
Полная версия:
Инопланетянин
У Нины похолодели руки. Она стояла с вёдрами и смотрела на Валентину, а в голове у неё медленно и тяжело поворачивалось что-то огромное.
— Я думала, у него с сердцем плохо, — сказала Валентина. — Мало ли что человеку в голову... А потом он умер, и я решила, что вот оно, значит, и было. А сейчас смотрю на тебя и... Ладно. Иди. — Она подняла вилы. — Бульон у меня на плите, зайдёшь вечером, возьмёшь.
Она ушла, шурша ботвой.
Нина добралась до бани, как по льду. Поставила вёдра. Прислонилась лбом к тёплой стене.
Свет, подумала она. Просто свет.
Костя пришёл на закате.
Нина услышала его раньше, чем увидела: хруст ботвы за баней, осторожное пыхтение, скрип перевёрнутого ведра, которое кто-то подкатил к стене. Она вышла из предбанника тихо, как вышла бы на звук, не желая его спугнуть, и обошла баню по кругу.
Костя стоял на ведре на цыпочках, прижав ухо к стене под окошком. Он был в школьной куртке, в шапке с помпоном и в тех самых кроссовках, в которых упал с велосипеда. Колено под штаниной бугрилось пластырем.
— Костя.
Он не вздрогнул. Медленно, с достоинством, слез с ведра и посмотрел на неё без тени смущения.
— Здрасьте.
— Что ты здесь делаешь?
— Слушаю. — Он поправил шапку. — У вас там кто-то есть.
— Кошка.
— Кошки так не дышат.
— Как не дышат?
— Ровно. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Как аквариумный фильтр. — Он говорил серьёзно, как говорят дети, которые уверены в своей правоте. — Я уже полчаса слушаю. Там кто-то дышит. Большой. И ещё радио играет.
— Радио играет, потому что я его включила.
— Ага. А потом оно выключилось. Я слышал. Щёлк, и всё. А звук остался.
Нина закрыла глаза. Радио она и вправду выключила в шесть, чтобы поберечь батарейки.
— Костя, иди домой.
— А вы расскажете?
— Что?
— Что у вас в бане.
— Там ничего нет.
Он посмотрел на неё долго и без осуждения.
— Вы очень плохо врёте, — сказал он. — У вас лицо всё говорит. Бабушка тоже так: пока рот говорит одно, лицо говорит другое. Я по лицам читаю. Это у меня с детства.
Она невольно улыбнулась и сразу рассердилась на себя за улыбку.
— Костя, это важно. Очень. Это не игра.
— Я знаю. — Он вдруг стал серьёзным, как взрослый. — Поэтому я никому не скажу. Честное слово. Бабушка говорит «честное пионерское», но я не пионер.
Они стояли друг напротив друга в синих сумерках: пятидесятидвухлетняя женщина и десятилетний мальчик в шапке с помпоном. Над крышей бани медленно, неспешно поднимался золотистый отсвет, который Нина научилась не замечать и который, она вдруг поняла, должен был быть заметен всякому, кто смотрел бы внимательно. Например, ребёнку, сидящему ночами у окна.
— Ты ничего не видел, — сказала она.
— Я ничего не видел, — повторил Костя охотно. — Но можно я постою тут? Просто постою?
Нина хотела сказать нет. Вместо этого она сказала:
— Недолго.
Они встали рядом у стены, прислонившись спинами к тёплым брёвнам, и стали слушать. Было тихо. Где-то далеко лаял пёс, собаки в Староречье опять заговорили. В бане, за стеной, ровно дышало существо: ш-ш-ш, ш-ш-ш.
Потом Нина услышала:
Пик. Пик. Пик. Пик. Пик. Пи-и-ик.
Костя повернул к ней лицо, большое и бледное в сумерках.
— Это же сигналы точного времени, — прошептал он. — А сейчас без десяти семь. Они в семь бывают.
— Костя...
— Это не радио. Радио выключено.
Он смотрел на неё, и в его глазах не было страха. Было что-то другое, яркое и жадное, как огонь в печи, куда подбросили сухих дров. Детское, чистое любопытство, которое взрослые забывают к двадцати годам, а некоторые и раньше.
— Завтра, — сказала Нина. Голос у неё сел. — Завтра я скажу тебе, можно или нет. Мне надо подумать. Хорошо?
— Хорошо. — Он помолчал. — А оно хорошее?
Слова прозвучали так просто, что у Нины сдавило горло.
— Не знаю, — честно ответила она. — Но мне кажется, да.
— Тогда ладно.
За забором раздался голос Валентины, высокий, как всегда на закате:
— Костя! Ужинать!
Мальчик сорвался с места, подхватил ведро и поставил его на место, потом подумал и вернулся, чтобы поставить точно на то же место, а потом побежал, пригнувшись, вдоль плетня к своей калитке. Нина слышала, как хлопнула дверь, как Валентина что-то спросила, как он весело, без запинки ответил.
Она вошла в предбанник. Прикрыла за собой дверь.
Существо стояло посреди парилки. Стояло, а не сидело: во весь свой немалый рост, в полутьме, чуть склонив вытянутую голову к двери. Золотистый свет шёл по нему плавно, и в этом свете Нина разглядела то, чего раньше не видела: оно слушало. Не просто слушало, а прислушивалось, как прислушивается человек к шагам, которые только что ушли по коридору.
— Это Костя, — сказала Нина. — Он друг. Кажется.
Глаза-ставни раскрылись и закрылись.
— Кос-тя, — выдохнуло существо.
Слог за слогом. Тихо, неуверенно, как говорят дети, пробуя на вкус чужое слово. Голосом, в котором не было ни одного живого тембра, и всё-таки, без сомнения, голосом.
Нина села прямо на пол.
Берта, лежавшая у порога, подняла голову и тихо, коротко вздохнула.
Глава 7. Свет в окне
Эту ночь Нина не спала.
Она сидела в предбаннике на табурете, смотрела на золотистый отсвет, лежавший на стене, и думала о том, что обещала мальчику ответ. Ответов было два, и оба были плохие. Если сказать «нет», Костя придёт всё равно: не сегодня, так через неделю, перелезет через плетень, прижмёт ухо к стене и будет слушать. Такие дети не отступают. А ребёнок, которому сказали «нельзя», всегда находит щель. Если же сказать «да», в её тайне появится ещё один человек, и этому человеку десять лет.
К утру она поняла, что разница не так велика, как кажется. Ребёнок, которому сказали «нельзя», становится лазутчиком. Ребёнок, которому сказали «можно, но...», может стать часовым.
Костя пришёл в половине пятого, прямо из школы, с рюкзаком, и по тому, как он топтался у калитки и не решался толкнуть её, было видно, что он весь день думал о том же.
— Можно, — сказала Нина, не дав ему открыть рот. — Но три правила.
Он выпрямился, как на линейке.
— Первое. Никому. Ни бабушке, ни друзьям, ни маме по телефону. Второе. Ты приходишь только когда я дома. Один никогда. Третье. Не трогай, пока он сам не потрогает. И не кричи.
— Он?
— Не знаю, — призналась Нина. — Мне так легче.
— Ладно. — Костя серьёзно кивнул. — А если я захочу чего-то спросить?
— Спрашивай меня.
— А его?
— Его тоже можно. Только он не всегда отвечает.
Он кивнул ещё раз, глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и пошёл за ней к бане.
Первое, что она заметила, было его лицо. Она ждала, что он вскрикнет, отпрянет, зажмёт рот ладонью, может быть, убежит. Ничего этого не случилось. Костя остановился на пороге парилки, и лицо у него стало таким, каким бывает у человека, вошедшего в знакомую комнату после долгой разлуки: растерянным и светлым.
Существо сидело в корыте под дырявым ведром, и по нему текли ручейки воды и света.
— Привет, — сказал Костя тихо.
Створки раскрылись. Тёмные глаза обратились к нему и замерли. Нина затаила дыхание.
— Кос-тя, — сказало существо.
— Ага, — выдохнул Костя. — Это я.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Присел на корточки в двух шагах от корыта, и Нина вдруг заметила, что он старается двигаться так же медленно, как движется оно: плавно, без рывков, будто воздух вокруг стал густым.
— Он красивый, — сказал Костя. Это не был вопрос, и не комплимент, а просто констатация, как «на улице дождь». — Он как... как ночник. Только живой.
Потом он вспомнил о рюкзаке, и лицо у него стало виноватым и торжественным одновременно.
— Я принёс. Мне мама привезла из Питера. Я подумал, ему понравится, потому что... ну, там вода.
Из рюкзака он достал стеклянный шар размером с яблоко: внутри стояла крошечная крепость с золотым шпилем, а вокруг лежали белые хлопья на дне. Костя встряхнул его, и хлопья взвились и стали медленно, невероятно медленно оседать. Он поставил шар на край корыта.
Существо замерло. Потом очень осторожно, длинными четырьмя пальцами, обхватило шар. Поднесло к лицу. Свет по его телу притих, будто оно боялось его спугнуть. Долгое мгновение оно просто смотрело, как оседают хлопья. А потом, неумело, но безошибочно повторив движение Кости, встряхнуло.
Снег взлетел.
Свет по спине побежал вслед за ним, вверх и вниз, плавными золотыми волнами. Из щелей на шее вышел тихий, прерывистый звук, похожий на то, как вдали закипает чайник, и Нина не сразу поняла, что это радость.
— Снег, — сказал Костя.
— Сне-ег, — повторило существо.
Костя повернулся к Нине. Лицо у него сияло так, будто это он сам, а не кто-то другой, только что научился говорить.
— Он умеет говорить!
— Он умеет повторять.
— Это то же самое, — сказал Костя. — Только медленнее.
Нина хотела возразить и не нашла чем.
Сергей пришёл в восемь вечера.
Он принёс яблок. Полную сумку антоновки, с запахом осени и сырой кладовки, и поставил её у порога, как ставят подношение. На нём была гражданская куртка, без фуражки, и сам он выглядел странно уязвимым без формы: длинный, сутулый, с седыми висками, с глазами, которые, казалось, всё время извинялись за то, что видят слишком много.
— С дачи, — сказал он. — Девать некуда. Бери.
— Спасибо. Проходи.
Он сел на кухне, на то место, где ещё недавно сидел её муж, и Нина заметила, что он сел на самый край, будто боялся занять чужое. Она поставила чайник. Он разглядывал кроссворд, лежавший на столе, исчёрканный карандашом.
— Приток Волги, три буквы, — прочитал он. — Ока.
— Ока.
Они помолчали. На стене над столом тикали ходики, и Нина слушала их, как всю жизнь, и вдруг услышала так, как слышал, наверное, он: сухой ход, ровный, с тихим щелчком на каждом шестом ударе.
— Павел всё собирался починить, — сказал Серёжа.
— Он собирался много чего.
— Я их слышу иногда. — Он смотрел на стрелки. — Когда я пришёл тебе сказать, в тот день. Ты была на кухне, стояла у плиты, и в доме была такая тишина, что я только их и слышал. Щёлк. Щёлк. Я ещё подумал: как же ей это сказать, когда они так громко.
Нина поставила чашки на стол очень осторожно.
— Я помню, — сказала она.
— Прости. Не надо было.
— Надо. — Она села напротив. — Мне иногда кажется, что никто не говорит о нём вслух. Будто боятся. А он был.
Сергей кивнул. Потом отпил чаю и заговорил о другом, о том, ради чего, видимо, пришёл на самом деле, и в голосе его появилась знакомая, чуть официальная ровность.
— Странное у нас творится, Нин. Свет по ночам мигает. В ночь, когда гудело, мигнул по всему Староречью, на секунду. И вчера в два часа опять. Энергетики говорят: на подстанции коротит. А подстанция у нас на другом конце района, и там всё в порядке, я звонил.
Нина обхватила чашку руками.
— И ещё. Позавчера в городе были двое. Из Москвы, на чёрном джипе, номера столичные. Остановились в «Лесной», в гостинице. Представились сотрудниками Института физики атмосферы, документы показали. Хорошие документы. Ходили по городу, расспрашивали в магазине, на рынке, у Фёдора Ильича. Про гул, про свет, не видел ли кто чего необычного.
— И что им сказали?
— Что газ. — Серёжа скупо улыбнулся. — Один хмурый, второй вежливый. Слишком вежливый. Ты понимаешь, о чём я.
Нина понимала. Она чувствовала, как медленно холодеют кончики пальцев.
— Сказали, что через неделю приедет комиссия. Академическая. Будут замеры делать, с приборами. — Он помолчал. — Мне велели оказывать содействие.
— А ты?
— Я участковый. Я оказываю содействие.
Он отодвинул чашку.
— Нин. У тебя всё в порядке?
Вот сейчас, подумала она. Сейчас можно. Он ждёт. Он не торопит, он просто сидит на краешке чужого стула, и ему можно сказать: Серёжа, у меня в бане живёт нечто, и я не знаю, что с ним делать, помоги.
— Серёж, — начала она.
Он ждал. Ходики тикали. Она слышала, как в огороде, в черноте за окном, кто-то неслышно вздохнул, и это, может быть, был ветер.
— Спасибо за яблоки, — сказала она.
Он медленно кивнул. Лицо его не изменилось, но что-то в глазах на секунду потускнело и снова выровнялось.
— Ладно.
Он встал, взял куртку, у порога задержался, глядя в тёмное окно, выходившее на огород. Там, в глубине, между голыми ветками яблони, лежало слабое золотистое пятно.
— У тебя баня в эту пору светится.
— Лампочка. Я прогреваю.
— Ладно, — сказал он ещё раз. Мягко и очень тихо. — Спокойной ночи, Нин.
Она проснулась в десять минут третьего.
Не от звука, а от того, что в доме пропал свет. Мигнул и вернулся, мигнул и вернулся, лампочка в коридоре прыгала, как пульс, и холодильник на кухне охнул и затарахтел. Нина уже стояла на ногах, босая, с накинутым на плечи пледом, и слышала, как во дворе, срываясь, воет Берта.
Берта не выла уже полгода. Это был даже не вой, а долгий высокий звук, поднимающийся в ночь, как струйка дыма.
Нина выбежала в огород.
Баня светилась. Не отсветом, а целиком, из всех щелей, из окошка, из-под двери, золотым и яростным светом, от которого трава у порога блестела, как мокрая. Нина рванула дверь. Лампа в предбаннике бешено мигала. Радио, выключенное, трещало и шипело само по себе.
Существо стояло посреди парилки, выпрямившись во весь рост, запрокинув голову к потолку, как будто видело сквозь тёс, сквозь крышу, сквозь осеннюю ночь. По нему, не затихая, бежали волны света, быстрые, острые, и золотой в них мешался с белым. Створки глаз были раскрыты настежь.
А из щелей на шее шёл звук. Не человеческий, не повтор и не копия, а настоящий, собственный, тонкий и высокий, на самой границе слуха, как давление в ушах перед грозой.
Оно звало.
Нина поняла это сразу и целиком, как понимают, что человек зовёт на помощь, на каком бы языке он ни кричал.
— Тише, — сказала она. — Тише, тише, ну что ты, тише.
Она подошла и положила ладонь на его плечо, горячее, как печка, и свет под её рукой ударил в кожу током. Но она не убрала ладони.
— Я рядом. Я здесь.
Звук оборвался. Свет споткнулся, замедлился, пошёл ровнее. Створки дрогнули. Глаза нашли её, и в них было то, чего она никогда не видела у существа: не внимание, а узнавание, как у ребёнка, проснувшегося от кошмара и увидевшего мать.
Лампа в предбаннике перестала мигать. Радио умолкло.
Нина стояла и слушала, как успокаивается чужое дыхание: ш-ш-ш, ш-ш-ш. И в тишине, которая настала после, ей показалось, или не показалось, что откуда-то издалека, из-за леса, из-за туч, из-за самого дальнего края ночи, очень низко и коротко что-то ответило.
Не звук даже. Дрожь воздуха.
Она посмотрела на существо. Оно тоже слушало, повернув голову к стене, туда, где за плетнём стояла чёрная стена леса. И свет под его кожей, прежде такой яркий, тихо сжался в маленькую золотую точку и погас до самого слабого мерцания.
— Кто это? — спросила Нина шёпотом.
Существо повернуло к ней лицо.
И она поняла, что ей придётся научиться бояться не только тех, кто придёт за ним оттуда, снаружи, с чёрными машинами и документами, но и тех, кто мог ответить ему оттуда, сверху.
Глава 8. Свист
После той ночи оно больше не звало.
Нина ждала. Каждую ночь она просыпалась без десяти два и лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в дом: в холодильник, в ходики, в долгий скрип ветра по крыше. Свет не мигал. Берта не выла. А утром, придя в баню, она заставала существо у окна парилки, где оно сидело неподвижно, запрокинув голову, и смотрело вверх, на узкий квадрат неба, в котором к утру гасли звёзды.
Оно ждало ответа. Нина знала это так же точно, как знала, что человек, сидящий у телефона, ждёт звонка. И от этого ей было страшно и больно одновременно.
Команда из Академии, о которой говорил Серёжа, должна была приехать в конце недели. Нина прикидывала так и этак. Подпол в доме: холодный, сырой, с земляным полом, и главное, она сама могла там сидеть сколько угодно, никому не показываясь. Но для существа подпол означал тьму и тишину, а оно не могло без дождя и звуков. Лес: ей даже думать об этом было невыносимо. Чердак: летом он нагрелся бы до тридцати градусов, а сейчас...
Она перебирала и отбрасывала варианты, и каждый вечер приходила к одному и тому же: нужно было ещё немного времени. Она сама не понимала зачем. Просто нужно.
Костя ходил каждый день. Приходил в четыре, в рюкзаке у него вечно что-нибудь лежало: блестящая пуговица, магнит от холодильника, детский калейдоскоп. Существо принимало дары так же серьёзно, как он их приносил, рассматривало, ощупывало, потом аккуратно складывало в стопку у стены, и стопка эта росла, как маленькая сокровищница. Слов у него становилось больше. «Снег», «вода», «Костя», «дверь», «Берта», «тихо». Оно произносило их с каждым днём чище, без прежней механической ровности, хотя голос по-прежнему оставался странным: без хрипа, без дыхания, чистый, как у стеклянного колокольчика.
Нину оно пока не называло. Она не торопила.
В среду вечером Нина сидела в предбаннике и чистила картошку на ужин, не замечая, как оно подошло сзади и встало за её плечом. И вдруг раздалось:
— Ни-на.
Нож стукнулся о дно миски.
Она медленно обернулась. Существо стояло в дверях, склонив голову набок, и золотой свет шёл по нему мягкими, спокойными волнами. Створки были открыты, и в тёмных глазах, как показалось, стояло ожидание: правильно ли.
— Правильно, — сказала Нина. Голос её подвёл. — Правильно. Я Нина.
— Ни-на, — повторило оно.
И с этой минуты она перестала называть его Гостем.
Первый мороз ударил в ночь на субботу.
Его предвещали с вечера: небо стало высоким и прозрачным, как вымытое стекло, звёзды висели низко и крупно, а от земли тянуло холодом, острым и сухим, как запах железа. Нина, ложась, подумала про бочку с дождевой водой, про дырявое ведро, про то, что к утру в бане станет тринадцать, а может, и меньше. Ей хотелось встать и проверить. Но усталость, накопившаяся за две недели, навалилась и придавила её к подушке.
Она проснулась от лая.
Это было странно. В полусне она сначала не поняла, что именно её разбудило: просто звук, резкий и хриплый, рвущийся из двора. Потом поняла: не лай. Берта скребла лапой по двери дома и тихо, нетерпеливо поскуливала, как в ту ночь, когда всё началось.
За окном брезжил рассвет, серый и стылый. Нина спустила ноги на холодный пол. Сердце уже билось где-то в горле.
— Что? Что?
Берта метнулась к калитке, потом к бане, потом снова к двери: вперёд и назад, как челнок.
Баня была открыта.
Дверь стояла нараспашку, на белом от инея пороге. Крючок на двери парилки был откинут. Замок висел на своём гвозде под стрехой, целый и нетронутый: накануне, засыпая на ходу, Нина забыла его навесить. Никто не вламывался. Оно вышло само.
Парилка была пуста. Корыто с застывшей водой. Ведро на крюке, в сосульках. Опилки, смятые и вдавленные в форму лежащего тела. Свет не дрожал и не пульсировал. Свет ушёл.
— Нет, — сказала Нина. — Нет-нет-нет.
Она выбежала в огород, прямо в тапочках, накинув пальто на ночную рубашку. Трава хрустела, как стекло. Дыхание вырывалось клубами. Над землёй лежал тонкий розовый туман, и сквозь него торчали чёрные ветки яблонь, схваченные инеем, и всё было неподвижным, хрупким, как на старом фотоснимке.
На земле, среди белой от инея ботвы, шла цепочка следов: узкие, длинные, четырёхпалые, глубоко вдавленные в заиндевевшую землю. Они вели к задней калитке.
Нина побежала.
Он стоял у плетня.
Она увидела его издалека, за десять шагов, и остановилась как вкопанная, потому что поняла: если подойти слишком быстро, он обернётся. А сейчас он не оборачивался.
Он стоял на самом краю огорода, где кончалась земля и начинался лес, у ветхой калитки, давно не открывавшейся, и держался рукой за жердь плетня. Иней оседал на его плечах, на гладкой голове, на тонких пальцах, и не таял, потому что ничто в нём сейчас не грело. Свет под кожей был слабым, дрожащим, едва заметным, как огонёк свечи на сквозняке.
Берта стояла рядом, прижавшись к его ноге.
Он смотрел в лес. Не просто в лес: за деревья, вдаль, туда, где между чёрными стволами едва угадывалась узкая светлая полоса: старая лесная просека, заросшая и забытая.
Нина медленно, как подходят к раненому зверю, пошла вперёд.
— Ни-на, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал очень тихо. Она не сразу поняла, что в нём изменилось: в нём была тоска. Не слово, не оттенок, а цвет, как у неба перед дождём.
— Я здесь. — Она остановилась в двух шагах. — Пойдём домой. Холодно.
Он не ответил.
И тогда она услышала то, чего не ожидала услышать никогда. Тихий звук. Сначала просто вдох, долгий, с лёгким щелчком, как перед песней. Потом два звука, один за другим: первый низкий и короткий, второй выше, мягко, вопросительно, с лёгким поднимающимся хвостом.
Свист.
У Нины остановилось сердце.
Этот свист она знала. Знала лучше собственного имени. Двадцать восемь лет он жил в этом доме, в этом огороде, в этом лесу. Так Павел звал собаку. Так он звал Нину, когда она ходила за грибами и забредала слишком далеко: два звука, низкий и вверх, и она, где бы ни стояла, поворачивалась и шла на него, как на огонёк. Так он свистел с крыльца, когда ужин был готов. Так он подавал знак из леса, чтобы она не боялась. Так он свистнул ей в последний раз, в то мартовское утро, уходя на обход, из калитки, не оборачиваясь. Она ещё сказала с порога: «Не простудись».
Берта вздрогнула всем телом.
Потом прыгнула вперёд, завертелась на месте, взвизгнула, не по-собачьи, а высоко, по-щенячьи, и вдруг, запрокинув морду к небу, залаяла. Громко, хрипло, взахлёб, как лаяла когда-то на каждого, кто подходил к калитке. Лай катился по заиндевевшему огороду, ударялся о плетень, уходил в лес и возвращался эхом.
Нина опустилась на колени прямо в иней. Она не знала, что падает.
И вспомнила. Всё сразу, как вспоминают во сне: февральский вечер, за полтора месяца до смерти Павла. Он вернулся с обхода поздно, с красным от мороза лицом, снял сапоги, сел за стол и долго молчал, глядя на ходики. Она поставила ему суп. Он не ел. Потом сказал: «Нин, там на дальней просеке что-то есть». Она переспросила: «Что?» Он сказал: «Не знаю. Свет. Не зверь. Не бойся, оно не плохое». И замолчал. А она, усталая, злая от тревоги, сказала то, что говорят все жёны: «Паша, ты к врачу сходи, давление померь». Он усмехнулся. И больше никогда об этом не заговаривал.
Он знал.
Он всё знал, и сказал ей, и она не услышала.
— Откуда ты это знаешь? — прошептала она.
Существо медленно повернуло к ней лицо. Иней осыпался с его плеч тонкой серебряной пылью. В тёмных глазах, раскрытых во всю ширину, стояло то самое внимание, бережное, тихое, обращённое именно на неё, и ещё что-то, что она раньше принимала за любопытство, а теперь, в сером рассветном свете, прочитала правильно.
Жалость.
Оно жалело её.
Оно подняло длинную руку, не приближаясь, не касаясь, и снова, очень тихо, свистнуло. Два звука: вниз и вверх.
А Берта лаяла и лаяла, и в этом лае, в первый раз за полгода, не было ни одной ноты ожидания. Она дождалась.
Часть вторая. Зима
Глава 9. Комиссия
Комиссия приехала в понедельник, в половине одиннадцатого утра, и весь городок знал об этом ещё до того, как колонна свернула с трассы.
В Староречье редко приезжало что-нибудь крупнее почтовой машины, поэтому чёрный джип и белый микроавтобус с белыми штангами на крыше, ползущие по Советской улице в сопровождении участкового УАЗа, собрали вдоль дороги больше зрителей, чем собирал в своё время цирк. Нина видела это из окна процедурной: старики у магазина, продавщица Люда на крыльце, дети, прилипшие к забору школы, Фёдор Ильич, вышедший без палки, чтобы лучше видеть. Колонна прошла мимо амбулатории, не останавливаясь, и повернула к «Лесной», единственной гостинице в городе, которую по такому случаю с утра подметали и проветривали.
— Метеоритчики приехали, — сказала Раиса Павловна, придя на приём. — Говорят, нашу звезду искать будут.
— Давление давайте померим, — ответила Нина.
До обеда она держалась. Вечером ей предстояло увидеть этих людей вблизи.
Первым в амбулаторию пришёл тот, которого Серёжа назвал вежливым.
Он вошёл без пяти двенадцать, постучав в косяк, хотя дверь была открыта: мужчина лет сорока пяти, невысокий, подтянутый, в тёмной куртке нездешнего покроя и в очках в тонкой оправе. Рыжеватая борода, аккуратно подстриженная. Улыбка, которая появлялась на лице заранее, как приготовленная.
— Здравствуйте. Андрей Викторович Лавров, Институт физики атмосферы. — Он положил на стол удостоверение, и Нина, не прикасаясь к нему, увидела печать, фотографию, подпись. Хорошее удостоверение. — Мы проводим в вашем районе обследование после акустического явления. Вы, наверное, слышали.

