В двух шагах от тебя

Я обернулась. Люк стоял по ту сторону ворот, на территории, в двух шагах от линии, по которой они ездят. Он не вышел за мной. Руки в карманах. Лицо спокойное. Только на виске, у самых волос, билась жилка, и я вдруг поняла, что он волновался. Всё это время. Он, который никогда ничего не показывал.

— Двести тринадцать, — сказала я.

— Я считал, — сказал он.

На втором этаже нашего дома, в окне отцовского кабинета, стоял человек. Против света было не понять, отец или Грант. Он смотрел на меня, на обочину, на открытые ворота. Потом штора задёрнулась.

Я вернулась во двор и закрыла ворота сама. Пятнадцатого апреля я ехала на семинар.

Часть II. Чужой мир

Глава 6. Порог

— Правила, — сказал Люк, когда мы выехали за ворота.

Я сидела сзади, справа, за пассажирским креслом. Он сам так посадил: отсюда, сказал он, вас не видно с тротуара, и до двери ближе всего. Я смотрела на дорогу в просвет между его плечом и подголовником. Заправка. Перекрёсток. Он повернул налево, к городу.

— Я в коридоре, у двери аудитории, всё время, пока идёт семинар. Вы садитесь ближе к двери. Если станет плохо и вы не сможете встать или сказать, возьмите себя правой рукой за левое запястье. Вот так. — Он на секунду поднял руку от руля и показал. — Я увижу через стекло в двери. Я войду.

— А если вы отвернётесь?

— Я не отвернусь.

Я обхватила своё левое запястье правой рукой, просто чтобы попробовать. Пальцы сомкнулись легко. Запястье за полгода стало тонким, как у подростка, и косточка торчала, острая. Я отпустила.

— Если станет плохо, но вы сможете идти, просто выходите. Не надо объяснять преподавателю. Не надо ничего объяснять никому. Выходите, и всё.

— Все будут смотреть.

— Пусть смотрят. Это их проблема.

Город начался незаметно. Сначала заборы и склады, потом заправки, потом дома с балконами, потом уже улицы, светофоры, люди. Люди на тротуарах. Много людей. Девушка с коляской. Мужчина с собакой. Подростки на самокатах. Я никогда не замечала, сколько их, этих людей, и как близко они проходят друг от друга, задевая плечами, и никто не боится.

Я считала светофоры. Их было одиннадцать до кампуса.

Он въехал не через главный вход.

Я поняла это не сразу. Сначала просто увидела незнакомые ворота, узкие, служебные, с будкой охранника, и спортивные площадки за ними, и подумала, что это другая сторона кампуса, где я никогда не бывала. Потом, когда мы шли от машины к филологическому корпусу, я посмотрела налево и увидела вдалеке, за деревьями и библиотекой, большую парковку у главного входа.

Ту самую.

От неё до нас было метров триста. Между нами стояла библиотека и полоса молодых лип. Мы шли так, что парковку загораживало здание почти всё время, а когда не загораживало, Люк оказывался слева от меня и закрывал её собой.

Он выбрал маршрут. Он, наверное, неделю ходил здесь, пока я считала шаги до ворот, и выбрал маршрут, на котором я не увижу то место. И ничего мне об этом не сказал.

Мне вдруг стало трудно идти, но не так, как бывало. По-другому.

— Вы нарочно, — сказала я.

— Что?

— Вы знаете что.

Он помолчал.

— Здесь ближе к корпусу, — сказал он. Врать он не умел совершенно.

Аудитория была маленькая. Длинный стол, двенадцать стульев, доска, окно в сад. Пахло мелом, кофе и чьими-то духами. Девять человек уже сидели. Все обернулись, когда я вошла, и я поняла, что все знают. Конечно, знают. Моё лицо было в новостях в сентябре и в октябре, на каждом сайте, под заголовками со словом «дочь». Я была «дочь девелопера», «дочь мецената», «похищенная дочь». У меня тогда не было имени.

Я села на ближайший к двери стул. Сквозь стекло в двери я видела плечо Люка: он встал в коридоре у стены, напротив, чуть сбоку.

Все ещё смотрели. Девушка с зелёными волосами отвела глаза. Парень в очках — тоже. Остальные нет.

— Добрый день, — сказал профессор Ламберт и вошёл, не закрыв дверь. Ему было лет шестьдесят пять, у него была лысина, седая борода и галстук-бабочка в мелкий горошек, а в руках стопка книг до подбородка. — Простите, я заблудился в собственном факультете. Это случается каждую весну. Начнём с простого. Каждый скажет, зачем он пришёл к Гессе. Честно. Если соврёте, я это пойму, я старый.

Начали с другого конца стола. «Нужен зачёт по зарубежной». «Мне подруга посоветовала». «Я читал “Степного волка” в шестнадцать, и он мне сломал жизнь, хочу, чтобы ещё раз». Все засмеялись. Я тоже, кажется.

Дверь распахнулась.

— Простите, простите, профессор, автобус, — сказал парень в дверях. Высокий, худой, в растянутом свитере, с рюкзаком на одном плече, лохматый, рыжеватый. Он оглядел стол, увидел, что свободных стульев два, оба рядом со мной, и плюхнулся на ближний, задев меня локтем. — Ой. Извини.

— Мистер Брандт, — сказал профессор. — Зачем вы пришли к Гессе?

— Ради печенья, — сказал парень. — Мне сказали, у вас на семинарах печенье.

— Печенье будет в мае, если доживёте, — сказал Ламберт. — Дальше. Мисс…

Он посмотрел на меня. Я знала, что он знает. И все знали, что он знает.

— Хейл, — сказала я. — Нора.

— Мисс Хейл. Зачем?

В голове было пусто. Я могла сказать «нужен зачёт». Могла сказать «мне посоветовали». Все бы кивнули и пошли дальше.

— Мне однажды дали почитать его книгу, — сказала я. — Там, где больше нечего было читать. Я хочу понять, что я тогда прочитала.

Стало тихо. Парень рядом, Брандт, перестал ковырять обложку блокнота. Ламберт посмотрел на меня поверх очков долгим, внимательным взглядом. Не жалостливым. Скорее заинтересованным, как смотрят на редкое издание.

— Это самая честная причина за сегодня, — сказал он. — И самая правильная. Дальше.

Книга была та же.

Ламберт раздал программу, и первой в ней стояла «Сиддхартха». Он вытащил из своей стопки несколько экземпляров и пустил по столу, для тех, у кого нет. Это было другое издание. Твёрдая обложка, синяя, без реки и без размытого человека. Но я увидела название на корешке, и у меня онемели губы.

Книга доехала до меня по столу. Я на неё смотрела и не брала.

Я не помню, сколько так сидела. Ламберт говорил что-то о структуре, о трёх частях, об индийском и немецком, а я смотрела на синюю обложку, и мне казалось, что от неё пахнет сырым бетоном.

Парень рядом подвинул книгу ко мне чуть ближе. А потом, когда я так и не взяла, подвинул обратно, к себе, и положил рядом свою. Потрёпанную, в мягкой обложке, с загнутыми уголками и с кофейным кругом на задней стороне.

— Моя, — сказал он шёпотом, не глядя на меня. — Только не обращай внимания на заметки на полях, я там в основном ругаюсь.

На его обложке тоже была река. Но другая. Нарисованная от руки, синим маркером, поверх напечатанной. А поверх реки — кривой кораблик и подпись: «Т. Брандт, руками не трогать».

Я открыла. Не на восемьдесят седьмой. На первой.

На полях его рукой, крупно: «Сид, ты зануда».

У меня из горла вырвался звук. Не смешок даже, а просто воздух, который не знал, куда деваться. Брандт посмотрел на меня краем глаза и чуть-чуть улыбнулся.

В конце Ламберт задал вопрос. Почему Сиддхартха уходит из отцовского дома? Отвечали по-разному: потому что ищет истину, потому что ему скучно, потому что брахманы ничего ему не дали. Ламберт кивал и молчал. Тогда я подняла руку, и мне показалось, что я наблюдаю за собой со стороны: девушка у двери поднимает руку.

— Потому что, если он останется, он станет таким, как отец, — сказала я. — Он не за истиной уходит. Он уходит, чтобы не стать.

Ламберт снял очки и протёр их галстуком-бабочкой.

— А это, мисс Хейл, — сказал он, — тема для эссе. До четверга, тысяча слов. Всем.

Все застонали. Брандт рядом пробормотал: «Спасибо, Хейл, удружила», и я впервые за семь месяцев засмеялась при посторонних. По-настоящему, вслух.

Она застряла во мне, эта лёгкость. Мы вышли из корпуса, Люк сбоку, в двух шагах, и я шла по дорожке между липами и чувствовала, как будто внутри открылось окно и туда тянет весенним воздухом. Я сделала это. Я сидела в аудитории полтора часа, среди чужих людей, и ответила на вопрос, и смеялась, и меня никто не утащил. Брандт крикнул мне вслед: «Хейл! Эссе! Ты обещала мне его написать!», и я крикнула через плечо, что ничего не обещала.

Во дворе у фонтана стояла толпа: перерыв, студенты, кофе, кто-то играл на гитаре. Я смотрела на них, как смотрят на море после долгой зимы.

И увидела его.

Он стоял у фонтана, чуть в стороне от всех. Капюшон серой толстовки на голове. Руки в карманах. Он стоял, перенеся весь вес на одну ногу, правую, а левую чуть отставив, носком в сторону, как будто ему было лень стоять ровно.

В подвале, в двери, у самого пола, была щель. Когда я лежала на матрасе, щека на бетоне, я видела в эту щель полоску света из коридора. И иногда — ноги. Чьи-то кроссовки. Кто-то стоял за дверью, переговаривался с кем-то, курил. Стоял на одной ноге, правой. А левая была отставлена, носком в сторону.

Запах. Мокрый бетон, сигаретный дым, ржавчина.

Я побежала.

Я не помню, куда. Я помню, что ноги несли меня прочь от фонтана, по газону, мимо лип, и мимо кого-то, кто крикнул: «Эй!», и я не слышала ничего, кроме собственного сердца, которое стучало где-то в горле, и топота, моего топота. Впереди была дорога, обычная внутренняя дорога кампуса, по которой ездят машины доставки, и я выбежала на неё, не видя ничего.

Гудок. Длинный, злой, совсем рядом.

Меня рванули назад за локоть. Сильно. Я ударилась спиной обо что-то твёрдое — о грудь. Белый фургон доставки — опять белый, господи, почему всегда белый — пронёсся мимо в полуметре, водитель что-то кричал в открытое окно.

Рука на моём локте не отпускала. Держала крепко, но не больно.

— Нора, — сказал Люк мне в затылок. — Нора. Это я. Стойте.

Нора. Не мисс Хейл. Он сказал «Нора».

Я стояла. Дышала. Его рука на локте, его грудь у меня за спиной, твёрдая и тёплая сквозь куртку, и сердце у него тоже колотилось, я чувствовала лопаткой.

Я не отстранилась.

Я должна была. Любое прикосновение за эти полгода было для меня как ожог. Мама гладила меня по голове, и я уходила. Отец пытался обнять, и я застывала, как деревянная. Медсестры в больнице, полицейские, Фогель, которая один раз положила руку мне на плечо, — всё было как ожог.

А это не было.

Я подняла руку и вцепилась в его рукав. Пальцами, изо всех сил, как в перила.

Так мы стояли, не знаю сколько. Через дорогу, у фонтана, парень в серой толстовке откинул капюшон, засмеялся чему-то, хлопнул по плечу друга. Обычный парень, лет девятнадцати, с прыщами на подбородке, с бутылкой лимонада. Он даже не смотрел в нашу сторону.

— Это не он, — сказала я.

— Не он.

— Я знаю, что не он.

— Я знаю, что вы знаете.

Я отпустила рукав. Он отпустил мой локоть и сразу шагнул назад, на свои два шага, и мне стало холодно спине.

— Я забыла про запястье, — сказала я.

— Я видел, — сказал он. — Ничего. Я всё равно видел.

В машине я долго молчала. Одиннадцать светофоров. Склады. Заправка, где расходятся три дороги. Он ничего не говорил, и радио не включал.

На последнем повороте перед домом я сказала:

— Я поеду снова.

— Семинар в четверг.

— Значит, в четверг.

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, коротко, и снова на дорогу. В зеркале я видела только его глаза, серые, и морщинки в уголках, которых раньше не замечала. Он улыбался. Губ я не видела, но глаза улыбались.

— Значит, в четверг, — сказал он.

Дома я села писать эссе. Тысяча слов о том, почему человек уходит из отцовского дома. Я написала первую фразу и долго на неё смотрела. Потом стёрла. Потом написала снова, точно такую же.

Локоть ныл. На нём к вечеру проступили синяки: четыре пятнышка сверху и одно снизу, от пальцев. Я рассматривала их в ванной под лампой, трогала, и мне почему-то совсем не хотелось, чтобы они проходили.

Глава 7. Тео

Эссе вернулось ко мне в следующий вторник с одной фразой красной ручкой внизу: «Вы пишете так, будто вам есть что терять. Не теряйте. — Л.»

Я показала Тео. Он прочитал, присвистнул и показал мне своё. Внизу его эссе было написано: «Брандт, это не эссе, это стихотворение в прозе о печенье. Переделать».

— Он меня ненавидит, — сказал Тео с удовольствием.

— Он тебя обожает. Он просто не умеет это показывать.

— Как и все мужчины старше пятидесяти, — сказал Тео. — Пошли кофе пить. Я угощаю. У меня есть ровно четыре доллара и талон на скидку.

Я посмотрела в стекло двери. Люк стоял в коридоре, у стены. Он слышал, конечно.

— Пошли, — сказала я.

Кафе называлось «Пеликан» и было на первом этаже библиотеки. Шесть столиков, стойка, кофемашина, которая шипела как паровоз, плакаты с джазовыми концертами семидесятых. Тео взял мне латте с корицей, не спросив, хочу ли я корицу. Я не хотела. Я выпила.

Люк сел через два столика, у двери, лицом к залу. Взял эспрессо. Открыл телефон.

— Твоя тень пьёт эспрессо без сахара, — сказал Тео, понизив голос. — Это тревожный знак. Люди, которые пьют эспрессо без сахара, ненавидят радость.

— Он не моя тень.

— Он ходит за тобой на расстоянии двух шагов и смотрит на всех, кто к тебе подходит, как на подозрительный пакет в аэропорту. На меня он смотрел так, будто я сейчас взорвусь.

— Может, и взорвёшься.

— Может, — согласился Тео. — От корицы.

Он был лёгкий. Это было главное, что я про него поняла в первые две недели. Он ничего не нёс на плечах, кроме рюкзака, а рюкзак был набит в основном черновиками и сломанными наушниками. Его бабушка держала пекарню на другом конце города, он жил над пекарней и вставал в пять утра помогать с тестом, поэтому на семинарах иногда засыпал и вздрагивал, когда Ламберт хлопал книгой по столу. Он писал стихи. Писал их везде: на полях, на салфетках, на руке шариковой ручкой. Стихи были так себе. Он сам это знал и не огорчался.

В первый же день в «Пеликане» он сказал:

— Слушай, Хейл. Я знаю, кто ты. Все знают. Я могу делать вид, что не знаю. А могу не делать. Как тебе удобнее?

Я смотрела на корицу в пене.

— Делай вид.

— Окей, — сказал он. — Тогда привет. Я Тео. Ты кто?

— Нора.

— Очень приятно, Нора. Чем занимаешься?

— Сижу дома.

— О, — сказал Тео. — Я тоже мечтаю этим заниматься. Возьмёшь в ученики?

И всё. Больше он ни разу не спросил. Ни про сентябрь, ни про подвал, ни про то, почему за мной ходит мужчина с лицом, как сказал Тео, «у которого на обед были гвозди». Он рассказывал про бабушку, про тесто, про девушку, которая бросила его в старшей школе ради барабанщика. Он спрашивал, что я думаю про Гессе, про погоду, про то, можно ли считать хот-дог сэндвичем. Он вёл себя со мной так, будто со мной ничего не случилось.

И в этом было такое облегчение, что иногда мне хотелось плакать прямо над латте.

В тот день он написал мне стихотворение на салфетке. Про весну. Там было «весна — тесна» и «окно — давно», и что-то про ласточку, которая не знает, куда ей лететь. Он придвинул салфетку ко мне и сделал вид, что очень занят пакетиком сахара.

— Это ужасно, — сказала я.

— Я знаю. Но от души.

Я засмеялась. Громко. Громче, чем было нужно.

Потому что краем глаза увидела, как Люк поднял голову от телефона.

Я не знаю, зачем я это сделала. То есть знаю, но не хочу знать. Я засмеялась громко, откинулась на спинку стула, тронула Тео за руку и сказала: «Подари мне её, я повешу над кроватью», и всё это время смотрела не на Тео, а немного мимо, туда, где у двери сидел человек с эспрессо без сахара.

Люк смотрел на меня секунду. Может, две. Потом снова опустил глаза в телефон. Лицо у него было совершенно спокойное. Каменное.

Мне стало стыдно. И ещё — немного обидно, что ему, кажется, всё равно. И от этой обиды стало ещё стыднее.

Тео сложил салфетку вчетверо и сунул мне в карман куртки.

— Над кроватью не надо, — сказал он. — Над кроватью вешают то, что хорошо. Положи под подушку. Туда кладут то, что от души.

— Ваш поэт рифмует «весна — тесна», — сказал Люк, когда мы выехали за ворота кампуса.

Я посмотрела на его затылок.

— Вы читаете чужие салфетки?

— Я читаю всё, что лежит в радиусе трёх метров от вас.

— Это называется вторжение в частную жизнь.

— Это называется работа.

— Он вам не нравится.

— Он мне никак.

— Неправда.

Он молча перестроился в левый ряд. Светофор. Красный. Я считала секунды: двадцать восемь.

— Неправда, — повторила я. — Вы на него смотрите так, будто он вам должен денег.

— Я на всех так смотрю.

— На Инес вы смотрите нормально.

— Инес не берёт вас за руку.

Вот. Вылетело. Я увидела, как у него дёрнулась челюсть: он сам не ожидал, что это скажет. Зелёный. Он тронулся слишком резко, меня качнуло на сиденье.

Я откинулась назад и стала смотреть в окно, на склады. Внутри у меня что-то делало странные вещи: одновременно поднималось и проваливалось, как на качелях, когда раскачиваешься слишком сильно и на верхней точке на миг кажется, что сейчас перевернёшься.

— Это я его взяла за руку, — сказала я. — Не он меня.

— Я заметил.

— И что?

— Ничего, мисс Хейл.

Мисс Хейл. В понедельник на кампусе, на дороге, когда меня чуть не сбил фургон, он сказал «Нора». Два раза. А потом снова — мисс Хейл, мисс Хейл, как будто ничего не было. Как будто не было его руки на моём локте и синяков, которые всё ещё не сошли.

Меня это бесило. Я не понимала, почему меня это так бесит.

— Тео Брандт, — сказал Люк, глядя на дорогу. — Двадцать один год. Живёт с бабушкой над пекарней на Гровер-стрит. Отец ушёл, когда ему было три, мать в другом штате. Один штраф за безбилетный проезд в автобусе в прошлом году. Один привод за распитие пива в парке в восемнадцать. Больше ничего.

Я медленно повернулась от окна.

— Вы его проверили.

— В первую же неделю.

— Вы проверили человека, с которым я пью кофе.

— Я проверил всех двенадцать человек на семинаре и профессора. И бариста в «Пеликане». И охранника на служебных воротах.

— Вы обещали! — Я сама не заметила, как повысила голос. — Вы сказали отцу, при мне: что я читаю, с кем говорю — не ваше дело! Вы сами это сказали!

— Ваша жизнь — не моё дело, — сказал он ровно. — Люди, которые сидят с вами за одним столом, — моё.

— Это одно и то же!

— Нет.

— Да!

Он затормозил у заправки, на перекрёстке трёх дорог. Не потому что надо было, а просто встал на обочине, включил аварийку и повернулся ко мне всем корпусом, положив руку на спинку пассажирского сиденья.

— Мисс Хейл, — сказал он. — В сентябре вас увезли в фургоне от парковки у главного корпуса. Полиция до сих пор не знает, откуда похитители знали ваше расписание. Кто-то знал, когда вы выйдете, с какой стороны пойдёте и что будете одна. Сейчас вам кто-то присылает страницы из книги, которая была с вами в подвале. И вы хотите, чтобы я не проверил парня, который через неделю после вашего возвращения садится рядом с вами и пишет вам стихи?

Я молчала.

— Если бы он оказался тем, кем не должен, а я бы не проверил, потому что пообещал не лезть, — сказал он тише, — что бы вы сказали тогда?

Я не ответила. Он посмотрел на меня ещё секунду, отвернулся, выключил аварийку и поехал дальше. До дома мы не сказали ни слова.

Я злилась на него весь вечер. Злилась на то, что он прав. Злилась, что он залез в жизнь Тео, в его бабушку и пекарню и в пиво в парке, как в чужой холодильник. Злилась, что он сказал «Инес не берёт вас за руку», а потом сделал вид, что не говорил.

И ещё я — вот это было хуже всего — была рада. Где-то очень глубоко, там, куда я старалась не заглядывать. Мне было приятно, что он проверил. Что ему не всё равно, кто сидит со мной за столом. Что у него дёрнулась челюсть.

Я не хотела этому радоваться. Я запретила себе. Ничего не хотеть — это была моя единственная защита, и я держалась за неё изо всех сил.

Ночью я достала из кармана куртки салфетку. Развернула. «Весна — тесна», «окно — давно», ласточка. Корявый почерк, синяя ручка. Я перечитала её три раза и попыталась услышать в ней голос Тео — весёлый, немного картавый на «р».

Но в голове почему-то звучал другой голос. Ниже. Ровнее. Голос, который сказал мне в затылок, на дороге, посреди гудков и чужих криков: «Нора. Это я. Стойте».

Я сложила салфетку и положила под подушку, как велел Тео. Туда кладут то, что от души.

А потом долго лежала, смотрела на полоску света из коридора, на ладонь шириной, и думала о том, что не понимаю, о чьей душе идёт речь.

Глава 8. Клэр

В мае я перестала спать совсем.

Не потому, что стало хуже. Наоборот. Днём у меня теперь была жизнь: два семинара в неделю, «Пеликан», Тео со своими салфетками, эссе, которые Ламберт возвращал с красными пометками. Днём было столько всего, что ночью оно не помещалось обратно в голову и лезло наружу. Я лежала и думала. О Гессе. О реке. О том, что сказала Фогель: «Ты стала хотеть, Нора, и теперь тебе страшно». Об эссе. О том, почему человек, который рифмует «весна — тесна», мне нравится, а человек, который пьёт эспрессо без сахара, мне не нравится, но я думаю о втором, а не о первом.

В три часа ночи я сдалась, взяла книгу и спустилась на кухню.

Над плитой горел свет. Люк сидел за столом с кружкой чая, в серой футболке, босиком. Перед ним ничего не было: ни телефона, ни карты. Он просто сидел и смотрел в окно, в темноту.

Он обернулся на звук моих шагов. Я застыла в дверях в пижаме и шерстяных носках, с книгой, прижатой к груди. Мне вдруг стало неловко, как будто я застала его за чем-то личным.

— Не спится? — спросил он.

— А вам?

— Я сплю по четыре часа. С армии.

— Сейчас три. Вы уже поспали?

— Нет ещё.

Я налила себе воды. Постояла у раковины. Мне можно было уйти. Взять воду и подняться наверх. Но наверху было то же, что и раньше: потолок, полоса света, мысли.

Я села напротив. С краю. Положила книгу на стол.

Он посмотрел на обложку. Потрёпанная, мягкая, синяя река, нарисованная маркером, кривой кораблик. «Т. Брандт, руками не трогать».

— Это его, — сказала я, хотя он не спрашивал. — Он мне одолжил. Своё издание я так и не купила.

Люк кивнул и ничего не сказал про Тео. Я была ему за это благодарна. И немного разочарована. Я сама себя не понимала.

— Хотите, почитаю? — сказала я. И сразу испугалась того, что сказала. — Вслух. Мне легче, когда вслух. Голос заглушает… остальное.

Он долго смотрел на меня. Потом отодвинул свою кружку.

— Давайте.

Я открыла книгу там, где Сиддхартха приходит к реке и встречает перевозчика.

Я читала тихо, медленно, спотыкаясь на длинных фразах. Это было место, где старый перевозчик говорит, что научился всему у реки. Что река везде одновременно: у истока и у устья, у водопада и у переправы. Что у реки есть только настоящее, ни тени прошлого, ни тени будущего. Это место в подвале я подчеркнула. Страница восемьдесят семь. Её вырвали и прислали мне в белом конверте, а теперь у меня в руках было другое издание, и страница там была другая, девяносто третья, но слова те же.

Я дочитала до конца главы и подняла глаза.

Он сидел, опустив голову, сцепив пальцы на столе. Шрамы на левой руке белели под лампой.

— Вы не слушали, — сказала я.

— Слушал. — Он не поднял головы. — Река везде одновременно. Только настоящее. Ни тени прошлого.

— Вы верите в это?

— Нет, — сказал он. — Но хотел бы.

За окном где-то далеко проехала машина. Свет фар скользнул по стене и пропал.

— Как звали вашу сестру? — спросила я.

Он поднял голову.

Я не знала, имею ли право. Я сама не любила, когда спрашивают. Но он тогда, в первую ночь, у двери, сказал «была сестра», и я всё это время носила в себе это «была», как камешек в ботинке.

— Клэр, — сказал он.

Пауза.

— Она была младше на шесть лет. Это она назвала собаку Сардиной. Мать умерла, когда Клэр было двенадцать. Отец… был, но не очень. — Он покрутил кружку на столе. — Я ушёл в армию в девятнадцать. Клэр осталась с ним. Ей было тринадцать. Я думал, это ненадолго, пару лет, потом заберу её к себе. Потом была одна командировка, вторая. Потом она связалась с компанией. Потом начались таблетки. Потом не таблетки.

Он сказал это очень ровно. Как будто читал вслух чужой рапорт.

— Мне было двадцать шесть, ей двадцать. Я был за океаном. Она позвонила. Я был на выезде, увидел пропущенный только ночью. Подумал: вернусь на базу, перезвоню. На базу мы вернулись через неделю. Я перезвонил. Трубку взял отец.

Он замолчал. Я ждала. Он больше ничего не сказал.

Я поняла, что это не всё. Что там, под этим ровным голосом, есть ещё что-то, чего он не скажет ни мне, ни кому-то другому, может, никогда. Как я не говорила никому про голос за дверью.