что вы собираетесь посвятить себя церковному служению. Это правда?

Энтони удивился её прямоту. Обычно светские беседы начинались с обсуждения погоды или последнего бала, а не таких серьёзных тем.

— Правда, — ответил он. — Я полагаю, что мир нуждается не столько в новых изобретениях, сколько в духовной опоре. Но мои родители придерживаются иного мнения.

— Родители часто видят только одну дорогу для своих детей, — задумчиво произнесла Дарья. — И всё же, кто из нас не мечтал хотя бы раз последовать зову собственного сердца, а не голосу долга?

Ричард, который уже успел наполнить свой бокал, усмехнулся:

— Вы, мисс Лэньон, начинаете разговор с философских вопросов, а я всё ещё не успел добраться до десерта. Может быть, вы отложите ваши глубокомысленные беседы на потом, а сейчас позволите мне насладиться хотя бы этим великолепным паштетом?

— Вы правы, мистер Энфилд, — рассмеялась Дарья. — Я обещаю не заставлять вас больше ждать ни одной философской сентенции до тех пор, пока вы не насытитесь.

Тем временем за столом царила оживлённая атмосфера. Слуги бесшумно подавали блюда, сменяя тарелки с той отточенной лёгкостью, которая была отличительной чертой дома Джекиллов. Ричард, оправдывая свою репутацию, с аппетитом набрасывался на каждое новое блюдо, не забывая при этом шутить и комментировать. Дарья, напротив, ела мало, больше слушала и наблюдала. Энтони, заметив её наблюдательность, как истинный джентльмен решил заговорить с дамой:

— Скажите, мисс Лэньон, — начал Энтони, разрезая кусок запечённого перепела, — вы, должно быть, часто вспоминаете свою родину? Мой друг рассказывал мне, что вы из России.

Лицо Дарьи на мгновение озарилось тёплой улыбкой:

— Да, я часто вспоминаю. Воздух там другой — он пахнет сеном и дымом печей. И трава по утрам бывает покрыта инеем даже летом. Я знаю, что это звучит странно для англичанина, но мне не хватает этой простоты.

— Простота, — повторил Энтони. — Это именно то, чего так не хватает в этих стенах.

— О, да вы философ, мистер Джекилл, — заметила Дарья, слегка приблизившись. — Или, вернее, богослов?

— Скорее, человек, который ищет истину, — ответил он смущено. — Но, боюсь, на этом балу истина — самая редкая гостья. Её не вписали в список приглашённых.

Ричард, который в этот момент пытался одновременно дожевать кусок сыра и сделать глоток вина, поперхнулся и закашлялся:

— Прошу прощения, — прохрипел он, отдышавшись, — но если вы двое продолжите в том же духе, я начну чувствовать себя обязанным произнести речь о смысле жизни. А я, знаете ли, не готов к таким подвигам перед десертом.

— Что вы предлагаете, мистер Энфилд? — спросила Дарья, сдерживая улыбку.

— Я предлагаю тост за простые удовольствия, — объявил Ричард, поднимая бокал. — За тех, кто не боится быть собой, и за те мгновения, когда истина оказывается ближе, чем кажется.

— Хорошо сказано, — тихо заметил Энтони, поднимая свой бокал.

Их взгляды встретились на мгновение и в этом молчаливом обмене было больше смысла, чем во всех речах, произнесённых в этом зале в тот вечер. В центре зала внезапно возникло движение. Оркестр заиграл вальс — изящный, плавный, и пары начали выходить на середину комнаты. И вдруг все взгляды обратились к одной центральной точке: доктор Генри Джекилл и миссис Валнесса Джекилл вышли на танцевальную площадку. Миссис Джекилл двигалась с безупречной грацией — её осанка, каждый шаг, каждый поворот головы были отточены до совершенства. Она не танцевала — она демонстрировала искусство аристократического поведения. Доктор Джекилл, напротив, держался чуть свободнее. В его улыбке, в широких шагах чувствовалась искренняя радость, почти мальчишеская. Ричард, который только что собирался отправить в рот очередной кусок, замер с вилкой в руке:

— Смотрите! — воскликнул он и тут же приглушил голос, заметив укоризненные взгляды соседей. — Сами посмотрите. Доктор Джекилл ведёт с такой уверенностью, будто оперирует, а миссис Валнесса следует за ним, как безупречно отлаженный механизм.

— Отец и матушка танцуют, — прошептал Энтони, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Я не видел их танцующими много лет.

— Они выглядят… Почти счастливыми, — добавила Дарья, прикрывая рот рукой. Ричард, позабыв о еде, поднялся из-за стола и, к ужасу Энтони, громко провозгласил:

— Почтеннейшие гости! Спешу обратить ваше внимание: сам доктор Джекилл демонстрирует нам, что наука — это, разумеется, величайшее из искусств, но вальс — это искусство, доступное каждому!

По залу прокатился сдержанный смех. Валнесса на мгновение замерла, и взгляд её метнулся к столику, где сидели молодые люди. Доктор Джекилл обернулся и на лице его появилось выражение, среднее между смущением и весельем.

— Ричард! — прошипел Энтони. — Ты не мог бы…

Но Ричард уже не мог остановиться. Он шагнул к танцевальной площадке, размахивая бокалом (к счастью, почти пустым), и продолжил, на этот раз с той театральной торжественностью, которая только усиливала комизм ситуации:

— Мадам, вы танцуете так, что даже законы Ньютона, кажется, склоняются перед вашей грацией! А вы, доктор, доказали, что гений способен не только открывать законы природы, но и… Превращать танцпол в источник всеобщего восторга!

Валнесса выпрямилась, губы её сжались в тонкую линию. Она сделала знак оркестру и музыка резко оборвалась.

— Мистер Энфилд, — произнесла она ледяным тоном, подходя к столику. — Ваша экспансивность, вне всякого сомнения, впечатляет. Но позвольте напомнить вам: бал не арена для шутовских выходок.

Ричард мгновенно побледнел. Он поклонился, чуть не потеряв равновесие, и поставил бокал:

— Прошу простить меня, миссис Джекилл. Я лишь хотел выразить своё искреннее восхищение. Ваш танец был настолько вдохновляющим, что я… Я не смог сдержать эмоций. Вы с доктором выглядели так, будто сошли со страниц старинного романа.

Доктор Джекилл, подойдя ближе, положил руку на плечо Ричарда и тихо рассмеялся:

— Оставим юноше право на ошибку, дорогая. В конце концов, он прав в одном — танец действительно способен преобразить. Даже таких старых учёных, как мы.

Валнесса вздохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на улыбку:

— Что ж, если это была попытка сделать комплимент… То она оригинальна. Но впредь, мистер Энфилд, прошу вас выбирать выражения. Балы — это традиция, а традиции требуют уважения.

— Клянусь, я буду сдержаннее, — торжественно пообещал Ричард, прижимая руку к груди.

И на этот раз Валнесса едва заметно улыбнулась:

— Хорошо. Но только потому, что вы, кажется, действительно не желали никого обидеть.

Она повернулась и направилась обратно к танцевальной площадке, увлекая за собой мужа. Доктор Джекилл на ходу подмигнул сыну, и Энтони с облегчением выдохнул. Дарья, дождавшись, пока родители отошли, не выдержала и расхохоталась — негромко, прикрывая рот рукой:

— Мистер Энфилд, вы совершенно невозможны! Как вам это только в голову пришло?

— Сам не знаю, — признался Ричард, опускаясь на стул. — Видимо, восторг и вино сыграли со мной дурную шутку.

— В следующий раз предупреждай, когда соберёшься устроить представление, — покачал головой Энтони. — Иначе я рискую поседеть раньше времени.

— Обещаю, — кивнул Ричард, но глаза его уже снова блестели озорством.

Бал достиг своего апогея. Музыка лилась, гости кружились в танце, а Энтони и Дарья стояли у окна, подальше от шумной толпы. Их разговор тек неторопливо, словно они были единственными, кто не спешил в этом мире масок и условностей.

— Вы говорили, что хотите быть принятым в духовный сан, — напомнила Дарья. — В нашей стране это, насколько я знаю, требует немалой подготовки.

— Совершенно верно, — подтвердил Энтони. — Экзамены в Оксфорде — это только начало. Но я чувствую, что это мой путь. Когда я читаю проповеди я чувствую себя… Настоящим.

— А ваши родители? — осторожно спросила Дарья.

— Они видят во мне только наследника. Для них служение Богу — это… Бегство от обязанностей, — грустно ответил Энтони. — Но я должен хотя бы попробовать. Иначе я никогда не узнаю, кем мог бы стать.

Дарья задумчиво посмотрела на огни люстр, игравшие на потолке:

— У нас в России говорят: «Не мы выбираем путь — путь выбирает нас». Может быть, вы правы — иногда нужно просто отдаться течению и посмотреть, куда оно вынесет.

— А вы? — спросил Энтони. — Что привело вас в Лондон?

— Мой дядя, доктор Лэньон, пригласил меня погостить, я его интерн, — ответила она. — Я надеялась увидеть Европу, но пока вижу только балы и гостиные. Впрочем, сегодняшний вечер оказался приятным исключением.

— Я рад, что вы здесь, — тихо произнёс Энтони. И в этот момент между ними повисло то самое молчание, которое говорит больше, чем любые слова. Энтони смотрел на Дарью, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Она подняла глаза и их взгляды встретились. В этом взгляде было всё: и робость, и надежда, и то неуловимое чувство, которое не требовало слов. Энтони медленно, почти неосознанно, потянулся к ней и Дарья, затаив дыхание, чуть подалась вперёд.

— Ах, голубки! — раздался вдруг насмешливый голос Ричарда, материализовавшегося из-за колонны, словно призрак в оперетте. — Прошу прощения, что нарушаю сию возвышенную сцену, но я подумал: а не пора ли нам всем немного проветриться? А то я начинаю чувствовать себя лишним в этой трогательной пасторали. Он отвесил шутовской поклон, прижав руку к сердцу, и продекламировал с театральным пафосом:

— «О, как краснеют щёки! Как трепещут ресницы! Поистине, я стал свидетелем рождения великой поэмы!»

Энтони и Дарья отпрянули друг от друга, оба вспыхнув до корней волос. Дарья опустила взгляд, прикрывая лицо веером, а Энтони сжал кулаки, пытаясь унять смущение.

— Ричард, ты не мог бы… — начал он, но друг уже хохотал, запрокинув голову.

— Простите, простите! — воскликнул Ричард, утирая слезу. — Клянусь, я не нарочно! Просто вы оба выглядели так, будто вот-вот станете героями романа. Я просто не мог удержаться! Давайте-ка лучше выпьем за дружбу, она, знаете ли, куда надёжнее всех этих романтических глупостей.

Бал неспешно угасал. Свечи в люстрах оплавились до половины, и их свет, ещё недавно заливавший зал золотом, теперь струился мягче. Оркестр сыграл последний вальс, и пары, кружившиеся в танце, начали расходиться, разбиваясь на маленькие группки для прощальных любезностей. Слуги, бесшумные и проворные, уже снимали со столов тяжёлые серебряные подносы, уносили недопитые бокалы, гасили свечи в канделябрах одну за другой, и комната постепенно погружалась в полумрак. Энтони стоял у колонны, наблюдая за тем, как гости разъезжаются. Он чувствовал странную пустоту — не от усталости, а от того, что вечер, полный такого значения, подходил к концу, унося с собой и Дарью. Она стояла неподалёку, рядом с Ричардом, который уже надел пальто и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поглядывая на дверь.

— Что ж, мисс Лэньон, — произнёс Ричард, натягивая перчатки, — боюсь, нам пора. Кэб ждёт, а ночной воздух в Лондоне, как вы знаете, не самое полезное удовольствие. Особенно в такую сырость.

Дарья кивнула, но не двинулась с места. Она взглянула на Энтони и в этом взгляде было столько невысказанного, что у него перехватило дыхание.

— Позвольте мне проводить вас до крыльца, мисс Лэньон, — сказал Энтони, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Улица сегодня предательски темна, даже при нашем прославленном газовом освещении.

— Я буду признательна, мистер Джекилл, — ответила она тихо.

Они двинулись через вестибюль — огромный холл с мраморным полом, где на стенах в золочёных рамах темнели портреты Джекиллов. Тяжёлая дубовая дверь, обитая медными полосами, была приоткрыта, и в щель просачивался влажный, прохладный воздух, пахнущий угольной гарью и сырым камнем. Дворецкий Томас, подавший дамам верхнюю одежду, молча поклонился и замер у двери, ожидая, пока гости выйдут. Ричард вышел первым. Он спустился на две ступени и остановился, подняв воротник пальто. Ночь была прохладной, но без дождя; туман стелился по мостовой, подсвеченный газовым фонарём. Где-то вдали цокали копыта запоздалой кареты, и этот звук казался единственным, что нарушало тишину.