В двух шагах от тебя

Воздух кончился.

Это трудно описать тому, с кем такого не было. Ты дышишь, грудь поднимается, но воздух не доходит туда, куда надо. Он застревает где-то над ключицами. Ты дышишь чаще, и от этого его становится ещё меньше. Пальцы немеют, сначала кончики, потом ладони, их колет изнутри, как будто ты их отлежала. А сердце бьётся так, что его слышно в ушах, и ты думаешь: вот, сейчас. Вот сейчас оно остановится. И никто не откроет дверь.

Я сидела на кровати и не могла встать. До двери было четыре шага. Я знала, что их четыре, я их считала сотни раз. Я не могла сделать ни одного.

Стук. Негромкий. Костяшками пальцев, два раза.

— Мисс Хейл.

Я не ответила. Не могла.

— Я не войду, — сказал голос за дверью. — Вы слышите меня? Я не войду, пока вы не скажете. Открыть дверь?

Я хотела сказать «да». Получился какой-то звук, хриплый, как у собаки.

Но он, видимо, понял. Ручка повернулась. Дверь открылась — не настежь, а на ладонь, ровно на ладонь, как я оставляла её всегда. Из коридора лёг на пол узкий жёлтый свет от ночника.

Я не видела его. Он не встал в проёме. Я слышала, как он сел на пол где-то сбоку, спиной к стене, и как скрипнул паркет.

— Я здесь, — сказал он. — Можете не отвечать.

Капало в ванной. Я считала.

— У меня в детстве была собака, — сказал он. Голос у него был совершенно обычный, не тот, каким говорят на краю крыши. Таким голосом рассказывают что-нибудь в машине, когда дорога длинная. — Охайо, маленький город, вы про такие не слышали. Собаку звали Сардина. Это сестра придумала. Ей было пять, она хотела кошку, а отец принёс щенка. И она сказала: ладно, но тогда я назову его как кошачью еду. Он был огромный, чёрный, глупый, как пробка. Боялся пылесоса. Когда мать включала пылесос, Сардина лезла под мою кровать, а он туда не помещался, и у него снаружи оставался весь зад и хвост, и хвост дрожал.

Я не знала, зачем он мне это рассказывает. Но я слушала. Это было что-то, за что можно держаться, как за перила.

— Рядом с домом шла железная дорога, — сказал он. — Товарняки ходили. Длинные, по сто вагонов. Мать нас с сестрой учила считать по ним. Сидим на крыльце, идёт поезд, и считаем вагоны. Сестра всегда сбивалась на сорока и начинала сначала. Я злился. Давайте попробуем? Я буду говорить, какие вагоны. Вы считайте.

Пауза.

— Первый — цистерна. Чёрная. Второй — цистерна. Третий — платформа, на ней трактор. Жёлтый.

Три, сказала я про себя.

— Четвёртый — крытый вагон, коричневый, на нём кто-то написал краской имя. Неразборчиво. Пятый — опять цистерна.

Пять.

Он говорил медленно. Вагоны были разные: с углём, с лесом, с машинами в два этажа, один зелёный с отбитой краской на боку. На двадцатом я заметила, что воздух опустился ниже ключиц. На тридцатом смогла пошевелить пальцами. На сороковом сказала вслух, хрипло:

— Сорок.

— Сорок, — согласился он. — Вы уже лучше сестры.

На пятьдесят каком-то я легла. На шестьдесят каком-то перестала слышать кран.

Не помню, на каком я заснула.

Утром коридор был пустой. У стены напротив моей двери стоял стул из гостевой спальни, а на полу рядом с ним — пустая кружка.

Дверь была открыта на ладонь.

Я спустилась на кухню в девять. Люк сидел на своём месте, лицом к дверям, и читал что-то в телефоне. Инес жарила яйца. Всё было как обычно, и я была за это так благодарна, что у меня защипало в носу.

— Доброе утро, мисс Хейл, — сказал он, не поднимая глаз.

— Доброе.

Я налила себе кофе. Постояла. Потом взяла вторую чашку, налила и поставила перед ним. Молча. Не глядя.

Он посмотрел на чашку. Потом на меня. Я уже отвернулась к окну.

— Спасибо, мисс Хейл.

— Кран в ванной течёт, — сказала я Инес. — Капает.

— Я знаю, — сказала Инес. — Мистер Мерсер уже сказал. Сантехник будет в одиннадцать.

Я пила кофе и смотрела, как по стеклу ползёт мартовская капля. Медленно, с остановками, будто сомневалась. Мне хотелось спросить его, как звали сестру. И почему он сказал «была собака», «была сестра». Я не спросила. Он тоже ничего не спросил про ночь.

Мы оба делали вид, что её не было. У нас неплохо получалось.

Глава 4. Двадцать шагов

От крыльца до ворот двести десять шагов. Я посчитала их в одиннадцать лет, когда отец купил этот дом и я бегала по подъездной дорожке с секундомером, пытаясь побить собственный рекорд. Рекорд был сорок одна секунда. Сейчас мне казалось, что я не дойду до ворот за сорок один год.

— Не надо до ворот, — сказала Фогель в пятницу. Мы сидели над доской, и у меня опять кончались фигуры. — Надо до первой точки, где станет плохо. И постоять там. И вернуться. А в следующий раз на шаг дальше.

— Это как с собакой, которую приучают к поводку.

— Это как с любым живым существом, которое однажды очень сильно испугалось, — сказала Фогель. — Шах.

Люк, когда я ему это пересказала, просто кивнул.

— Завтра в десять, — сказал он. — Если хотите.

— А если не хочу?

— Тогда послезавтра.

В этом была его главная подлость: он никогда не уговаривал. С ним невозможно было спорить, потому что он не спорил.

Утро было холодное и ясное. Такое ясное, какое бывает только в марте, когда солнце ещё не греет, но светит уже в полную силу, и всё вокруг кажется вымытым. Мокрый газон блестел. На ветках старого клёна у ворот сидели какие-то птицы, много, и галдели так, будто у них было собрание.

Я стояла на крыльце. В куртке, в ботинках, которые не надевала с сентября. Ботинки были мне велики, хотя я точно помню, что покупала их по размеру.

Люк стоял внизу, у первой ступеньки. Не рядом.

— Правила, — сказал он. — Я иду сбоку, в двух шагах. Не впереди и не сзади. Вы говорите «стоп» — мы стоим. Вы говорите «назад» — мы возвращаемся. Больше никаких правил.

— А если я ничего не скажу и просто упаду?

— Тогда я вас подниму, — сказал он. — Но это вряд ли.

— Почему вряд ли?

— Вы не похожи на человека, который падает молча.

Я спустилась с крыльца. Три ступеньки.

Гравий хрустел под ногами, громко, как будто я шла по сахару. Раньше я этого не замечала. Раньше я вообще не замечала, как громко звучит мир, когда в нём ходишь. Один, два, три. Птицы на клёне. Четыре, пять. Запах мокрой земли и ещё чего-то, может, бензина с дороги. Шесть, семь, восемь.

На десяти я поняла, что дом у меня за спиной. Что если я обернусь, то увижу его целиком, со всеми его тридцатью двумя окнами. А впереди — ворота, а за воротами дорога, а по дороге может проехать что угодно.

Одиннадцать. Двенадцать.

— Хорошо идёте, — сказал Люк. Сбоку, в двух шагах.

Пятнадцать. Шестнадцать. Ладони вспотели в карманах куртки.

Восемнадцать. Девятнадцать.

За воротами, по дороге, медленно проехал фургон. Белый. Обычный белый фургон, каких тысячи, с какой-то надписью на боку, какой-то доставкой. Он проехал и скрылся за поворотом.

Двадцать.

В сентябре меня затолкали в белый фургон. Я шла от кампуса к парковке, говорила по телефону с мамой, спорила с ней про платье на какой-то ужин, и рядом остановился фургон, и боковая дверь отъехала, и меня втащили внутрь так быстро, что телефон ещё секунды две говорил мамиными словами где-то на асфальте.

Меня вырвало прямо на газон.

Я стояла, согнувшись, упираясь руками в колени, и меня выворачивало кофе и тостом, и снова, уже пустотой, желчью, горько. В ушах шумело. Я слышала, как птицы на клёне всё ещё галдят, им было всё равно.

Когда стало можно разогнуться, передо мной была бутылка воды. Открытая. И сложенный носовой платок. Обычный, белый, хлопковый, какие сейчас никто не носит.

Я взяла и то, и другое. Прополоскала рот. Вытерла губы.

Люк стоял боком. Не ко мне, к дороге. Он смотрел на ворота, как будто там происходило что-то очень интересное.

— Не смотрите на меня, — сказала я. Голос был чужой, сорванный.

— Я не смотрю. Я смотрю на дорогу.

— Вы видели.

— Видел. — Он не стал врать. — Назад?

Я хотела сказать: «Да пошли вы». Хотела сказать что-нибудь такое, после чего он соберёт вещи, как второй, и уедет, и никогда больше не будет стоять рядом, когда я блюю на газон, как пьяная первокурсница. Хотела, чтобы ему стало так же стыдно, как мне.

Но он ведь не стыдился. Ему было не стыдно за меня. В этом и было дело.

— Назад, — сказала я.

Двадцать шагов обратно я прошла быстро и не считала. Дверь за собой закрыла сама. Поднялась к себе и до вечера не выходила.

Платок я не вернула. Он лежал у меня на столе, сложенный вчетверо, и я на него злилась.

Вечером я пошла на кухню, потому что после утра в желудке было пусто и меня мутило уже от голода. Инес ушла домой, свет горел только над плитой. Люк сидел за столом с кружкой чая и с какой-то бумажной картой, разложенной на половину стола. Карта нашего района. Карандашом на ней были обведены дома, повороты, перекрёстки.

Я открыла холодильник и сделала вид, что его нет. Он сделал вид, что меня нет.

Я отрезала себе сыра. Взяла яблоко. Постояла.

— Зачем вам карта? — спросила я, хотя совсем не собиралась.

— Чтобы знать, как отсюда уехать.

— Есть навигатор.

— Навигатор знает, как доехать. Это другое. — Он постучал карандашом по перекрёстку у заправки. — Отсюда три дороги. Две ведут в город, одна в сторону холмов. Если перекроют обе в город, остаётся третья. Если перекроют все три, есть просёлок через ферму, его нет в навигаторе.

— Вы всегда так делаете?

— В каждом месте, где работаю.

— И в каждой комнате считаете выходы.

Он поднял на меня глаза. При свете над плитой они оказались серыми, тёмными, как мокрый асфальт.

— Вы заметили.

— Трудно не заметить. Вы входите в комнату и сначала смотрите на двери, потом на окна, а потом уже на людей. Как будто люди — это мебель.

— Люди — это то, что меняется, — сказал он. — А двери обычно остаются на месте.

Я откусила яблоко. Оно было кислое, твёрдое, и от него свело скулы. Я села на стул напротив, с краю, чтобы между нами была карта.

— Зачем вы их считаете?

Он долго думал. Я уже решила, что не ответит.

— Чтобы знать, как уйти, — сказал он. — Когда знаешь, как уйти, можно остаться.

Я смотрела на карту. На карандашный кружок вокруг нашего дома.

— Я тоже считаю, — сказала я.

Я никому этого не говорила. Даже Фогель. Фогель, наверное, догадывалась, она вообще обо всём догадывалась, но я не говорила вслух.

— Окна, — сказала я. — Шаги. Ступеньки. Подвески на люстре в холле, их сорок восемь. Удары сердца. Капли. Там я считала капли из трубы. И сколько раз включали свет. И сколько раз мне приносили воду. Если считаешь, значит, время идёт. Значит, что-то кончится.

Он не сказал «бедная» и «как ужасно». Он вообще ничего не сказал. Только кивнул, медленно, как кивают, когда понимают что-то очень точно.

— Я считаю, чтобы знать, как уйти, — повторила я. — А вы, чтобы знать, сколько осталось. То есть наоборот. Я, чтобы знать, сколько осталось.

— Я понял, — сказал он.

Мы посидели молча. В холодильнике что-то загудело и щёлкнуло. Он сложил карту.

— Двадцать — это хорошо, — сказал он. — Для первого раза.

— Меня вырвало на двадцатом.

— Вас вырвало на двадцатом, а не на третьем. Завтра будет двадцать один.

Я хотела сказать что-нибудь колкое. Ничего не придумала.

Мама не спала. Я увидела свет в гостиной, когда поднималась к себе, и зашла, сама не знаю зачем. Она сидела в кресле у камина, в котором ничего не горело, с бокалом в руке и пустой бутылкой у ножки кресла. Ноги поджаты, волосы распущены. Красивая. Мама всегда была красивая, даже сейчас, даже такая.

— Солнышко, — сказала она. — Инес сказала, ты выходила.

— Двадцать шагов.

— Двадцать шагов, — повторила она, будто пробуя на вкус. — Это хорошо. Это очень хорошо, Нора.

Она протянула руку, и я подошла. Она взяла меня за пальцы, у неё были тёплые, влажные ладони.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она. — Я думаю, лучше бы всё просто забыть. Как будто не было. Ты же помнишь, как было до? Ты была такая… Ты всегда смеялась. Давай просто забудем, а? Папа сделал всё, что мог. Он всё сделал, чтобы ты вернулась. Мы все так устали, солнышко.

Я смотрела на её руку. На кольцо с сапфиром, которое отец подарил ей на двадцатилетие свадьбы. На свои пальцы в её пальцах.

— Папа ничего не сделал, — сказала я. — Папа заплатил чужими деньгами. Страховая заплатила.

Мама замерла.

Не как пьяная, которая не расслышала. Она замерла по-настоящему, вся, даже бокал перестал покачиваться в руке. И лицо у неё стало другим. Трезвым. Испуганным.

— Не говори так, — сказала она тихо. — Никогда так не говори, Нора. Слышишь? Никогда.

Она отпустила мою руку. Отвернулась к пустому камину. Сделала глоток.

Я постояла ещё немного и ушла. На лестнице я поняла, что не понимаю, чего она испугалась. Что я обижу отца? Мама никогда не боялась его обидеть. Она обижала его каждый вечер, за ужином, с удовольствием.

Я решила, что она просто пьяна.

В половине второго ночи я спустилась вниз, надела ботинки на босу ногу и куртку поверх пижамы. Отперла входную дверь. Все три замка.

На крыльце было холодно и очень тихо. Птицы спали. Над клёном висела половинка луны, а гравий на дорожке под ней был серым, почти серебряным.

Я спустилась с крыльца. Три ступеньки.

Один, два, три. Хруст под ногами. Пятнадцать. Восемнадцать. Двадцать. Место, где меня вырвало, в темноте было не видно.

Двадцать один.

Я остановилась. Сердце колотилось, но воздух доходил куда надо. Я стояла на двадцать первом шаге посреди ночи, в пижаме, одна, и ворота были далеко, а дом был у меня за спиной, и мне вдруг захотелось засмеяться.

Я обернулась.

На крыльце, в тени, у колонны, стоял Люк. В футболке и джинсах, без куртки, руки в карманах. Он, наверное, стоял там с той секунды, как я повернула первый замок.

Он не подошёл. Не позвал. Он просто стоял.

— Двадцать один, — сказал он через весь двор, негромко.

— Я вас не просила.

— Не просили.

Я пошла обратно. Прошла мимо него, не глядя, задев рукавом. У двери остановилась.

— Вы что, вообще не спите?

— Иногда, — сказал он. — Идите, мисс Хейл. Холодно.

Я поднялась к себе и оставила дверь открытой на ладонь. Через какое-то время в коридоре скрипнул стул.

В ту ночь я заснула раньше, чем начала считать.

Глава 5. Условие

Письмо из деканата пришло в среду, в конце марта, и я прочитала его одиннадцать раз.

«Уважаемая мисс Хейл, учитывая обстоятельства… факультет готов рассмотреть… семинар профессора Ламберта “Гессе: дорога внутрь”, начало 15 апреля, вольнослушателем с возможностью зачёта… просим сообщить о вашем решении до 10 апреля».

Гессе. Я сначала не поверила. Потом засмеялась вслух, одна в комнате, и испугалась своего смеха. Книга, которую мне просунули под дверь подвала, тоже была Гессе. «Сиддхартха». Мягкая обложка, на обложке река и какой-то размытый человек в оранжевом. Я тогда не знала, что это знаменитая книга. Я вообще мало что знала до сентября. Я три года улыбалась на фотографиях отцовского фонда, а потом тайком подала документы на литературу, потому что мне хотелось хоть раз в жизни прочитать что-то, что не обещает, будто жизнь можно выиграть.

И вот теперь — семинар по Гессе.

Фогель сказала бы, что это не знак, а совпадение, и что знаки люди придумывают, когда боятся решать сами. Наверное, она права. Но я распечатала письмо и положила его под подушку, как в детстве клала туда выпавший зуб.

К тому времени я доходила до ста сорока.

Не каждый день. Были дни, когда я стояла на крыльце, смотрела на гравий и понимала, что сегодня нет. Люк в такие дни ничего не говорил, просто кивал и уходил в дом, как будто так и было запланировано. Были дни, когда я делала шаг назад: вчера сто десять, сегодня восемьдесят. Он не комментировал и это.

Но в целом цифры росли. Сорок. Семьдесят пять. Сто. На ста меня снова затрясло, без причины, на ровном месте, и я простояла там минут десять, обхватив себя руками, а он стоял в двух шагах, смотрел на клён и рассказывал, как его сержант в учебке учил их чистить картошку одним движением, и как у него, у Люка, получилось только к третьей неделе, и как сержант сказал, что у него руки растут не оттуда, и как через полгода эти же руки… Он не договорил, что через полгода сделали эти же руки. Я не спросила. Меня перестало трясти где-то на картошке.

В пятницу я впервые выиграла у Фогель. Она сдала ферзя так неуклюже, что я сразу поняла: нарочно.

— Вы поддались.

— Я старая женщина, — сказала Фогель. — У меня плохое зрение.

— У вас прекрасное зрение.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда считай, что я хотела посмотреть, что ты сделаешь, когда тебе дадут то, чего ты хочешь. Ты чуть не отказалась. Ты смотрела на ферзя секунд двадцать, как будто он заминирован.

Я хотела возразить и не смогла.

Отец прочитал письмо за завтраком. Медленно, держа его на вытянутой руке, потому что не взял очки. Мама смотрела в окно. Грант пил кофе у буфета, стоя.

— Нет, — сказал отец и положил письмо на стол текстом вниз.

— Я ещё ничего не сказала.

— Нора, не сейчас. Может быть, осенью. Может быть, через год. Есть онлайн-курсы, есть частные преподаватели, я найду тебе лучшего специалиста по этому… — он перевернул письмо и посмотрел, — по Гессе.

— Я не хочу специалиста по Гессе. Я хочу на семинар.

— Там двести человек на курсе, которых никто не проверял.

— Там двенадцать человек. Это семинар.

— Нора.

— Кампус большой, — сказал Грант от буфета. Голос у него был мягкий, примирительный, как всегда, когда он вставал между мной и отцом. — Открытая территория, десяток входов, парковки. Мы все помним, где это случилось, детка.

Он сказал «детка», как говорил, когда мне было семь. И у меня внутри что-то сжалось, не от нежности. Я вдруг подумала, что он прав. Мы все помним. Я помню, как отъезжает дверь фургона. И что? Значит, мне теперь до конца жизни нельзя туда, где это случилось? Значит, они победили, те, кто открыл эту дверь?

— Давай так, — сказала я отцу. Голос у меня не дрожал, и я этим гордилась. — Если до пятнадцатого апреля я дойду до ворот и выйду за них, я еду на семинар. Два раза в неделю. С ним. — Я кивнула на дверь, за которой, я знала, стоял Люк. — И люди Гранта больше не ходят за мной по саду. Если не дойду — делай что хочешь. Специалистов, онлайн-курсы, клинику в Швейцарии, о которой ты шепчешься с мамой.

Мама повернулась от окна. Отец побледнел. Они правда шептались про клинику, я слышала через стену, у нас старый дом, тонкие перегородки.

— Мистер Мерсер, — позвал отец, не повышая голоса.

Люк вошёл. Он не делал вид, что не слышал.

— Что вы думаете?

— Про клинику?

— Про университет.

Люк посмотрел на меня. Потом на Гранта. Потом на отца.

— Кампус можно сделать безопасным, — сказал он. — Не идеально. Идеально нигде не бывает, даже здесь. — Он не посмотрел на почтовый ящик за окном, но мы все о нём подумали. — Но достаточно. Мне нужно расписание, план корпусов, список преподавателей и неделя на подготовку.

— Вы считаете, что это разумно?

— Я считаю, что ей двадцать два года, а не двенадцать, — сказал Люк. — И что она сама поставила условие, которое трудно выполнить. Если выполнит, значит, готова.

Грант поставил чашку на буфет. Звук получился резче, чем нужно.

Отец долго молчал. Я смотрела на его руки. Он крутил обручальное кольцо, как всегда, когда проигрывал переговоры и не хотел этого показывать.

— До пятнадцатого, — сказал он наконец. — За ворота. Сама.

— Сама.

Он встал и вышел, не допив кофе. Грант вышел за ним. Мама снова отвернулась к окну, но я видела в стекле её отражение, и она улыбалась. Совсем чуть-чуть, одним уголком губ. Как будто я сделала что-то, на что у неё самой никогда не хватило смелости.

В гараж я пошла за старым велосипедным замком: мне втемяшилось в голову, что если я начну с сада, то надо и велосипед достать. Глупость. Я не садилась на велосипед лет пять. Но идти по дорожке с какой-то целью было легче, чем просто так.

Дверь в гараж из прихожей была приоткрыта. Я услышала голоса раньше, чем взялась за ручку.

— …ты здесь для того, чтобы она была в безопасности, — говорил Грант. — Не чтобы она была счастлива. Это разные работы, сынок.

— Для неё это одна работа.

— Ты её не знаешь.

— А вы?

— Я двадцать лет её знаю. — В голосе Гранта появилось что-то, чего я раньше не слышала. Металл. — Я учил её кататься на велосипеде. Я был там, когда её привезли. Я знаю, что бывает, когда она уходит из-под присмотра.

Пауза. Потом Люк, тихо:

— Из-под чьего присмотра она ушла в сентябре, мистер Уоллес?

Тишина. Долгая. Я стояла у двери, прижав к груди сложенные руки, и не дышала.

— Где ты работал до этого? — сказал Грант. Голос снова стал мягким. Слишком мягким. — Страховая тебя прислала, это я понял. А до страховой?

— В частной компании.

— Какой?

— Это есть в резюме.

— В резюме написано «частная безопасность, 2019–2025». Без названия.

— Значит, так и есть.

Что-то звякнуло, наверное, ключи. Шаги. Я отпрянула от двери и успела отойти к лестнице, будто только что спустилась. Грант вышел из гаража, увидел меня, и на его лице сразу появилась улыбка. Тёплая, привычная, усатая. Леденцовая.

— Детка. Ты что тут?

— Замок от велосипеда ищу.

— На верхней полке, слева, — сказал он и потрепал меня по плечу, проходя мимо. — Не упади там.

Я проводила его взглядом. Потом вошла в гараж.

Люк стоял у отцовской машины и смотрел на меня так, будто знал, что я слышала каждое слово.

— Верхняя полка, слева, — сказал он.

— Я знаю.

Я встала на ящик и потянулась к полке. Замка там не было, были банки с краской и чьи-то старые перчатки. Я стояла на ящике спиной к нему и делала вид, что ищу.

— Почему вы за меня? — спросила я, не оборачиваясь. — Сегодня, за столом. Вам было бы проще согласиться с отцом. Он вам платит.

— Я не за вас, мисс Хейл.

Я обернулась.

— Я за то, чтобы вы вышли за ворота, — сказал он. — Это не одно и то же.

— Какая разница?

— За вас — это когда я считаю, что вы правы. А я не знаю, правы ли вы. Может, и нет. Может, через неделю на кампусе вас вырвет на ступеньках библиотеки на глазах у двухсот человек. — Он пожал плечами. — Но выходить или нет, решать должны вы. Не ваш отец, не мистер Уоллес и не я.

Я слезла с ящика. Замок так и не нашёлся. Позже выяснилось, что он лежал в ящике под верстаком, и Грант это прекрасно знал, потому что сам его туда положил два года назад.

Сто пятьдесят. Сто шестьдесят восемь. Сто девяносто.

Десятого апреля шёл дождь, и я не пошла. Одиннадцатого дошла до ста девяноста пяти и встала, потому что у ворот проехала полицейская машина, просто проехала, никуда не сворачивая, а у меня ноги стали ватными. Двенадцатого — двести.

Тринадцатого я не вышла совсем. Сидела у окна и смотрела на клён. На клёне распускались почки, мелкие, светло-зелёные, похожие на сжатые кулачки. Я думала о том, что отец, наверное, уже звонит в Швейцарию. Что Грант, наверное, прав. Что двадцать шагов — хорошо для первого раза, но я, кажется, так и останусь на первом разе, на всю жизнь.

Люк в тот день не постучал ни разу.

Четырнадцатого апреля я вышла на крыльцо в восемь утра. Было солнце. Птицы на клёне, кажется, разговаривали всё о том же.

Он стоял внизу, у первой ступеньки.

— Правила те же, — сказал он.

— Я помню.

Один. Два. Гравий. Двадцать — место, где меня вырвало, теперь там пробивалась трава, и место было как все остальные. Сорок. Семьдесят пять. Сто, и я не остановилась. Сто сорок. Пот по спине, под курткой. Сто девяносто пять, где проехала полиция. Двести.

Двести десять.

Ворота были чёрные, кованые, с завитками, которые выбирала мама из каталога, когда мне было одиннадцать. Я положила на них ладонь. Металл был холодный и влажный от росы, и он был настоящий. Совершенно настоящий.

Я нажала на кнопку на столбе, как нажимала тысячу раз до сентября. Ворота дрогнули и поехали в сторону, медленно, с ровным гудением.

За ними была дорога. Серая, мокрая, пустая. Обочина с прошлогодней травой. Столб с номером дома. Небо.

Я сделала шаг. Наружу.

Двести одиннадцать.

Мимо, в сторону города, проехала машина. Синяя, маленькая, за рулём женщина с кофе в руке. Она даже не посмотрела на меня. Я стояла на обочине и смотрела ей вслед, пока машина не скрылась за поворотом у заправки, где, как я теперь знала, расходятся три дороги.

Меня не вырвало.

Двести двенадцать. Двести тринадцать.