Семьдесят первый километр

Я стояла, прислонившись к косяку, и смотрела, как они уносят её, завёрнутую в одеяло, как тюк. И внутри не было ничего. Ни облегчения, ни триумфа, ни страха, ни даже ненависти. Пустота. Абсолютная, чёрная, бездонная пустота, в которой гулко отдавался лишь один вопрос: «Кто я?»

Выиграла ли я эту битву? Проиграла? Убила ли я её? Спасла? Непонятно. Было только одно, чёткое, тактильное ощущение: я сама только что опустилась на какое-то новое, запредельное дно. Ниже уже некуда. Или есть?

***

С той ночи что-то во мне надломилось окончательно. Не сломалось – надломилось. Треснуло. Я словно очнулась от долгого, грязного, дурманящего сна. Моя тайная, химическая война внезапно стала… скучной. Бессмысленной. Я уже несколько недель, как автомат, не подмешивала спирт в инсулин. Баночка с «образцом» стояла в моем тайнике, пылилась. Вся энергия, вся ярость, все холодное планирование, вся эта адреналиновая гонка куда-то ушли, испарились, как спирт на открытом воздухе.

Теперь вся моя воля, все мои силы уходили на то, чтобы просто заглушить саму потребность в этой мести, в этой войне. Водка, которую я когда-то добавляла в её лекарство как инструмент убийства, теперь лилась в меня саму, как единственное доступное противоядие. Противоядие от памяти о той ночи с вареньем. От ненависти, которая вдруг стала утомительной, тяжёлой, как гиря на шее. От самой себя. От этого всепоглощающего чувства пустоты и стыда. Я пила в гараже уже не для того, чтобы стать своей. А для того, чтобы забыть. Чтобы на несколько часов перестать быть Леной – той, которая способна на такое.

И вот, вернувшись как-то поздно ночью (мать, недавно выписанная из больницы, снова впавшая в своё забытье, уже спала тяжёлым, лекарственным сном), я прошла на кухню, чтобы набрать воды. В полумраке, в той самой луже жёлтого света от уличного фонаря, на столе лежали вещественные доказательства нашей общей болезни, нашей войны. Её шприц, уже использованный, с капелькой засохшей крови на игле. Рядом – пустой, блестящий стеклянный флакон инсулина, отбрасывающий призрачные блики.

Я остановилась и смотрела на них. На эти символы. На орудия преступления, которое, возможно, так и не было совершено до конца. А потом, медленно, как в тягучем, водевильном кошмаре, мои глаза поднялись и встретились с моим собственным отражением в тёмном, грязном, покрытом жирными разводами и мушиными следами кухонном окне.

Там, в потрескавшемся, искажающем стекле, на меня смотрело её лицо.

Не точь-в-точь, конечно. Черты были моими, подростковыми. Но суть, дух, сама сущность взгляда – были те же. Её. Растрёпанные, тусклые, жирные у корней волосы. Бледная, с землистым, нездоровым оттенком кожа. Глубокие, фиолетовые, как синяки, тени под глазами – не от побоев теперь, а от бессонных ночей, выпивки, вечного нервного напряжения и общей, тотальной измотанности душой и телом. Губы – сухие, потрескавшиеся, поджатые в знакомую, горькую, вечно недовольную гримасу опустошения и усталости от всего на свете.

И взгляд. Это было самое страшное. Взгляд.

Пустой, потухший, мёртвый взгляд. В котором не было ни искры любопытства, ни всплеска ненависти, ни проблеска надежды, ни даже интереса к собственному отражению. Только усталость. Только бегство. Всё тот же, знакомый до боли, до судорог, побег, что был всегда в ее глазах, когда она смотрела на меня, в стену, в бутылку, в телевизор. Побег от реальности. Побег от себя. Побег в небытие, в забвение, в тот самый сладкий, ватный туман, который дарил гараж и дешёвый портвейн.

Я смотрела в глаза своей матери. И они смотрели на меня из моего собственного лица.

Ледяной, пронзительный, абсолютно трезвый ужас, острее любого алкогольного огня, глубже любой детской страшилки, пронзил меня насквозь, от макушки до пят. Это был не страх перед внешней угрозой. Это был экзистенциальный ужас узнавания. Ужас прозрения.

Я отшатнулась от окна, как от раскалённого докрасна железа, споткнулась о стул, упала на колени, ударившись локтем об пол. Боль была острой, реальной, живой. Но она не заглушила того, что я увидела.

Я не просто отдалялась от неё. Не просто жила в том же аду, дышала тем же воздухом. Я превращалась в неё. Я убивала в себе ту самую девочку, которая когда-то, в другой, забытой жизни, мечтала о щенке и плакала над разбитым синим ёлочным шаром. Я травила себя тем же самым ядом, от которого так отчаянно, так фанатично, с таким холодным расчётом хотела избавить мир – избавить, уничтожив его носителя.

Моя война. Моя священная, личная война с врагом, с монстром, с источником всех моих бед – обернулась против меня самым чудовищным, самым ироничным, самым нелепым образом. Чтобы уничтожить врага, я переняла его природу. Его методы. Его сущность. Его яды. Его взгляд. Я стала его достойной наследницей. Прямой, законной, кровной наследницей.

Я становилась своей матерью.

***

Я больше не подходила к холодильнику с пузырьком инсулина. Не прикасалась к шприцам. Не вела записей в «исследовательской» тетради. Мой чёрный, химический, титанический по своему замыслу эксперимент был тихо, без фанфар, без выводов, просто окончен. Поставлен на полку. Как неудачный опыт.

Не потому, что я её простила. Никогда.

Не потому, что во мне проснулась совесть или жалость. Их не было.

А потому, что в ту ночь, в грязном, искажённом отражении окна, я поняла страшную, окончательную, железную правду:

Я уже выиграла.

В худшем, в самом ужасном, в самом безнадёжном смысле этого слова.

Я стала её дочерью не только по крови, по документам, по месту жительства в этой проклятой квартире. Я стала ее дочерью по духу. По сути. По будущему, которое медленно, но верно, как ржавчина, проедало мою собственную личность. Я стала тем, кого ненавидела всем своим существом. Больше того: я выкорчевала из себя все живое, все светлое, все «маринкино» (что бы это ни было) и посадила на это выжженное место её черенок. И он приживался. Пускал корни. Давал побеги в виде её взгляда, её усталости, её тяги к забвению.

И это осознание, это прозрение было страшнее любой гипогликемической комы, любой мысли об убийстве, любого страха перед пьяным «папашей» или гопниками из гаража. Потому что смерть, даже самая страшная, – её или моя – это событие. Его можно пережить, перетерпеть, можно умереть, и на этом все закончится. А вот это медленное, верное, неотвратимое, молекула за молекулой, клетка за клеткой, превращение в собственного мучителя, в живое воплощение своего самого страшного кошмара – это была смерть при жизни. Медленная, мучительная, унизительная смерть души. Распад личности. И самое страшное было то, что в какой-то момент, в той ватной апатии после глотка портвейна, это стало почти… комфортно. Знакомо. Как дом.

***

С той ночи я стала потихоньку отдаляться от гаража. Не сразу, не с рывка, не с громкого скандала или гордого заявления – я была уже не та девочка, что могла громко сказать «отойди». Я делала это постепенно, как отвыкают от сильной, но вредной привычки. Сначала пропустила одну тусовку («заболела»), потом другую («уроки»). Стала придумывать отмазки, которые Катя сначала встречала с подозрением, потом с насмешкой, а потом – с равнодушием. В их мире тоже все было зыбко. Сегодня ты свой, завтра – нет. Я тихо сошла с орбиты, и никто особенно не заметил.

Я снова, как раненый, загнанный в самый последний угол зверь, забралась в свои книги. Но теперь читала я не для спасения, не для знаний, не для побега в другие миры. Я читала отчаянно, лихорадочно, впиваясь в строки, выискивая в чужих историях, в судьбах героев, в их выборах и падениях – ответ. Ответ на один, единственный, мучительный вопрос:

Как вырвать из себя эту вросшую, отравленную до самого сердца ветвь? Как убить мать в себе, не убивая себя? Как перестать быть эхом, тенью, бледной копией и снова – или впервые – стать собой?

Если это «я», если та Марина, которая хотела жить, любить, дышать полной грудью, уже почти растворилась, исчезла, стёрлась, как рисунок на песке, – как тогда вернуть её? Возможно ли это вообще? Или я обречена до конца своих дней быть призраком в собственном теле, носящим личину того, кого она ненавидит больше всего на свете?

Готового ответа в книгах, конечно, не было. Там были только чужие боли, чужие победы, чужие катастрофы. Но было медленное, горькое, как полынь, понимание, которое пробивалось сквозь чад отчаяния и запах старых страниц:

Гараж. Эта водка. Эта поза циничного, пьющего отброса. Эта игра в «свою в доску», купленная ценой собственного достоинства и будущего – всё это был тупик. Глухой, вонючий, беспросветный тупик, освещаемый лишь тусклым пламенем буржуйки. Это была не свобода. Не бунт. Не спасение. Это была та же самая клетка, из которой я пыталась сбежать от матери, – только с другими, на первый взгляд более «крутыми» и «своими» решётками. И пахла эта новая клетка не перегаром и немытой посудой, а моим собственным, добровольным, медленным распадом. Забытьём, купленным в кредит у будущего.

Я прекратила свою тайную, химическую войну с матерью. Я сдала позиции, свернула знамёна, похоронила «Оператора» вместе с его безумными, чудовищными планами.

Но настоящая война – самая важная, самая страшная, самая титаническая – только-только начиналась.

И враг в этой войне был уже не на кухне. Не с сигаретой и стаканом в трясущейся руке. Не в больнице, не в гараже, не в кабинете директора.

Враг сидел во мне. Он устроился глубоко, удобно, обжился. Он сросся с моими костями, пропитал кровь, поселился в извилинах мозга. И его голос, тихий, убаюкивающий, рационально – ленивый, звучал на удивление знакомо. Он шептал, когда я пыталась взяться за учебник: «Зачем? Все равно ничего не изменится. Расслабься». Он нашептывал, когда я проходила мимо магазина: «Купи бутылочку. Одна не считается. Станет легче. Забудешь». Он утешал, когда я смотрела в зеркало и видела её черты: «Все так живут. И ты не лучше других. Смирись. Это твоя судьба, твоя кровь, твой крест».

Это был голос моей матери. Голос болезни. Голос капитуляции. Голос того самого ватного, тёплого, смертельного забвения.

И я поняла, наконец-то, всей своей израненной, почти мёртвой, но ещё чего-то жаждущей сущностью, поняла всю чудовищность задачи:

Убить её физически, убрать с глаз долой – это ничто. Детская забава, игра в кукольном домике, по сравнению с титаническим, почти невозможным усилием убить её в себе. Вытравить её голос из своей головы. Ее привычки – из своих рук. Её отчаяние – из своей души. Ее яд – из своей крови. И построить на этом выжженном, отравленном месте что-то свое. Неизвестно что. Но своё.

И я не знала, есть ли у меня на это силы. Не знала, с чего начать. Не знала, осталось ли во мне что-то живое, что можно спасти.

Я знала только одно, с ледяной, неопровержимой ясностью:

Иначе – смерть. Та самая, которая хуже любой комы. Смерть при жизни. Превращение в призрак, в тень, в точную копию того, кого я возненавидела раньше, чем научилась любить.

А за окном, как и всегда в самые важные, самые страшные моменты моей жизни, шёл мелкий, противный, бесконечный ноябрьский дождь.