Игры Богов

В один из дней тишина была нарушена громогласным тоном Морзака. Каэрон чуть не выронил кружку, из которой собирался пить.

— О, дружище! — воскликнул Морзак, хлопая демона по плечу так, что по кухне прокатилась волна дрожи, а чашки звякнули друг о друга.

— Ты как всегда без приглашения, — Каэрон с ловкостью удерживал чашку, чтобы чай не расплескался, но в его голосе не было настоящей злости — скорее привычное раздражение, которое он испытывал всякий раз, когда Морзак врывался в его пространство.

— Ну, где этот мальчишка? — поинтересовался Морзак, потирая ладони так, будто собирался не на смотрины, а на пир.

Каэрон и забыл, что его «друг» приходит через семь или восемь лет, чтобы посмотреть на полукровку. Когда выживал и его собственный, он сравнивал, но чаще просто приходил смотреть — будто ему нравилось видеть, как в этом мире появляется что-то новое, пусть и уродливое по меркам Нижнего мира.

— В конце по коридору, — Каэрон махнул головой в нужном направлении.

— Ну ты уж гостя проводи! — Морзак ещё раз хлопнул друга по плечу, и по кухне разлетелся его громогласный смех, такой густой и тяжёлый, что он, казалось, оседал на стенах, как сажа.

Каэрон поморщился, но повёл Морзака к мальчишке.

Отворив дверь в комнату, где пленник должен был быть привязан, демон сначала не нашёл слов. Мальчишка свободно разгуливал по комнате, измеряя её шагами, будто пытался понять, сколько его шагов понадобится, чтобы дойти до края мира. Когда дверь отворилась, он замер, и на лице его был неподдельный испуг — не перед наказанием, а перед тем, что снова расстроит господина.

Морзак хотел что-то сказать, но Каэрон ворвался в комнату, перебивая его:

— Ты почему не привязан? Зазел освободил тебя?!

— Нет, господин. Я сам освободился, — виновато признался мальчишка, опустив глаза, но не прячась.

— Сам? Как давно ты уже не привязан? — с недоверием спросил Каэрон.

— С того дня, как вы меня привязали, — неуверенно проговорил мальчишка, будто боялся, что за эти слова его накажут сильнее, чем за само освобождение.

Каэрон цокнул языком — это были все эмоции, на которые он был способен от изумления. Он не злился, не кричал, не метался по комнате — он просто цокнул, и в этом звуке было больше растерянности, чем гнева.

— И ты не покидал комнаты? — с подозрением спросил демон.

— Нет, — честно и просто ответил мальчуган.

— Почему? — удивлённо спросил Каэрон прежде, чем смог проконтролировать себя. Вопрос вырвался сам, будто его задавало не его сознание, а что-то внутри, что давно молчало.

Полукровка отвернулся к стене, начал тереть глаза и всхлипывать. Каэрон не помнил ни одного дня, когда бы мальчишка плакал. И сейчас это выглядело особенно жестоко — не потому что слёзы были слабыми, а потому что они были настоящими, без притворства, без попытки разжалобить.

— А что происходит? — не выдержал Морзак и подал голос, будто не мог вынести этой тишины, наполненной чужим горем.

— Я очень расстроил господина. Я не хочу его расстраивать, и поэтому не покидаю комнату, — сквозь плач сказал мальчишка, и каждое слово звучало как признание вины, которую он сам на себя возложил.

— Ты расстроил Каэрона? — неуверенно спросил демон, будто сам не верил в то, что говорит. — Чушь! — тут же ответил он на свой вопрос, и в этом отрицании было столько силы, что мальчишка замер, прислушиваясь.

Мальчишка перестал плакать и повернулся к демонам. В его взгляде была надежда, такая чистая и хрупкая, что она могла разбиться от любого резкого слова.

— Каэрон не умеет расстраиваться, — объяснил Морзак, подходя к Полукровке и потрепав его за щёку. Жест был грубоватым, но не жестоким — скорее таким, каким старший товарищ подбадривает младшего.

Мальчишка заулыбался. И хоть Морзак часто нёс откровенную чушь, делал это настолько уверенно, что мог убедить любого. А ребёнка — тем более.

— А вы кто? — с блестящими от восторга глазами Полукровка осматривал неведомое существо, будто перед ним стоял не демон, а ожившая сказка.

— Я самый сильный высший демон! — не скромничал Морзак, расправляя плечи так, что даже воздух вокруг него стал гуще.

И тут произошло странное: Морзак и Полукровка оказались на одной волне. При всём своём низком интеллекте, при всей своей склонности к простым удовольствиям и грубой силе, Морзак понимал мальчишку лучше, чем кто-либо другой в этом дворце. Он не пытался объяснить ему сложные вещи, не пытался заставить его соответствовать каким-то ожиданиям. Он просто протягивал ему руку и говорил: «Давай поиграем».

Не обращая внимания на испепеляющий взгляд Каэрона, Морзак вывел мальчишку за пределы помещений и показал ему Нижний мир.

Восторг Полукровки был таким ярким, что казался почти опасным — как пламя, которое горит слишком чисто для этого места. Он кружился на месте, раскинув руки, будто хотел обнять весь мир, и смеялся так громко, что даже старые стены, привыкшие к стонам, вздрагивали от этого звука. Он тыкал пальцем в летающих тварей, в мерцающие огни, в странных существ, которые кланялись Морзаку, и каждый раз спрашивал: «А это кто? А это что?» — и не ждал от них сложных ответов, а просто хотел знать, как устроен этот мир, который его принял.

Они начали играть, изображая из себя великих, несокрушимых демонов. Морзак рычал, размахивал руками, делал вид, что испепеляет врагов одним взглядом, а мальчишка повторял за ним, стараясь говорить басом и выглядеть грозно, но каждый раз срывался на смех. Они бегали по коридорам, сталкивались с низшими демонами, которые в ужасе разбегались, и хохотали, будто это была самая важная битва в их жизни.

Каэрон скептически смотрел на это представление, скрестив руки на груди и стараясь выглядеть так, будто всё происходящее его нисколько не трогает. Но внутри него, вопреки всему, наступил покой — такой тихий и неожиданный, что он даже не сразу его заметил. Это был не тот покой, который приходит с тишиной, а тот, который рождается из шума, из смеха, из движения, из жизни, которая не спрашивает разрешения, а просто существует. Покой, которого не было, пока его окружала полная тишина.

Глава 19

Подлетая к жилищу Каэрона, Изабелла услышала детский смех — и её сердце забилось чаще, будто пробуждаясь от долгого оцепенения. Морзак и Полукровка во что‑то играли, и дьяволица невольно улыбнулась, наблюдая за ними. Опустившись на землю, она внимательно посмотрела на Каэрона, но так и не смогла разгадать его чувства. Демон стоял вальяжно, расслабленно, плечом опираясь на открытую дверь. В его глазах не было радости или торжества — только спокойствие и равнодушие, как показалось Изабелле.

— Тётя Белла! — воскликнул мальчишка и подбежал к дьяволице, будто она была единственным якорем в этом зыбком мире.

Морзак расхохотался, его смех прокатился по двору, как раскат грома.

— У вас тут настоящий семейный круг! — с хохотом произнёс он и бросился «нападать» на мальчугана.

Тот быстро обнял Изабеллу, выкрутился из её цепких рук и побежал прочь от Морзака со звонким смехом, который звенел, как осколки стекла, слишком чистые для этого места.

Изабелла снова посмотрела на Каэрона — но в дверях уже никого не было. Она расстроилась, не до конца понимая, что всех их ждёт, и в груди у неё поселилось странное, колючее чувство, будто она упускает что‑то важное.

— Тётя Белла, а ты знала, что тут растут дикие красные цветы? — мальчуган схватил Изабеллу за руку, привлекая внимание, и потянул её в сторону узкой щели между скалами, где сквозь камень пробивались тонкие стебли с алыми бутонами.

— Да, я видела их несколько раз. Чудно, что в нашем мире есть место даже для цветов, — улыбнулась Изабелла и не стала отдёргивать руку. Ей вдруг стало важно, чтобы он её держал.

— Да, у вас тут всё поменялось. Ему уже семь? — уточнил Морзак, потирая подбородок, будто пытался прикинуть, сколько ещё времени осталось до неизбежного.

— Да, — спокойно ответила Изабелла, всё ещё блуждая мыслями где‑то между Каэроном и этим ребёнком, который упрямо не хотел становиться частью привычной схемы.

— Осталось пять месяцев, значит, — посчитал демон, щёлкнув пальцами, словно отсчитывал дни до казни.

— Пять месяцев? — спросил мальчуган, переводя свой внимательный взгляд на Морзака. В его глазах читалось любопытство, но уже без прежней беззаботности — он чувствовал, что речь идёт о чём‑то важном.

— Да, через пять месяцев ты отправишься в мир людей для сражения, — пояснил демон.

Глаза мальчишки стали задумчивыми. Он пытался представить себя через пять месяцев большим и сильным, принимающим бой. Но в детской голове сражение представлялось иначе, чем было на самом деле: не как кровавая мясорубка, где выживают лишь те, кто перестал быть человеком, а как великая битва, где он обязательно станет героем.

— Это испытание? — предположил Полукровка.

— Нет, это будет битва, в которой…

Морзак не успел договорить. Изабелла наконец вышла из оцепенения и резко оборвала его:

— Заткнись, — грубо отрезала дьяволица, и слова остались у Морзака на губах. Он даже не сразу закрыл рот — настолько был удивлён её грубостью.

— Ну, если так нужно, — неуверенно согласился мальчуган, сжимая руку дьяволицы. Он чувствовал что‑то, понимал, ощущал, видел тени в чужих взглядах, но не мог сложить картинку целиком.

— Тебе пора, — Изабелла кинула на Морзака взгляд, полный угрозы, и тот, к её удивлению, не стал спорить, лишь пожал плечами, будто сбрасывая с себя ответственность.

— Пусть Каэрон приведёт тебя ко мне. Я тебе покажу настоящее веселье, — обратился демон к Полукровке. Затем расправил свои крылья и, сотрясая воздух, улетел прочь, оставив после себя лишь вихрь пыли и ощущение, что он унёс с собой часть этого хрупкого веселья.

Изабелла отвела Полукровку в его комнату, посидела с ним, пока он не уснул, уткнувшись лицом в подушку, и отправилась на кухню. Заваривая чай, она улыбнулась, вспоминая слова мальчишки о том, что Каэрон всегда оставляет для неё самый вкусный сорт. Нижний мир не смог сломать и испортить этого мальчугана: он не озлобился, не стал грубым, не научился прятать глаза, не научился лгать, не научился ненавидеть. Он оставался открытым, как незаживающая рана, которая не хочет закрываться, потому что боится перестать чувствовать.

Нижний мир было принято считать плохим по меркам Создателей. А Творцы считались чуть ли не безгрешными: якобы обитатели Нижнего мира всё портили, а Создатели и Творцы следили за порядком. Но так ли это? Изабелла смотрела на пар, поднимающийся над чашкой, и думала, что, возможно, зло — это не место, а привычка не замечать, как твои решения ломают чужие жизни.

Изабелла вошла к Каэрону. Тот сидел за столом и смотрел в стену, будто пытался разглядеть в каменной кладке ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Значит, он всё же думает о том, что происходит. Дьяволица села на стол и закинула ногу на ногу, пытаясь вернуть себе привычную небрежность. Каэрон вздохнул и положил свою руку ей на колено. В такие моменты их связь ощущалась острее — не как страсть, а как молчаливое признание, что они понимают друг друга лучше, чем кого‑либо ещё.

— Осталось пять месяцев, — начала Изабелла. Она решилась на этот разговор, хотя боялась услышать то, что уже знала.

Каэрон не смотрел на неё. Он убрал руку с колена, давая понять, что сейчас между ними не будет ни флирта, ни утешения — только факты.

— Через пять месяцев он отправится в мир людей. Всё идёт своим чередом, — пояснил Каэрон. В его глазах была пугающая пустота и спокойствие, будто он уже похоронил этого ребёнка в своих мыслях.

— Ты позволишь этому случиться с ним? — не веря в собственные слова, спросила Изабелла. Её взгляд из мягкого и ищущего стал осуждающим, тяжёлым, как свинец. В нём читалось разочарование, которое она не могла скрыть.

— Не суди меня, Изабелла. Я не грешная душа, — отрезал Каэрон, и в его голосе не было обиды — только усталость от того, что ему снова приходится объяснять очевидное.

— Я не верю, что ты просто отпустишь его, — упорствовала дьяволица.

— Именно так я и сделаю, — Каэрон посмотрел ей прямо в глаза, и его решимость была очевидна. Он не собирался колебаться, не собирался искать лазейки, не собирался притворяться, что у него есть выбор.

— Ты не можешь так поступить, — едва слышно произнесла Изабелла. — Он погибнет, — одними губами прошептала она, будто, если сказать это тихо, слова потеряют силу.

— Он полукровка. Слабак, не нужный в этом мире. У него не будет места, цели или причины. Если он выйдет за пределы моей власти, то умрёт в эту же секунду, — раздражённо ответил Каэрон, будто пытался защититься от её эмоций, которые давили на него сильнее, чем любые угрозы.

— Ты не можешь быть таким, — отрицала Изабелла, будто отказывалась верить в то, что видит перед собой.

— Плохим? — с горькой усмешкой произнёс Каэрон, будто сам удивлялся тому, как легко это слово приклеивается к нему.

Изабелла молчала. В её замешательстве смешались страх, горечь и осознание, что она не может повлиять на Каэрона и его решение. Она вдруг почувствовала себя маленькой и беспомощной, как ребёнок, который кричит в пустой комнате и не получает ответа.

— Я не плохой и не хороший. Есть условия, которые соблюдались множество столетий. И я не нарушу слово, которое дал, — Каэрон не оправдывался. Он лишь объяснял свою позицию, как судья, который зачитывает приговор, не испытывая ни ненависти, ни жалости.

— Ты можешь не давать разрешения на то, чтобы Полукровка покинул Нижний мир. Без этого разрешения Создатели его не заберут, — цеплялась за факты дьяволица, хватаясь за последнюю соломинку.

— Я дал это разрешение шесть месяцев назад, — спокойно произнёс Каэрон. Тон его был ровным, но в нём Изабелла смогла разобрать едва уловимые нотки сожаления — будто он сожалел не о решении, а о том, что приходится его озвучивать.

Каэрон действительно запросил аудиенции с Создателями через месяц после рождения Полукровки. Он сразу создал заклинательную печать с разрешением забрать Полукровку по достижении им двенадцати месяцев. Демон не хотел видеть Создателей лишний раз, а «уродов», рождённых от нелепого союза, тем более. Поэтому по достижении двенадцати месяцев полукровка перемещался к Создателям по его собственному разрешению и заклинанию, которое он завязал собственной кровью. И сейчас повернуть обратно уже было нельзя.

Изабелла спрыгнула на пол. Она поняла, что никто ничего не может сделать. Всё уже решено, и каким‑то образом переиграть ситуацию не выйдет. Дьяволица положила руку на плечо демону. Она хотела поддержать его, но в этом жесте было и извинение.

— Именно за это я тебя и уважаю, Каэрон, — внезапно произнесла она, не сумев удержать при себе эти мысли. — За твою решимость.

Демон молчал. Слова польстили ему, но трезвость от глубокой печали, что всё останется как есть, не давала насладиться комплиментом.

— Прости за этот разговор, — Изабелла поцеловала демона в макушку и вышла, оставив его наедине с тишиной, которая теперь казалась ему тяжелее любого крика.

Как глупо с её стороны было предположить, что Каэрон не хотел бы изменить судьбу Полукровки. Как эгоистично она взвалила своё разочарование и злость на плечи Каэрона, обвинив его в жестокости.

---

Дни в Нижнем мире текли дальше, будто ничего и не происходило. Души продолжали поступать, распределяясь по этажам, как товар на складе. Монстры сражались за территории, и их вой сливался в привычный гул, который обитатели дворца уже не замечали. В коридорах шептались о новых сделках, о старых долгах, о грядущих переменах, но никто не говорил о мальчишке, который скоро покинет эти стены.

Зазел по привычке навещал Полукровку, приносил еду, проверял, не ослабла ли магия, хотя уже знал, что она ему не нужна. Мальчишка встречал его улыбкой и вопросами, на которые полудемон не всегда знал ответы, но терпеливо объяснял, как устроен этот мир. Иногда они сидели молча, слушая, как капает вода где‑то в глубине пещер, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Каэрон вернулся к своим делам: подписывал пергаменты, принимал отчёты, отдавал приказы, и всё это делал с той же невозмутимостью, с которой он делал всё остальное. Только иногда, проходя мимо коридора, где жил Полукровка, он замедлял шаг, будто прислушивался, не раздастся ли звонкий смех, и тут же ускорялся, словно стыдясь этой слабости.

Изабелла старалась не думать о мальчике, но каждый раз, когда она видела, как он тянется к свету, как радуется мелочам, как искренне верит, что мир можно понять и полюбить, она чувствовала, как внутри что‑то сжимается. Она продолжала играть свою роль развратной дьяволицы, но теперь в её играх было меньше огня и больше пустоты, которую она пыталась заполнить смехом и вином.

А Полукровка жил, рос, учился, задавал вопросы и не переставал удивляться. Он находил красные цветы и приносил их Изабелле, будто это были самые драгоценные сокровища. Он смотрел на Каэрона с тем же восхищением, с каким смотрел на звёзды, не понимая, почему в глазах демона столько холода. Он не знал, что его судьба уже решена, и жил так, будто впереди у него вечность.

Всё шло как шло — по заведённому порядку, по старым правилам, по законам, которые никто не смел нарушать. И в этом спокойном течении дней таилась самая страшная сила: сила неизбежности, перед которой даже самые сильные демоны могли лишь склонить голову.

Глава 20

Создатели наблюдали, как прогрессирует их герой. Оставались считанные дни до столкновения, и все были в предвкушении. За два месяца до двенадцатилетия полукровки Создатели раскидывали по миру людей руны, которые даровали силу. Случайные люди находили их, и, если их внутренняя сила была достаточной, магия подчинялась им. В этот раз единственный, кто смог совладать с руной, оказался парнишка двадцати трёх лет — обычный офисный работник, заметивший появившуюся руну среди бумаг на своём столе. Когда он совладал с силой, то получил позже предсказание: в их мир просочится чудище, и ему нужно будет его победить.

Создателям нравилось раскидывать руны и отдавать всё на волю случая. Они вкладывали в руны свою природу силы, словно разбрасывали семена и с нетерпением ждали, какие цветы вырастут. Парнишка овладел магией огня и мечом. Создатели готовили вино и закуски, доставали из тайников припрятанные кулинарные изыски и готовились к шоу. Год — долгий год ожидания ради нескольких часов веселья. Но только так они чувствовали остроту, адреналин, наслаждение и желание прожить следующий день. Велтор едва мог усидеть на своём месте: в этот раз его стихия будет помогать герою в его миссии. Для них это было не спасение мира, а изысканная игра, где ставки делались не на жизни, а на зрелищность.

В Нижнем мире не менялось ничего. Ни ажиотажа, ни ожидания, ни даже шёпота в коридорах. Всё шло своим чередом: стражи менялись на постах, души распределялись по уровням, монстры делили территории, а старые договоры подтверждались новыми клятвами. Здесь не было места волнению — только размеренному течению вечности, которая умела быть безжалостной в своей обыденности.

Изабелла считала не дни, а часы. Её движения стали резче, взгляд — острее, а смех — чуть громче, чем нужно, будто она пыталась заглушить тишину, которая нарастала с каждой минутой. Единственное, что её ещё радовало и отвлекало, — работа. Все свободное время она старалась проводить с Полукровкой. Они сидели в укромном уголке, где сквозь трещины в камне пробивались красные цветы, и она рассказывала ему истории о мире людей — не страшные, не героические, а простые: о чашках чая, о запахе свежей выпечки, о том, как солнце ложится на крыши домов. Полукровка слушал, затаив дыхание, и в его глазах загоралось что-то новое — не страх, а любопытство, которое не знало границ.

Каэрон, наоборот, в последние дни от него отдалился. Он не избегал мальчишку нарочно, но и не искал его общества. Надвигалось неизбежное, предначертанное. Нельзя было предсказать конкретный день или время суток — печать работала по внутреннему ритму Полукровки, по тому моменту, когда его возраст и сила совпадут с условиями договора. Но и точные цифры не облегчили бы утраты. А Полукровка вёл себя как и следует подростку: в нём бурлила энергия, он спорил, смеялся, иногда злился из-за пустяков, а потом тут же забывал обиду. Его сила едва подросла, он её почти не ощущал, будто она была не частью его, а чем-то посторонним, что никак не хотело прижиться. В его умных, внимательных глазах всегда было место доброте и радости. Он словно не терял энергии, не гаснул, не пачкался о Нижний мир, не впитывал его тяжесть, а скользил по ней, как солнечный луч по воде.

Каэрон иногда вспоминал девушку, которая его родила. Как так вышло, что он — полная её противоположность? Её черты уже давно потерялись из памяти, и он не помнил ничего, кроме пустоты, которая словно обволакивала её. Она была живым мертвецом — тихой, покорной, лишённой желаний. И теперь, глядя на Полукровку, Каэрон чувствовал странное, почти забытое чувство: вину за то, что не смог дать ему иной судьбы, и гордость за то, что мальчишка не стал таким, как те, кого Нижний мир перемалывал без остатка.

Изабелла почти не заходила к Каэрону. Напряжение между ними достигло своего предела в последние дни. Оно не было острым, как лезвие, а тяжёлым, как мокрый плащ, который липнет к коже. Он не мог сделать для неё ничего, и это бессилие съедало его изнутри. Время то тянулось, как смола, то пролетало за один миг, оставляя после себя только горькое послевкусие.

Зазел был единственным, кто не ощущал течения дней. Его жизнь не поменялась и не поменяется. Отношение к Полукровке у него было ровное: он не привязался, не испытывал радости при виде него, не ощущал горя по поводу его судьбы. Зазел был единственным, на кого не подействовала магия Полукровки — его доброта, открытость и любознательность. Для полудемона мальчишка был просто частью порядка, который нужно поддерживать. Он приносил еду, проверял, всё ли в порядке, и уходил, не оглядываясь.

Когда случилось то, что должно было случиться, мир не содрогнулся. Не грянул гром, не потемнело небо, не задрожали стены. Всё произошло тихо, почти незаметно. Каэрон вздрогнул, заметив, что едва ощутимая сила Полукровки исчезла. Это было похоже на то, как гаснет далёкий огонёк: сначала ты думаешь, что это просто тень набежала, а потом понимаешь, что света больше нет. Демон медленно опустил перо, которым подписывал очередной приказ, и посмотрел в сторону коридора, ведущего к комнате мальчишки. В этой тишине было что-то окончательное, что нельзя было исправить или отменить.

Изабелла осела на пол, когда открыла дверь в его комнату и не обнаружила там мальчишку. Комната осталась такой же, какой была минуту назад: с разбросанными по полу камнями, которые он собирал, с засохшими красными цветами в треснувшей чаше, с одеялом, смятым так, будто он только что вскочил и выбежал. Но его не было. Дьяволица провела рукой по холодному камню, словно надеялась нащупать хоть какой-то след, хоть искру тепла. Её дыхание стало прерывистым, а в груди образовалась пустота, которую не могли заполнить ни гнев, ни слёзы.

А Зазел? Зазел просто продолжил жить. Он проверил комнату, убедился, что печать сработала, отметил это в своём журнале привычным, ровным почерком и пошёл дальше выполнять свои обязанности. Для него это было не исчезновение, а завершение этапа. Он не испытывал ни облегчения, ни горя — только удовлетворение от того, что всё прошло по плану.

Глава 21

Пространство разламывалось не с грохотом, а с тихим, зловещим хрустом — будто кто‑то медленно разрывал плотную ткань, и края разрыва сочились густой тьмой. Из этой тьмы, словно из трещины между мирами, шагнул Полукровка. На миг он застыл, будто сам не верил, что оказался здесь, а потом реальность обрушилась на него всей своей тяжестью.

Он возник посреди оживлённого жилого района, полного новостроек — стеклянных, острых, одинаковых, как зубы хищника. Вокруг ревели машины, визжали тормоза, гудели клаксоны; над головой скрежетали краны, а где‑то вдалеке ритмично стучал отбойный молоток. Воздух пах бетоном, пылью и выхлопными газами — чужой, мёртвый запах, от которого у мальчишки перехватило дыхание. По тротуарам спешили люди, уткнувшись в экраны телефонов, и никто не замечал, как из пустоты появился ребёнок. Пока не заметил.

Полукровка попятился, споткнулся о бордюр и упал на асфальт, жёсткий и горячий даже сквозь одежду. В груди всё сжалось от ужаса, мир стал слишком громким, слишком ярким, слишком быстрым. Страх ударил в голову, как волна, и тело само откликнулось: кожа потемнела, покрываясь тонкой чешуёй, на спине прорезались короткие, угловатые крылья, а пальцы вытянулись, превращаясь в когти. Лицо исказилось, черты стали резче, острее, глаза вспыхнули янтарным огнём. Его демоническая форма была не величественной и не устрашающей — она была испуганной: существо, которое хотело спрятаться, но вместо этого стало заметнее.