Игры Богов

Свою часть сделки Каэрон выполнил и оплодотворил её. Это было сухо, однообразно и не вызывало ничего, кроме желания скорее забыть. Когда всё закончилось, он не задержался ни на секунду: накинул плащ, коротко кивнул Изабелле и вышел, оставив после себя только лёгкий запах озона и ощущение, что этот эпизод нужно стереть из памяти, как пятно с камня.

Изабелла осталась в комнате. Она смотрела на девушку, которая снова села на пол, скрестив ноги, и уставилась в одну точку, будто видела там что-то, недоступное остальным. Дьяволица хотела почувствовать привычное торжество, хотела ощутить, как по коже пробегает приятная дрожь от осознания власти. Но вместо этого в груди разливалась странная пустота — не разочарование, а что-то похожее на усталость от игры, которая вдруг перестала быть интересной.

Она подошла ближе, присела на корточки, чтобы заглянуть девушке в глаза.

— Чего ты хочешь? — спросила Изабелла, и в этом вопросе не было угрозы — только искреннее любопытство, редкое для её натуры.

Девушка медленно перевела на неё взгляд, будто вытаскивала себя из каких-то далёких мыслей.

— Ничего, — ответила она просто. — Я уже всё отдала.

Эти слова ударили сильнее любого крика. Изабелла выпрямилась, на мгновение потеряв привычную уверенность. «Я уже всё отдала». Не «заберите», не «помогите», не «пощадите». Просто констатация факта, от которой становилось не по себе.

Дьяволица вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь. В коридоре она остановилась, прислонившись спиной к холодному камню, и глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычное ощущение власти и контроля. Но Нижний мир сегодня будто подшучивал над ней, подсовывая ей то, что не поддавалось её правилам.

Каэрон ждал её в соседней комнате. Он стоял у окна, глядя на бесконечные огни Дворца, которые мерцали, как холодные звёзды.

— Ты долго, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Она странная, — тихо сказала Изабелла, подходя к нему и обнимая сзади, прижимаясь щекой к его спине. Ей вдруг захотелось не игры, не острых ощущений, а просто тепла, которое было настоящим, а не выжженным из чужой боли.

Они стояли так несколько мгновений, слушая, как тишина Дворца шепчет свои тайны. И в этой тишине впервые за долгое время не было ни вызова, ни угрозы, ни предвкушения боли. Только странное, неуютное чувство, что привычный порядок вещей дал трещину — и никто не знал, куда потечёт эта трещина.

Девушка родила в срок — без криков, почти без стонов. Лишь редкие судороги пробегали по её телу, а в глазах всё то же спокойствие, будто она просто завершала давно начатое дело. Зазел сразу же забрал появившегося на свет полукровку. Младенца едва можно было назвать ребёнком: черты лица были смазаны, кожа отливала пепельным, а пальцы заканчивались тонкими, ещё не окрепшими коготками.

Полукровки всегда рождались слабыми — их нужно было выхаживать первые два месяца, оберегая от сквозняков Нижнего мира, от теней, которые могли проникнуть в лёгкие и задушить раньше времени. Они росли слишком быстро, но их сила была весьма незначительной. Кровь высшего демона и человека перемешивалась в странном, неловком союзе, и этот союз выплевывал настоящего урода по меркам любого из миров: существо, которое не принадлежало ни одной стороне. Полукровка рос месяц за год. Через год он становился на вид двенадцатилетним человеком, а его сила равнялась силе новорождённого демона. Такие жалкие способности не производили колебаний в мироздании, их нельзя было отследить или почувствовать, но они были достаточными, чтобы человек из мира людей испытывал трудности в бою.

Создатели получили известия, что полукровка Каэрона выжил. А вот у Морзака новорождённый погиб. Он поторопился и вкусил душу девушки слишком рано, пока та ещё рожала. Морзак был нетерпеливым животным, когда дело касалось человеческих душ: он рвался к ним, как голодный зверь к свежей крови, не в силах сдержать дрожь предвкушения. Ему казалось, что стоит только прикоснуться к душе, и он наконец-то почувствует насыщение. Но он не знал насыщения. Каждый глоток лишь разжигал жажду, заставляя его жадно тянуться к следующему. Он словно пытался утолить голод, который был не в желудке, а в самой его сути, и потому всегда оставался голодным.

Каэрон посмотрел на измождённую девушку, которая только что родила полукровку и лежала на простынях, вся в поту. Её волосы прилипли к вискам, дыхание было тихим, прерывистым, но в нём ещё теплилась жизнь. Их глаза встретились, и он не увидел в них мольбы — он скорее почувствовал её просьбу. Не словами, не взглядом, а той самой тишиной, которая бывает перед последним вздохом, когда все крики уже сказаны.

Его человеческая рука приобрела чёрный цвет и когтистые очертания, словно сама тьма обволокла её, придав форму, способную проникать в самую суть. Он опустил её в тело девушки. Обычно он извлекал душу медленно, растягивая момент, наслаждаясь тем, как боль и страх становятся слаще с каждым мгновением. Но не сейчас. Он вырвал душу быстро, поймав себя на мысли, что надеется: это принесло девушке меньше страданий.

Душа в его руках болталась, словно живой, но хрупкий шар, переливаясь тусклыми оттенками серого и багрового. В ней не было ярких вспышек, не было силы — только тяжесть прожитых лет, пропитанная болью. Вторая рука Каэрона тоже превратилась в когтистую чёрную сущность. Он разделил шар пополам, а затем снова соединил и отщипнул небольшой кусок. Изабелла, стоявшая рядом, улыбнулась — не радостно, а как будто принимая неизбежное. Демон не хотел, чтобы ей досталось слишком много боли этой души. Изначально он хотел поглотить её сам, чтобы Изабелле не пришлось чувствовать столько затхлой горечи на вкус. Но дьяволица настояла, что разделит с Каэроном любую боль.

Она послушно открыла рот, и демон аккуратно положил в него кусочек души. Только высшие демоны могли касаться самой души в чистом её обличии — остальные сгорали от одного прикосновения. Когда душа коснулась её нёба, Изабелла едва заметно поморщилась, будто попробовала что-то прогорклое, давно забытое. Каэрон тоже скривился: душа была невкусной, как пепел, смешанный с дождём. В ней не было ни сладости страха, ни пряности отчаяния — только старая, въевшаяся боль, которая не хотела уходить.

Оставшийся кусок Каэрон поглотил сам. И перед его внутренним взором пронеслись обрывки чужой жизни: от девушки отказались родители, и вся её жизнь прошла в приёмных семьях, где над ней издевались, домогались, насиловали. Перед тем как оказаться в Нижнем мире, она почти год провела в плену у приёмного отца. Ей удалось сбежать, найти работу, начать заново. Портал в Нижний мир появился перед другой девушкой, но боль и страдания так громко откликнулись мирозданию, что оно само поглотило именно её.

Зазел вошёл в комнату, держа спину ровно, будто тяжесть младенца была не физической, а моральной.

— Всё готово. Полукровка выглядит здоровым, — произнёс он спокойно, без восторга, но с облегчением.

— Хорошо. Запри часть коридора, чтобы он не мог покидать тех комнат, — коротко ответил Каэрон.

Зазел склонился перед уходящим господином, и в этом поклоне не было подобострастия — только понимание тяжести того, что им всем приходилось нести.

Полукровку растил Зазел. Точнее, он просто следил, чтобы тот не умер. Ему выделили комнаты в самой глубине пещеры, самые дальние от Каэрона, где тени были гуще, а звуки тише. Там полукровка рос, учился дышать, учился не бояться темноты, которая была его домом. А через год его забирали Создатели.

Изабелла стояла на кухне и заваривала нечто отдалённо напоминающее чай, но с приторным вкусом серы. Пар поднимался вверх, извиваясь, как маленькие змеи, и растворялся в воздухе.

— Выжил? — поинтересовалась она у вошедшего Каэрона.

— Да. Зазел сказал, что всё стабильно, — ответил демон, опуская плечи, будто только сейчас позволил себе немного расслабиться.

Они замолчали. Осадок от души девушки остался где-то внутри, как горькое послевкусие, которое не смывалось ни временем, ни привычными играми. Хотелось просто слушать тишину, но тишина в этот раз делала боль её души острее, будто каждое мгновение молчания вытягивало из них ещё немного этой горечи.

Глава 17

Жизнь в Нижнем мире шла своим чередом — так, по крайней мере, казалось, если смотреть на него с высоты чёрных шпилей Дворца Страданий. Внешне ничего не изменилось. Души поступали волнами, и их распределяли по этажам, как груз, который нужно разложить по складам. Монстры сражались между собой за территорию, за пищу, за воду, за право рычать громче остальных. В тёмных переулках шипели чудища, в залах кричали души, а в кабинетах дьяволы ставили подписи на пергаментах, скрепляя новые сделки с тьмой. Всё было привычно, выверено, как часы, которые тикают, даже если никто не слушает.

Морзак был огорчён, что не выполнил условия игры с Создателями. Он боялся, что больше они с ним не будут сотрудничать — и это был не первый его промах. Но внешне он держался спокойно: расправлял бордовые крылья, говорил низким, уверенным голосом, раздавал приказы, будто ничего не случилось. Только в его глазах, когда он думал, что никто не смотрит, мелькала тень тревоги — как отблеск далёкого пожара, который пока не видно, но уже чувствуется запах гари.

Однако если заглянуть в жилище Каэрона, можно было прийти либо в ужас, либо в странный восторг — в зависимости от того, насколько демон умел ценить хаос. По всему жилищу носился ребёнок, которому по меркам Нижнего мира было пять месяцев, а по человеческим — пять лет. Но выглядел он как обычный мальчишка: худенький, с копной тёмных волос, в которых, если присмотреться, мелькали рыжие искры — отголосок крови Каэрона. Его глаза были живыми, слишком живыми для этого мира: в них плескалась радость, любопытство и какая-то неукротимая энергия, будто он проглотил солнце и теперь светился изнутри.

Он не ходил — он летал. Он не смотрел — он изучал. Каждый угол, каждую тень, каждый мерцающий огонёк он встречал как новое чудо. Он смеялся звонко, без страха, будто не знал, что в Нижнем мире смех — это роскошь, которую редко себе позволяют. И в этом была его главная странность: он не боялся тьмы, он играл с ней, как с любимой игрушкой.

Каэрон в очередной раз вскочил со стула, уронив на пол стопку пергаментов, и его голос раскатился по коридорам, как удар грома:

— ЗАЗЕЛ!

Полудемон неохотно появился рядом с господином в коридоре. Он выглядел так, будто его выдернули из чего-то важного, но, увидев выражение лица Каэрона, сразу понял: снова проблемы. Они наблюдали, как к ним на всех парах несётся ребёнок. Он собрал в себе черты Каэрона — острый подбородок, линию скул, упрямый взгляд, — а вот характер… Характер был его собственный, ни на что не похожий.

Остальные полукровки обычно смирно жили в отведённых для них местах. Каэрон даже не видел их — их забирали Создатели через год, и для него они были просто строчкой в отчёте. А сейчас это несносное дитя с топотом носилось по коридорам и комнатам, опрокидывало сосуды с травами, дёргало за хвосты редких тварей, которых Каэрон держал для экспериментов, и смеялось, когда что-то разбивалось.

— За этот день он выбрался уже трижды! — сквозь зубы процедил Каэрон, сжимая кулаки так, что когти прорезали кожу ладоней.

— Я сменил блокирующую магию и наложил её на все двери. Как он это делает? — в своё оправдание произнёс Зазел, хотя в его голосе не было уверенности. Он и сам не понимал, как этот мальчишка проходит сквозь барьеры, которые не пропускали даже призраков.

Ребёнок наконец добрался до своей цели и застыл около двух высоченных, странных для него существ. На его лице отразился напряжённый мыслительный процесс: он щурился, наклонял голову, будто пытался разгадать великую тайну. А затем его лицо снова озарилось улыбкой, он ткнул пальцем в Каэрона и воскликнул:

— Бу!

И, рассмеявшись, убежал обратно по коридору, оставляя за собой вихрь из поднятой пыли и звенящего смеха. Каэрон и Зазел вздрогнули от его возгласа и явно расслабились, когда малыш умчался в обратном направлении.

— Оно говорит? — неуверенно предположил Каэрон, будто боялся поверить в то, что услышал.

— Не знаю, я их так близко никогда не видел, — пожал плечами Зазел. Обычно он кидал еду где-то в комнате, не приближаясь к полукровкам. Он за ними не наблюдал, лишь присматривал, чтобы те не умирали без видимых на то причин. Но этот образец смог проходить через барьеры Зазела. Каэрон лично выставил свои магические защитные барьеры по периметру, но, услышав звонкий детский смех на своей кухне, был сильно разочарован.

На пороге появилась Изабелла. Застав Каэрона расстроенным, она удивилась. В её голосе не было привычной игривости или загадки — только искреннее беспокойство:

— Выглядишь неважно.

— Устал. Эти два дня были сущим кошмаром, — признался Каэрон и уронил голову на ладони, будто тяжесть мира наконец-то нашла его.

Дьяволица собиралась подойти к столу, но услышала странный нарастающий по громкости звук. Она выглянула в коридор и увидела несущегося к ней ребёнка.

— Какого?.. — Изабелла не нашла никаких слов. Она попятилась в комнату, словно перед ней была невиданная опасность — не демон, не чудовище, а нечто куда более пугающее: живое, радостное, непредсказуемое.

Ребёнок подбежал к ней и принялся изучать новое для себя существо. Он смотрел на её крылья, на когти, на глаза, в которых плясали искры, и в его взгляде не было страха — только восторг первооткрывателя.

— Ну только не сюда, Изабелла! — взмолился Каэрон, вставая со стула, будто надеялся заслонить собой всё, что могло быть сломано или опрокинуто.

Малыш начал издавать непонятные, неразборчивые звуки, пытаясь сформулировать слово. Он морщил лоб, шевелил губами, будто пробовал язык на вкус, и становился всё настойчивее.

— ОНО ГОВОРИТ! — оглушительно прокричала Изабелла, и её крылья забились от волнения, как у птицы, которая не знает, взлететь ей или спрятаться.

Ребёнок начал лишь громче и настойчивее произносить слово, пока наконец не вытолкнул его из груди, как драгоценность:

— Белла!

Существа Нижнего мира застыли в ужасе — не от угрозы, а от того, как легко и просто это имя слетело с детских губ, будто оно всегда там было.

— Мисс Изабелла, — поправил ребёнка появившийся в дверях Зазел. Его голос прозвучал строго, почти обиженно: ему было неприятно, что полукровка посмел так свободно обратиться к его объекту восхищения.

Малыш внимательно посмотрел на полудемона, ища в его глазах ответ, считывая его мимику. Зазел был серьёзен, и мальчишка не хотел спорить с этим существом — он видел в нём авторитет, кого-то, кто знает, как правильно. Он повернулся к дьяволице, и та вздрогнула, будто её коснулось что-то тёплое в этом ледяном мире.

— Мисс Белла, — спокойно произнёс мальчуган, и его глаза заблестели от радости, что у него получилось.

Дни пролетали в суматохе и постоянном споре с быстро растущим ребёнком. Несмотря на весёлость и бесконечный смех, Полукровка стремительно осваивал речь — и покорил Изабеллу своим искренним детским восхищением.

— Тётя Белла! — кричал он и бежал к ней со всех ног, будто она была единственным светлым пятном в этом сером, мерцающем от синих огней мире.

Изабелла подхватывала малыша и подбрасывала его в воздух. Он хохотал так звонко, что даже тени в углах будто отступали, не выдерживая этой чистой, ничем не замутнённой радости. Каэрон смотрел на это скептически, хмурил брови и снова утыкался в пергамент, делая вид, что не замечает, как его собственный дом постепенно теряет привычную торжественную мрачность.

— Полукровка быстро растёт, — произнесла Изабелла, возвращая ребёнка на пол. Тот тут же присел на корточки, чтобы рассмотреть узор на плитке, будто в переплетении трещин скрывалась великая тайна.

— От него много шума и мало толку, — заключил демон и уткнулся в пергамент так плотно, словно надеялся спрятаться за ним от этого неугомонного вихря.

— Интересно, ты был таким же в детстве? У вас схожие черты лица, — задумалась дьяволица, скользнув взглядом от упрямого изгиба губ Каэрона к точно такому же у мальчишки.

— Мы с господином похожи? — удивлённо спросил мальчуган, резко подняв голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде восторга — будто ему только что подарили самый желанный подарок.

— Изабелла, прекрати, — раздражённо произнёс демон. Меньше всего ему хотелось играть роль папы в этом спектакле, обречённом на крах.

— Не смей говорить в таком тоне! — рассвирепела Изабелла, и в её глазах блеснул опасный огонь, от которого даже стены будто стали холоднее.

— Тётя Белла, не ссорьтесь с господином! — взмолился мальчуган, чувствуя, как атмосфера в комнате тяжелеет, словно воздух наливался свинцом. Он переводил взгляд с одного на другого, будто надеялся силой своей веры удержать их от ссоры.

— Мы не ссоримся, Полукровка, — дьяволица потрепала мальчишку по волосам, и её голос сразу стал мягче, будто она сбрасывала броню, едва касаясь его.

Никто не решился давать ему имя — и его так и звали: Полукровка. Мальчуган рос очень любопытным, очень добрым, искренним и жизнерадостным. Он словно бросал вызов Нижнему миру своими чувствами, которые не скрывал, не прятал в тёмные углы, не пытался превратить в оружие. Он восхищался Изабеллой — её красотой, её манерами, её улыбкой, которая редко появлялась, но всегда казалась ему чудом. Перед Каэроном мальчуган терял дар речи. Он видел, как другие существа кланялись ему, наблюдал, как величественно демон ходит по коридорам, как он держит себя с Зазелем — не высокомерно, но с достоинством, будто сам воздух обязан был расступаться перед ним.

— Тётя Белла, ты любишь господина? — внезапно спросил Полукровка. В лоб, без намёков и интриг, как и полагается ребёнку, для которого мир устроен просто: если кто-то заботится — значит, любит.

Изабелла замешкалась, а Каэрон с хитрым любопытством повернулся к ней. Он скрестил пальцы, откинулся на спинку стула и выжидающе смотрел, как будет выкручиваться дьяволица. Его поза была нарочито расслабленной, но в ней чувствовалась насмешливая готовность насладиться её замешательством.

Изабелла хотела провалиться сквозь землю. Она не знала, кто её смущает больше: Каэрон, который с хитрой ухмылкой ждал ответа, или Полукровка с искренним интересом в глазах, в которых не было ни капли коварства — только желание понять. Молчание затянулось, и в нём стало слышно даже, как где-то в глубине коридора капает вода, ударяясь о камень с тихим, почти издевательским звуком.

— Ответь ребёнку, — с сарказмом потребовал Каэрон. Он впервые видел Изабеллу пойманной в ловушку её собственных чувств, и это зрелище доставляло ему странное, почти детское удовольствие.

— Да, тётя Белла, скажи! — требовал мальчуган. — Ведь господин тебя очень любит!

Каэрон соскочил с места, а стул упал на пол с громким, оглушительным звуком, будто сам дом вздрогнул от этих слов.

— Что ты несёшь? — со злостью спросил демон, будто эти слова были не вопросом, а пощёчиной.

Мальчуган повернулся к господину, и на его лице было выражение непонимания — такое чистое и растерянное, что оно пробивало даже броню демона.

— Но ведь вы всегда оставляете для тёти Беллы самый вкусный сорт чая. А когда она приходит, даже если вы заняты, вы всегда уделяете ей внимание, — Полукровка говорил это очень растерянным тоном. Для него всё было очевидно: поступки говорили громче любых отрицаний.

В комнате повисла тишина, плотная и тяжёлая, как густой туман. Каэрон застыл, будто окаменев, его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то, что ускользало сквозь них. Изабелла стояла, опустив взгляд, будто боялась, что в её глазах он увидит слишком много. Атмосфера была такой напряжённой, что казалось, достаточно одной искры — и всё вспыхнет. Два существа Нижнего мира застыли, не смея посмотреть друг другу в глаза: они боялись, что если встретятся взглядами, то уже не смогут притворяться, будто ничего не происходит.

— На северной границе опять какой-то идиот попал в полосу разделения, и его засосало, — будничным тоном объявил Зазел, заходя в комнату.

Картина, представшая перед его глазами, заставила его пожалеть, что он вообще решил по своей воле сообщить эту новость именно сейчас. В комнате витало напряжение и неловкость, тяжёлые, как мокрые плащи. А между демоном и дьяволицей стоял мальчуган с выражением искреннего удивления, будто не понимал, почему взрослые делают из такой простой вещи такую большую тайну.

— Господин и тётя Белла любят друг друга, но почему-то не знают об этом, — с обидой в голосе произнёс Полукровка. Такие очевидные вещи казались ему обычными, и то, что взрослые их не видят, ранило его сильнее, чем любая грубость.

— Я всё больше начинаю думать, что этот всё же от Морзака, — устало произнёс Зазел.

Внезапно Изабелла засмеялась. Слова полудемона её повеселили: да, проще было бы поверить, что этот бестактный, непослушный мальчуган появился на свет от Морзака, чем признать, что кто-то смог так просто и ясно увидеть то, что они столько лет прятали даже от самих себя. Каэрон тоже расслабился, будто смех Изабеллы смыл с него часть напряжения. Он поставил на место стул и сел заниматься делами, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Полукровка обратил всё своё внимание на полудемона, требуя рассказать про полосу разделения: что это такое, почему людей туда засасывает и можно ли оттуда выбраться. Уставший Зазел второй раз пожалел, что пришёл с этой новостью, однако терпеливо рассказывал мальчугану то, что тот хотел, уводя его с собой по коридору. Их голоса постепенно затихали, растворяясь в гулком пространстве дворца.

Оставшись наедине с Каэроном, Изабелла прислушалась к себе. Действительно ли она любила демона? Это слово звучало в её голове непривычно мягко, почти чуждо, будто она примеряла чужую одежду. Подойдя к своему любовнику, она положила ему руки на плечи. Каэрон слегка вздрогнул, но отложил бумаги, будто этим жестом признавал: сейчас важнее то, что происходит здесь.

— Спасибо, что оставляешь мне чай, — тихо произнесла Изабелла. — И что всегда находишь на меня время.

Она поцеловала демона в макушку и быстро вышла из комнаты, будто боялась передумать. Каэрон сидел неподвижно некоторое время, осознавая, что он теряет контроль в собственном мире — не в смысле власти, а в смысле того, что привычные опоры вдруг стали зыбкими, а старые правила больше не работали.

На следующий день он привязал Полукровку верёвкой к одной из колонн.

— Раз магия тебя не сдерживает, попробуем методы попроще, — приговаривал он, обматывая мальчугана верёвкой. Тот не сопротивлялся, только смотрел на демона большими глазами, будто пытался понять, зачем нужно ограничивать того, кто просто хочет быть рядом.

Вернувшись к себе, Каэрон с удовлетворением обнаружил, как тишина наполнила его дом, и занялся своими делами. Шли дни. Изабелла не заходила. Зазел заглядывал только утром, коротко докладывал и исчезал. Тишина стала давить на демона. Последний год он прожил в бесконечном шуме смеха, вопросов и требований подарить деревянную фигурку, так напоминающую Изабеллу. А сейчас его оглушала тишина — такая густая, что в ней можно было утонуть. Он ловил себя на том, что прислушивается, ожидая услышать знакомый топот и звонкий голос, который выкрикивает: «Тётя Белла!» — и тут же отгонял эту мысль, будто она была предательством его собственной природы.

Глава 18

Каэрон уже начал привыкать к тишине. Она больше не давила, не звенела в ушах, не заставляла его прислушиваться в ожидании топота маленьких ног. Зазел навещал мальчишку каждый день, чтобы покормить и проверить состояние. Всё шло по отлаженному порядку, как и должно быть в Нижнем мире: чётко, предсказуемо, без лишних эмоций. Демон уже почти не вспоминал про назойливого ребёнка. Изабелла заглядывала к своему любовнику, не упоминала мальчишку. Приходила, развлекалась с Каэроном и исчезала ещё до того, как тот успевал хоть что-то у неё спросить. Перед уходом Изабелла всегда прислушивалась, но в длинных коридорах была нерушимая тишина.

Она даже предположила, что Каэрон убил мальчишку, но тут же отмела это предположение: его нужно было отдать Создателям. В тот вечер, когда эта мысль поселилась в голове дьяволицы, покой покинул её навсегда. Полукровка был искренним и тёплым — он словно носил в себе крошечный, упрямый огонёк, который не гас даже в самой густой тьме. Она не представляла для него такой участи: смерть в двенадцать лет от рук «героя». Когда она осознала, что надо держаться от мальчишки подальше, Изабелла с ужасом обнаружила, что его судьба ей не безразлична. Но она не смела проронить хоть слово или неосторожным взглядом дать понять Каэрону, что ей сложно. Что внутри неё появилась привязанность к этому вечно смеющемуся комочку радости. Она отлично играла свою роль развратной дьяволицы, и Каэрон не замечал подвоха. Зазел, будучи более внимательным к тонкостям, понял, что Изабелла тоскует. Но не смел лезть в дела своего господина или вмешиваться в ход событий.