Под сенью креста

– «Понимать» это мало. Нужно быть. Сегодня ты не тот, кто бродит по аллеям, записывая строки в потрёпанный блокнот. Ты— лицо рода. И если ты позволишь себе слабость, если дашь повод шептаться…

Она делает паузу. В комнате повисает тяжёлая тишина.

– …то последствия будут необратимы, – завершает Генри, доставая из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Когда он разворачивает его, слышен сухой хруст, единственный громкий звук в утренней тишине.

– Вот список гостей. Прочти. Запомни. С кем говорить сдержанно, кому улыбнуться, перед кем не опускать взгляда. Ты должен знать их имена, их связи, их слабые места. Это не игра. Это ответственность. И не вздумай забыть: за каждым словом стоит репутация. За каждым жестом— будущее дома.

Энтони берёт лист. Пальцы его чуть дрожат, когда он разворачивает бумагу. Перед ним имена, чуждые и тяжёлые, как камни: лорды, дипломаты, покровители. Он молча пробегает глазами по строчкам, пытаясь запомнить, уложить в голове эту новую реальность, где каждое имя— не просто звук, а узел связей, обязательств, возможных угроз. Родители разворачиваются и выходят, оставляя его одного. Дверь закрывается с тихим щелчком, и Энтони остаётся наедине с утренним светом, списком гостей и тяжестью, которая теперь лежит у него на груди.

Лорд Карлайл, министр иностранных дел – холоден, поддерживает отца в научных кругах, но недолюбливает семью из‑за «неортодоксальных методов». Сдержанность, но без холодности. Не касаться вопросов политики.

Леди Эвелина Мортлок, благотворительница— влиятельна, но сплетничает; избегай прямых высказываний. Лёгкий поклон, нейтральные фразы о погоде или искусстве.

Сэр Альфред Крэнфорд, банкир – жаден, возможно, попробует выведать информацию о финансовых делах семьи. Никаких деталей. Улыбка, но без откровенности.

Графиня Изабелла де Винь, покровительница искусств – обожает поэзию. Если заговорит о стихах, упомяни классиков, но не своих.

Барон Эдвард Хартли, военный советник – ценит прямоту. Чёткие ответы, без уклонений.

Энтони дочитывает список и поднимает глаза на родителей. В его взгляде мелькает вопрос, который он не решается произнести вслух: «А можно ли быть собой среди этих масок?». Генри, словно уловив невысказанное, делает шаг вперёд и произносит с чуть смягчившимся тоном:

– Знаю, это тяжело. Но ты— продолжение нас. Ты— будущее Джекиллов. И сегодня ты должен показать, что достоин этого имени.

Валнесса приблизилась к нему, резко откинула одеяло и окинула его с ног до головы критическим взглядом:

– Твоя пижама выглядит так, будто её изжевала собака, – произнесла она без тени сочувствия. – Томас должен был подготовить костюм. Но я проверю, чтобы ни одна складка не выдала твою небрежность.

Она резко развернулась, щёлкнула пальцами, и в дверях тут же возник бледный дворецкий Томас, будто материализовавшись из тени:

– Приготовь для молодого господина лучший сюртук, – приказала Валнесса ледяным тоном. – И проследи, чтобы манжеты были идеально выглажены. Если я замечу хоть намёк на беспорядок, отвечать будешь ты.

Наконец Валнесса резко повернулась к двери, её юбка шелестнула, как змеиная чешуя:

– У тебя два часа, – бросила она через плечо. – Не разочаруй нас.

Генри последовал за ней, его шаги были тихими, но уверенными, словно он ступал по невидимой линии долга. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Энтони наедине с утренним светом, списком гостей и тяжестью, которая теперь, казалось, навсегда вросла в его грудь. Энтони медленно поднялся с постели, чувствуя, как утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, будто вытягивает из него последние крупицы сна. Его худоба, всегда заметная, в этот момент казалась особенно резкой: костюм, висевший на плечиках рядом, выглядел слишком просторным, словно был сшит для кого‑то более крепкого сложения. Костлявые запястья, выступающие ключицы, впалая грудь— всё выдавало в нём человека, который либо пренебрегает едой, либо его тело поглощено чем‑то более важным, чем простое поддержание сил. Он направился к гардеробу, Энтони взял тёмно‑синий сюртук, который, несмотря на безупречный крой, всё же слегка провисал на его узких плечах. Дворецкий Томас, бесшумно появившийся в комнате, замер, увидев господина. В его взгляде промелькнуло едва уловимое беспокойство. Он давно замечал, что Энтони ест всё меньше, а его лицо становится всё бледнее:

– Вы выглядите… безупречно, сэр, – произнёс он сдержанно, хотя в голосе проскользнула нотка сожаления. – Уверен, никто не заподозрит, что вы… не вполне здоровы.

Энтони ответил коротко:

– Здоровье здесь не главное, Томас. Главное— видимость.

Он отвернулся от зеркала, будто не желая больше встречаться взглядом с этим чужим человеком. Взял перчатки, проверил, нет ли складок на манжетах, затем медленно двинулся к двери.

В полдень разливался по гостиной особняка Джекиллов тёплым, почти золотым светом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавеси. Горничные суетились, расставляя хрустальные бокалы, проверяя сервировку, а дворецкий в безупречном фраке тихо раздавал указания, следя, чтобы каждый элемент банкета соответствовал высочайшим стандартам дома Джекиллов. Валнесса Джекилл стояла перед высоким зеркалом в позолоченной раме, сосредоточенно поправляя кружевную перчатку. Её силуэт, строгий и прямой, казался частью этого безупречного порядка: платье из тафты цвета слоновой кости, ниспадающее тяжёлыми складками, подчёркивало аристократическую стройность, а бриллиантовая брошь на груди сверкала, будто капля застывшего света. Энтони, только что спустившийся из своей спальни, замер в тени у лестницы, прислушиваясь к разговору:

– И кстати, не смей заикнуться, что ты поедешь в Америку учиться на священника! – резко бросила Валнесса, не оборачиваясь. Её голос, обычно мелодичный, сейчас звенел, как натянутая струна. – Ещё засмеют нас, подумают, что род Джекиллов вдруг обрёл смирение! Ты хочешь опозорить наш дом? Чтоб шептались за спинами: «Джекиллы— в рясах»? Нет! Ты наследник, а не послушник! И будешь вести себя, как подобает.

Она резко повернулась к сыну, и Энтони невольно отступил. Глаза матери горели негодованием, губы были плотно сжаты, а руки, сложенные на талии, дрожали от сдерживаемой страсти. В этот момент она казалась не просто матерью, она была воплощением рода, его незыблемых устоев, его молчаливого приговора. Генри медленно подошёл, мягко положил ладонь на плечо жены. Его движения были размеренными, словно он пытался уравновесить бурю, бушующую в душе Валнессы:

– Дорогая, – начал он тихо, – возможно, стоит выслушать Энтони. Может, у него есть причины…

– Знаешь ли ты, что скажут в обществе? Что напишут в газетах? «Джекилл в семинарии!» – повторила она, повышая голос. – Это не просто слух— это удар по репутации, по всему, что мы строили годами, Генри!

Генри поднял бровь, его взгляд оставался твёрдым, но в уголках глаз промелькнула усталость. Энтони, до сих пор стоявший в тени, сделал шаг вперёд. Свет упал на его лицо, оттеняя высокие скулы и задумчивую складку у губ. В глазах не было вызова, лишь тихая, непоколебимая решимость:

– Простите, что прерываю… Но я здесь, – сказал он негромко. – И слышу. И знаю, что вы обо мне думаете. Да, я размышлял об Америке, о священстве. Не потому, что хочу вас обидеть или бросить. Я думал о том, что мир— не только бал, не только гербы, приёмы, хрустальный бокал. Есть боль. Есть голод. Есть те, кто не знает, где взять завтрашний хлеб, где найти надежду, где обрести опору. Я хочу быть тем, кто протянет руку. Кто разделит их страдания, а не будет лишь наблюдать со стороны, будто зритель в театре. Если ошибусь, – произнёс он мягко, но твёрдо, – это будет моя ошибка. Моя боль. Моя вина. Моя правда. Я не прошу благословения… Я прошу позволить мне попробовать. Хотя бы шаг.

Генри кивнул, его взгляд остался тёплым, но строгим:

– Шаг можно, – сказал он. – Но помни: ты— Джекилл. И где бы ты ни был, храни и статус свой. Не позволяй обстоятельствам стереть ту честь, что в тебе заложена.

Валнесса долго молчала, её пальцы нервно теребили кружево перчатки. Затем, словно преодолевая внутреннюю бурю, она прошептала:

– Придёшь. Обязательно придёшь. Потому что ты наш.

Энтони увидел за маской строгости ту мать, которая когда-то читала ему сказки перед сном, пока отец занимался делами рода. Он склонил голову в знак согласия. Парадный зал особняка Джекиллов сиял. Люстры, подвешенные на витых бронзовых цепях, рассыпали свет, будто россыпь бриллиантов, – он скользил по белоснежным скатертям, отражался в фарфоровых тарелках, выхватывал из полумрака лица гостей, превращая их в ожившие портреты. Стены, увешанные портретами предков в тяжёлых золочёных рамах, казались свидетелями столетий, а гирлянды из роз, свисающие с карнизов, источали аромат, густой и сладкий, как обещание роскоши. Воздух висел между вином, шёпотом разговоров и сдержанным смехом, который то и дело вспыхивал, как искра, и тут же гас. Валнесса Джекилл, как дирижёр невидимого оркестра, расхаживала вдоль столов, отдавая приказы слугам:

– Ещё бокалы к правому краю стола, – приказала она, не повышая голоса. – И проверь, чтобы розы не начали вянуть. Каждый лепесток как нота в симфонии бала, и каждая нота должна звучать безупречно.

Она остановилась у центрального стола, провела пальцем по краю серебряного подноса, проверяя, нет ли невидимой пыли. Удовлетворённо кивнув, повернулась к старшей горничной:

– Убедитесь, что лёд для шампанского доставлен из погреба. Ни одна бутылка не должна быть теплее шести градусов. Гости заметят разницу, а мы не можем позволить себе оплошность.

Горничная склонила голову:

– Всё под контролем, миссис Джекилл.

Валнесса едва заметно приподняла бровь:

– «Под контролем»– это когда я не задаю вопросов. Подойдите и лично проверьте температуру. Я хочу, чтобы шампанское шипело, как смех юной дебютантки, а не как вздох усталого купца.

В дальнем конце зала Энтони стоял, слегка ссутулившись, с бокалом вина в руке. Его взгляд скользил по толпе: лорды в строгих фраках, леди в платьях, сверкающих, как северное сияние. Он чувствовал себя чужаком, наблюдателем, который случайно попал на чужую сцену. Из толпы вынырнул Ричард, в руках бокал шампанского, в глазах плясали озорные искры. Он приблизился, нарочито понизив голос:

– Ну что, поэт, как ощущения? Вокруг лорды, леди, всё как в сказке. А ты… как олень в свете фар. Не скроешь волнения, но выглядишь… Достойно. Почти как наследник.

Энтони нервно поправил манжету, ткань хрустнула:

– Я чувствую, что каждый взгляд как игла, каждое слово как золото на весах, – признался он, не отрывая взгляда от танцующих пар. – Здесь всё— игра, где правила не я писал, но я должен играть, будто знаю их наизусть.

Ричард рассмеялся, но тут же приглушил смех, бросив взгляд на отца Энтони, который наблюдал за ними с другого конца зала:

– Так и есть! – сказал он. – Но ты держишься. Видишь? Даже отец кивает, значит, всё в порядке. Давай-ка к столу, а то гости начнут шептаться: «Джекилл-младший прячется от света!»

В этот миг среди кружащихся пар и шелеста шёлковых юбок Энтони замер, словно время остановилось. В дальнем конце зала, у колонны, обрамлённой каскадом белых роз, он увидел её. Дарья Лэньон приближалась неспешно, будто скользя по паркету, а не шагая. Её платье цвета неба, глубокого, насыщенного, как будто впитавшего в себя тайну непостижимых высот, струилось вокруг стройной фигуры, подчёркивая плавность движений. Каждый её шаг был продуман, почти ритуальный, но лишённый жеманства: в ней не было ни тени суеты, ни намёка на желание привлечь внимание. Её кожа, светлая, с лёгким румянцем, казалась полупрозрачной, словно фарфоровая, а зелёные глаза глубокие, как лесные чащи после дождя смотрели мягко, но с той проницательностью, которая заставляла чувствовать себя одновременно обнажённым и защищённым. Энтони ощутил, как сердце пропустило удар. Не было ни головокружения, ни внезапной бури эмоций, только тихая, но непреодолимая уверенность: это она. Та, о которой говорил Ричард, та, чей образ преследовал его сны.

– Добрый вечер, – произнесла она мягко, останавливаясь рядом с Ричардом и Энтони. Голос её, низкий, с едва уловимым мелодичным акцентом, прозвучал как шёпот ветра в листве. – Можно к вам присоединиться? Здесь так много людей, а я ещё не всех знаю. Всё такое… совершенное. Как в музее. Боюсь сделать шаг не в такт, сказать не то.

Ричард, заметив замешательство друга, поспешил нарушить неловкую паузу:

– Конечно, мисс Лэньон! – воскликнул он с той непринуждённой любезностью, которой славился в свете. – Мы будем только рады. Позвольте представить вам моего друга— Энтони Джекилла. Уверен, вы найдёте с ним немало общих тем для беседы.

Энтони словно очнулся от наваждения. Он поклонился, стараясь унять внезапную дрожь в пальцах:

– Для меня честь познакомиться с вами, мисс Лэньон. – Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя внутри всё переворачивалось. Он поймал её взгляд – тот самый, о котором говорил Ричард: глубокий, как лесная чаща после дождя, но при этом удивительно тёплый. Дарья слегка склонила голову, и в её глазах мелькнула искра искреннего интереса:

– Я много слышала о вас, мистер Джекилл. Ваш отец— выдающийся учёный, а вы… – она на мгновение запнулась, словно подбирая слова, – вы, кажется, не слишком любите балы.

– Вы удивительно проницательны, – признался он, невольно улыбнувшись. – Действительно, я предпочитаю уединение шумным приёмам. Но сегодня… сегодня всё иначе.

– О, вот это уже похоже на начало поэмы! Энтони, ты нашёл свою музу. Ну что, пойдём к столу? А то отец твой уже косится, как будто мы тут заговор устраиваем.

Энтони взглянул на Дарью, затем на Ричарда, и на мгновение ему показалось, что этот вечер, вопреки всем правилам, может стать чем-то большим. Пока они шли к столу, Энтони украдкой наблюдал за Дарьей. И впервые за весь день он подумал, что, возможно, игра по чужим правилам не обязательно означает потерю себя. Возможно, в этом зале, полном золота и хрусталя, всё ещё есть место для поэзии. Стол в парадном зале ломился от яств, словно природа сама решила продемонстрировать роскошь: серебряные подносы с запечёнными перепелами, заливные рулеты, украшенные веточками петрушки, горы фруктов, мерцающие в свете люстр, как драгоценные камни. В центре возвышалась гигантская ваза с розами – их аромат перебивал даже запах специй, разлитых по залу. Дарья, Энтони и Ричард заняли места неподалёку от края стола, там было чуть меньше суеты и больше возможности для приватного разговора. Ричард, едва опустившись на стул, тут же принялся за еду с энтузиазмом, которому мог позавидовать любой гурман. Он подхватывал кусочки паштета, отправлял в рот оливку, небрежно макал хлеб в соус – и при этом умудрялся поддерживать беседу:

– Вы только посмотрите на эти десерты! – воскликнул Ричард, подхватывая с блюда крошечный миндальный тарт. – Клянусь, если бы я был художником, я бы писал картины едой. А потом ел их.

Он с аппетитом откусил кусочек, зажмурился от удовольствия, а крошки бисквита тут же осыпались на белоснежную скатерть. Дарья сдержанно улыбнулась, наблюдая за его прожорливостью с лёгким удивлением. В её взгляде читалась не насмешка, а скорее тёплое любопытство, словно она разглядывала редкое, но очаровательное создание. Энтони, напротив, ел мало, почти не притрагиваясь к изысканным яствам. Его внимание целиком поглощал разговор. Это единственное, что придавало этому вечеру хоть какой‑то смысл.

– Скажите, Дарья, – начал он, аккуратно разрезая перепелёнка, – вы когда-нибудь задумывались о том, что скрывается за фасадом этих балов? За блеском бокалов и улыбками гостей…

Дарья наклонила голову, и прядь её волос скользнула по плечу, будто живая:

– Конечно, – ответила она негромко. – Иногда мне кажется, что здесь, среди роскоши, люди забывают, как выглядит дождь. Или как пахнет земля после грозы.

Энтони замер с вилкой в руке. Её слова, простые, но пронзительные, будто отозвались в его душе:

– Именно это я и пытаюсь сказать, – произнёс он, понизив голос. – Мир за этими стенами… он другой. Там люди страдают, а мы здесь танцуем, как будто ничего не знаем.

Ричард, в этот момент запихивавший в рот ломтик сыра с трюфелем, поперхнулся и закашлялся. Он похлопал себя по груди, сделал глоток вина и, наконец, отдышавшись, просипел:

– Простите, – прохрипел он, едва отдышавшись. – Вы двое говорите, как философы на пикнике. Может, переключимся на что‑то менее… возвышенное? А то я чувствую, как мой аппетит тает под тяжестью мировых проблем.

Дарья приподняла бровь:

– Например?

– Например, на то, что я, возможно, скоро лопну, – усмехнулся Ричард, хватая бокал с вином. – Энтони, ты уверен, что не хочешь попробовать этот паштет? Он тает во рту, как мечты о свободе.

Энтони покачал головой:

– Я предпочитаю мечтать на пустой желудок, – сказал он, глядя на Дарью. – А вы, Дарья? Что вы мечтаете увидеть за пределами этого зала?

Она задумчиво провела пальцем по краю бокала:

– Я мечтаю вернуться, – тихо произнесла она. – В деревню. В Россию. Туда, где воздух пахнет сеном и печным дымом, где утром на траве лежит иней, а вечером над полями стелется туман. Там всё иначе. Там не нужно улыбаться, если не хочется. Там можно встать на рассвете, пойти в лес за грибами, а потом целый день готовить обед. Борщ с пампушками, блины с малиновым вареньем, пироги с капустой…

Ричард всплеснул руками:

– Борщ! Вот это поворот! Я готов отправиться в Россию прямо сейчас, лишь бы отведать блюдо, о котором говорят с таким благоговением. Скажите, Дарья, он правда настолько хорош?

– Это не просто еда. Это вкус детства. Запах дровяной печи, звук кипящего бульона, аромат свежей сметаны… Всё это вместе создаёт нечто большее, чем просто блюдо.

Ричард шумно выдохнул и потянулся к блюду с закусками, схватив сразу три канапе:

– Господи, вы меня убиваете, – простонал он. – Я сейчас лопну не от переедания, а от слюны!

– О, это ещё не всё, – продолжила Дарья, и в её голосе зазвучала ностальгия. – Зимой – блины с икрой, с солёной рыбой, с мёдом. А летом – окрошка на квасе, холодная, с огурцами, зеленью, редиской…

– Хватит! – вскричал Ричард, театрально закрывая уши руками. – Я больше не могу! Кто‑нибудь, принесите мне сразу кастрюлю этой окрошки, или я умру от голода и зависти!

Энтони внимательно слушал, отмечая, как меняется её лицо, когда она говорит о доме. В этих чертах, обычно сдержанных и аристократичных, проступала детская непосредственность, искренняя любовь к простым вещам.

– Значит, вы скучаете по России? – спросил он мягко.

– Иногда, – призналась она. – Но не по дворцам и балам. По лесам, по рекам, по людям, которые говорят прямо, без светских полунамёков. По тому, как пахнет свежевыпеченный хлеб на деревенской площади…

Ричард вздохнул:

– Вот теперь я точно чувствую себя обделённым. Никогда не был в России, но уже хочу туда отправиться, чтобы попробовать всю русскую кухню. Может, организуем экспедицию? Энтони, ты ведь мог бы взять отпуск от семейных обязанностей, а я… я возьму с собой достаточно вина, чтобы пережить культурный шок.

Энтони поглядел на друга, чей бокал уже опустел в третий раз за вечер:

– Отпуск от семейных обязанностей? Боюсь, родители воспримут это как дезертирство. Особенно после сегодняшнего бала.

Дарья рассмеялась, и её смех прозвучал легко, словно звон хрустальных подвесок на люстре:

– Вы говорите так, будто путешествие в Россию— это поход в соседнюю кондитерскую.

Ричард, набивший рот очередной порцией, издал звук, похожий на согласие:

– А почему нет? – Ричард, набивший рот очередной порцией канапе, издал звук, похожий на согласие. – Эксцентричность – это просто свобода, упакованная в странный костюм, – пробормотал он с полным ртом. Пока они разговаривали, слуги бесшумно обновляли тарелки, их движения были отточены до автоматизма, словно танец без музыки. Гости вокруг обменивались репликами, полными намёков и скрытых смыслов, но здесь, за этим уголком стола, время словно замедлилось. Разговор шёл без церемоний, без оглядки на условности, и это было самым драгоценным из всех возможных удовольствий. Ричард, наконец, откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Он провёл ладонью по лбу, будто стирая следы гастрономического восторга:

– Думаю, я выполнил свой гражданский долг перед кулинарным искусством, – объявил он, утирая губы. – Теперь можно и потанцевать.

Банкет достиг своего апогея. Зал, утопающий в мягком свете люстр, казался воплощением роскоши: музыка струилась, как шёлк, а шёпот гостей сплетался в невидимую симфонию. Энтони и Дарья кружились в танце, их шаги были неторопливы, будто они боялись нарушить хрупкое равновесие вечера. Ричард, стоя у колонны, наблюдал за ними с лёгкой усмешкой, изредка поправляя манжеты фрака. Вдруг у входа раздался взрыв смеха— в зал вошли Мэри и Лоенора, давние подруги Валнессы. Мэри, облачённая в воздушное платье цвета лаванды, с лентами и кружевами, напоминала ожившую акварель. Её французский акцент звенел, как колокольчик:

– Ah, chérie! Какое великолепие! Валнесса, ты волшебница! Этот зал как сон, где всё из серебра и света. Я готова поклясться: даже воздух здесь настоян на роскоши и безупречном вкусе!

Лоенора, напротив, в тёмно-синем шёлке, прямая, как стрела, сдержанно кивнула. Она наклонилась к Валнессе, понизив голос:

– Мэри, не шуми. Мы и так опоздали. – Затем, почти шёпотом: – Ты не видела… его? Хэсти Лэньон ещё не приехал?

Валнесса мягко, но серьёзно ответила:

– Лоенора, Хэсти всегда приходит вовремя. Ты же знаешь, он не любит суеты. Проходи, не стой в дверях. Гости уже замечают.

Пока Лоенора скользила вглубь зала, Мэри, размахивая веером, кружилась, касаясь лепестков роз в вазах, будто проверяя их совершенство. Её глаза горели восторгом. Тем временем Энтони и Дарья завершили танец. Энтони, слегка покрасневший, проводил Дарью к её месту за столом, а сам задержался, чтобы обменяться парой фраз с Ричардом. И вдруг внезапный возглас Мэри:

– О, кто эта девушка рядом с Энтони? Такая… тихая, но в ней огонь! Смотри, как она держит спину, будто знает что-то важное, что мы все забыли.

Лоенора, окинув Дарью оценивающим взглядом, сдержанно заметила:

– Так это племянница доктора Лэньона… Довольно… своеобразная, надо признать. В глазах не покорность, не светский блеск, а что-то иное. Как будто свой кодекс.

Валнесса, услышав это, слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась, приветствуя новых гостей. Тем временем Дарья, почувствовав на себе любопытные взгляды, слегка побледнела, но сохранила невозмутимость. Энтони, заметив её беспокойство, незаметно сжал её руку. Мэри, Лоенора и Валнесса застыли в полукруге, словно три королевы, обсуждающие судьбу королевства. Слова Мэри о свадьбе Валнессы и Генри повисли в воздухе, заставляя хозяйку дома опустить взгляд, румянец на её щеках казался почти неприличным в этом царстве безупречной сдержанности.

– Да… – медленно произнесла Лоенора, мягко касаясь руки Валнессы. – Тот вечер был легендой. Все шептали: «Какая пара!» И вы, Валнесса, действительно были ангелом в белом, а Генри— рыцарем, который нашёл свою звезду. Мэри, заметив, что переступила невидимую грань, слегка понизила голос, но её глаза всё ещё искрились восторгом. Тем временем у окна Энтони, Дарья и Ричард продолжали разговор, будто отрезанные от остального зала невидимой стеной:

– …И что он ответил? – переспросила Дарья, наклоняясь чуть ближе, чтобы не утонуть в гуле музыки.

Энтони хмыкнул, вспоминая недавний спор:

– Он фыркнул: «Поэзия мертва, Энтони. Это как танцевать под дождём – красиво, но бессмысленно». Но я видел… – он понизил голос, – в его глазах мелькнуло что-то. Будто искра, которую он сам боится разжечь.

Ричард, лениво облокотившийся на стол, вздохнул:

– Ты, Энтони, как алхимик: ищешь золото в обыденности. Но порой золото— просто ржавчина, замаскированная под мечту.

Дарья мягко возразила:

– Не ржавчина. Просто металл, которому нужно время, чтобы засиять.

Они рассмеялись – двое, кроме Энтони, который лишь хмыкнул, погружённый в свои мысли. Музыка в зале плыла, как туман над рекой, а свечи бросали мягкий свет на лица гостей. Но Энтони, Дарья и Ричард словно оказались вне времени – здесь, у окна, где бархат штор приглушал шум бала, слова звучали весомее, чем золотые монеты. Энтони, сжимая бокал, произнёс после короткого молчания, и в его голосе звенела решимость:

– Я знаю, друзья, путь мой будет не из лёгких. Скоро я уеду в Америку, хочу учиться на священника, чтобы нести свет людям, чтобы душа моя была без обмана.

Дарья и Ричард переглянулись. В глазах Дарьи мелькнула тень грусти, а Ричард, казалось, на мгновение растерялся – его обычная насмешливая маска чуть дрогнула. Дарья первой нарушила молчание. Её голос звучал тихо, но в нём угадывалась искренняя печаль: