
Полная версия:
Инопланетянин
Врач, Ольга Дмитриевна Брагина, двадцати девяти лет, приехала из Вологды по программе «Земский доктор» и жила в служебной квартире над амбулаторией. По субботам она уезжала в город к матери, и приём вела Нина одна.
Без десяти восемь Нина открыла дверь своим ключом, включила свет в коридоре и в процедурном кабинете, поставила чайник. Потом, не позволяя себе остановиться и подумать, подошла к белому шкафу со стеклянными дверцами.
За двадцать шесть лет она не взяла отсюда даже пластыря.
Теперь она открыла шкаф и достала четыре флакона физраствора по четыреста миллилитров, две системы для капельниц, упаковку шприцов, пять ампул глюкозы, бинты, стерильные салфетки, спиртовые тампоны. Сложила всё в бумажный пакет. Руки были спокойными, и ей это не понравилось. Потом открыла журнал учёта и вписала напротив физраствора и глюкозы: «Списано, истёк срок годности». Строчка вышла ровной и убедительной, и от того, как легко далась ложь, ей на секунду стало дурно.
— Для дела, — сказала она вслух. — Для дела.
Гиппократ с портрета глядел сурово и, как ей показалось, без особого удивления.
Пакет она спрятала в подсобке, за ведро со шваброй.
К десяти пришло шесть человек. Фёдор Ильич Мальцев, восьмидесяти четырёх лет, со стабильным давлением сто восемьдесят и стабильной просьбой «чтоб как у космонавта». Раиса Павловна с больной рукой. Две сестры Кузнецовы, пришедшие вместе, потому что поодиночке боялись. Нина измеряла давление, слушала лёгкие, ставила печати, выписывала направления, и все они говорили об одном: о гуле. Фёдор Ильич утверждал, что в сорок третьем слышал похожее, только без огня. Раиса Павловна была уверена, что это американцы. Сёстры Кузнецовы сходились на том, что это к перемене погоды, но в какую сторону, спорили.
Нина кивала. Ей казалось, что весь городок смотрит на неё сквозь стены амбулатории.
Мальчик пришёл в десять сорок.
Костя Сомов, внук Валентины, десяти лет, вошёл без стука, как входят только дети, которых не успели научить стучаться, и дети, которые пришли к человеку, который им нравится. Светлые вихры, оттопыренные уши, разбитое в кровь колено, которое он нёс перед собой как трофей.
— С велика упал, — объявил он. — Бабушка сказала идти к вам, а то она йодом зальёт.
— Йодом я тоже могу, — сказала Нина.
— Знаю. Поэтому и пошёл к вам, а не к ней.
Она посадила его на кушетку и занялась коленом. Костя морщился, но молчал, и всё это время смотрел не на колено, а на её руки.
— Что это у вас? — спросил он наконец.
— Где?
— На пальцах. Блестит.
Нина посмотрела. Под ногтями и в складках на костяшках, там, где она уже дважды отмывала руки с мылом, осталась тончайшая зеленоватая пыль. В свете процедурной лампы она поблёскивала, как слюда.
— Мох, — сказала Нина. — Я в огороде копалась.
— Мох не блестит. — Он говорил серьёзно, без вызова. — Мы в школе смотрели мох под лупой. Он не блестит.
— Значит, какой-то особенный.
Костя промолчал. Потом потянул носом и сказал:
— А от вас пахнет грозой.
— Грозой?
— Ну, когда после грозы. Озоном. Мы тоже проходили.
Нина чуть не уронила пинцет. Она аккуратно положила его на салфетку и заклеила колено пластырем с динозаврами, хотя обычно клеила простой.
— Я звезду видел, — сказал Костя, глядя на динозавров. — Она не упала. Она села.
— Села?
— Ну, замерла. Прямо над лесом. Гудела и висела. А потом пошла вниз, медленно, как на верёвочке. Бабушка не верит. Вы верите?
Она могла бы соврать. Она хорошо умела врать детям: что не больно, что скоро пройдёт, что всё будет хорошо. Но у этого мальчика было очень внимательное лицо.
— Я верю, что ты видел что-то, что тебя сильно удивило.
— Это не ответ.
— Это правда.
— Это взрослая правда, — сказал Костя. Он слез с кушетки, проверил, держится ли пластырь, и у двери добавил, не оборачиваясь: — Я ещё Берту видел. Ночью. Она шла по улице с хвостом вот так. — Он показал пальцем колечко. — Я думал, она выздоровела.
И ушёл, хромая, довольный пластырем.
Нина сидела и слушала, как в коридоре затихают его шаги. Ей было пятьдесят два года, и она только что проиграла в разговоре десятилетнему мальчику.
Сергей Румянцев вошёл без десяти двенадцать.
На этот раз он был в фуражке и с папкой под мышкой: значит, по службе. Сергей Николаевич Румянцев, капитан полиции, участковый уполномоченный, пятидесяти трёх лет, человек, у которого в лице всё было длинное: нос, подбородок, терпение. Он снял фуражку на пороге, как делал это всю жизнь, даже в школе.
— Нин, привет. Я по делу. Но сначала давление померь, раз уж пришёл. А то Ольга Дмитриевна ругается.
— Давай руку.
Она накачала манжету. Тонометр зашипел. Руки у Нины не дрожали, и она снова подумала, что это странно и даже неприлично.
— Сто сорок на девяносто, — сказала она. — Не спал?
— Я никогда не сплю. — Он улыбнулся одним углом рта. — Дело такое. На комбинате была проверка. Новая охранная фирма, они его по долгам получили. Прислали мужика, он обошёл территорию и нашёл пролом в заборе. Это ладно, этот пролом там с позапрошлой зимы. А вот под эстакадой, в опилках, он увидел вмятину. Как будто кто-то лежал. И борозду от колеса, тачечного.
— Бродяги, наверное.
— Может, бродяги. — Он поправил папку на колене. — Тачка, говорят, пропала. Дяди Мотина. Никому не нужная, ржавая, а по инвентарю числится. Охранники обещали заявление написать, и мне теперь надо бумагу заводить. Из-за тачки. Представляешь?
Нина стала снимать манжету. Липучка расходилась с долгим треском, и этот треск, она была уверена, слышен был на всю амбулаторию.
— Представляю.
— И ещё. — Он помолчал. — Видел я твою Берту ночью. На углу Береговой. Одну. В четыре утра.
— Она, наверное, к реке пошла. Старые собаки тоже, бывает.
— Нин. Она полгода со двора не выходила.
— Вот и вышла.
Они посмотрели друг на друга. Он не отводил глаз, но и не давил, и она вдруг поняла, что за сорок пять лет знакомства он ни разу не сумел и не захотел на неё надавить.
— Ладно, — сказал он наконец.
Это было его «ладно». Оно означало: я понял, что ты не скажешь, и не стану спрашивать.
Он надел фуражку, встал и уже у двери сказал:
— Если что случится, ты мне скажи. Не как участковому. Как Серёже.
— Хорошо.
— Павел бы сказал, что я не в своё дело лезу. — Он коротко усмехнулся. — Сказал бы: Серёга, иди домой, спи.
Нина кивнула. Горло у неё было сжато.
Когда дверь закрылась, она сидела ещё минуту. Потом вынула из подсобки пакет, сняла халат, повесила его на крючок, закрыла амбулаторию на два оборота и пошла домой почти бегом.
И только на улице вспомнила про тачку, стоявшую посреди огорода, на виду у всей Заречной.
Глава 4. Дождь
Тачка стояла там же, где Нина её бросила: посреди огорода, среди жухлой картофельной ботвы, ржавая, нелепая и приметная, как грузовик на пустой площади. Окна Валентины выходили на улицу, огород из них не просматривался, но забор между участками был низкий, штакетный, и любой, кто вышел бы кормить кур, увидел бы её сразу.
Нина дотащила тачку до сарая и закидала сухим хворостом, который Павел когда-то заготовил на растопку и который лежал нетронутым с тех пор, как некому стало топить. Хворост лёг неубедительно. Лучшего она не придумала.
Баня встретила её тишиной и ровным гулом радиатора. Замок был на месте. Берта подняла голову и посмотрела так, будто докладывала: без происшествий.
Существо лежало так же, как лежало. Таз с водой остался нетронутым. Свет шёл ровно, но когда Нина присела рядом и посчитала, то насчитала восемь в минуту. Утром было девять.
— Не смей, — сказала она вслух.
И начала с того, что умела.
Она выложила на лавку принесённое: флаконы, систему, шприцы, жгут. Руки знали порядок, как таблицу умножения. И остановились в воздухе над существом. Куда?
Она откинула тулуп и долго осматривала длинную тонкую руку. Вен не было. Под гладкой кожей по всей длине тянулись светящиеся нити, и какие-то из них, возможно, были сосудами, а какие-то чем-то другим, и она не знала, какие. Она двадцать шесть лет искала вены у людей, у младенцев и стариков, у наркоманов с исколотыми руками, и всегда находила. Люди были понятны. У людей были вены.
Тогда она смочила салфетку физраствором и коснулась щелей на шее. Они сомкнулись, как створки раковины, и раскрылись снова только через минуту. Она набрала воду в шприц без иглы и капнула на то место, где у человека был бы рот. Вода скатилась по гладкой коже и впиталась в тулуп. Она согрела на плитке в доме бульон и принесла в термосе. Бульон остался в термосе.
К трём часам она перепробовала всё, что приходило в голову, и сидела на лавке, глядя на собственные руки, которые вдруг стали ненужными.
— Я ведь не знаю, что ты, — сказала она. — Я даже не знаю, оно ты или он.
Свет поднялся и опал. Щели на шее шевельнулись.
Нина прислонилась затылком к тёплым брёвнам и закрыла глаза на минуту.
Проснулась она от того, что стало темно.
За окошком сгущались сумерки, а в бане было почти темно, и только под тулупом слабо теплился зеленоватый свет, и он стал бледнее. Намного бледнее. Нина метнулась к существу, считая: раз, два, три, и до следующей вспышки получилась такая пауза, что у неё остановилось дыхание.
Семь.
Она подтянула тулуп выше, прибавила на радиаторе мощность, потом убавила, потому что тепло, понятно было, не помогало. Она ходила по маленькой парилке, как по клетке, трогала то лоб, то руки, а потом села на пол, прямо на доски, рядом с существом, и тихо сказала ему:
— Скажи мне. Скажи, что тебе нужно. Я сделаю.
На крышу упала капля.
Она не сразу поняла, что это. Тяжёлый, глухой звук по тёсу, потом пауза, потом ещё один. Потом сразу много, ровно, сыпучим шорохом, как будто кто-то высыпал на баню горох. К вечеру с реки пришли тучи, и пошёл дождь.
Нина услышала это, а потом почувствовала другое, не слухом, а кожей: воздух в бане чуть сдвинулся, как сдвигается воздух, когда в комнате появляется ещё один человек.
Свет вспыхнул.
Не разгорелся, не поднялся, а именно вспыхнул, на один удар, ярко, золотисто, так, что тени на стенах прыгнули. Щели на шее раскрылись широко, как у рыбы, вытащенной на берег, и замерли. И Нина, сидя на корточках на полу, вдруг увидела всё разом: что оно слушало. Что оно слушало эту крышу, как слушают голос.
— Дождь, — сказала она. — Тебе нужен дождь.
Она вскочила, распахнула дверь парилки, потом входную. Ударило запахом мокрой земли и яблоневой листвы. В темноте шёл густой осенний ливень, и в углу под скатом крыши, где Павел собирался починить жёлоб да так и не собрался, вода падала с края тесовой кровли тугой блестящей струёй прямо в старую бочку, для полива. Звук был такой, словно кто-то беспрерывно наливал в стакан.
Нина вернулась, подхватила тулуп за края и потянула. Существо поехало по полу вместе с овчиной, тяжёлое, но не неподъёмное. Она вытащила его в предбанник, на порог, подтянула так, чтобы длинная рука, высунувшись из-под овчины, оказалась снаружи, под струёй.
Вода ударила по пальцам.
Пальцев было четыре, длинных, с лишним суставом, и они раскрылись навстречу воде, как раскрываются листья. Кожа на тыльной стороне руки потемнела, влажно, глубоко, как темнеет земля после ливня. Свет, прежде бивший только вдоль спины, дрогнул и двинулся вниз, в плечо, в предплечье, в пальцы, по тончайшим нитям, одной за другой, как зажигаются окна в доме, куда возвращаются жильцы. Нина увидела, как они проступили под кожей по всей руке, как ветви: тысячи тонких прожилок, сияющих золотом и зеленью.
Щели на шее раскрылись и сомкнулись, раскрылись и сомкнулись, и теперь это было дыхание. Настоящее, глубокое, ровное, уже без пауз.
Берта подошла, обнюхала мокрые длинные пальцы и вдруг лизнула. Один раз. Так, как она раньше лизала хозяйские руки.
— Вот, — сказала Нина. Голос её не слушался. — Вот, молодец. Пей.
Она села на мокрую ступеньку, на край, под козырёк, где её уже захлёстывало брызгами, и не ушла. Дождь шёл стеной. Под курткой, под свитером, по спине стекала холодная вода, а ей было всё равно. Она смотрела, как свет поднимается из пальцев к плечу и дальше, по горлу, к тому месту, где у человека была бы челюсть, к вытянутому гладкому лицу, и на этом лице вдруг что-то шевельнулось.
Створки.
Они дрогнули, потом разошлись в стороны, медленно, как раздвигаются ставни, и под ними оказались глаза. Небольшие, глубоко посаженные, тёмные, без белков, влажные, как два речных камня на дне. Они не сразу нашли её. Сначала блуждали по потолку, по тесовой кровле, по струе воды, от которой отражался золотистый свет, а потом сошлись на лице Нины и остановились.
В них не было ни страха, ни вопроса. В них было что-то другое, чему Нина не сумела бы подобрать название, но чему за двадцать шесть лет работы с чужой болью научилась доверять: внимание. Полное, тихое, бережное внимание, обращённое именно на неё, а не на человека вообще.
Она не помнила, когда на неё в последний раз так смотрели.
— Здравствуй, — сказала Нина.
Слово было смешным, обыденным, как «хлеб» или «дверь». Но существо моргнуло, створки закрылись и снова открылись, и свет по спине один раз ярко и коротко вспыхнул, в такт её голосу.
Нина плакала и не вытирала лица. На нём всё равно была вода.
— Пей, — повторила она. — Пей, пожалуйста. Я никуда не уйду.
Дождь шёл всю ночь.
Глава 5. Звуки
Утром Нина проснулась от холода и от того, что на неё смотрят.
Она не заметила, как заснула, сидя на пороге и привалившись плечом к косяку. Дождь перестал. С крыши ещё капало, редко и звонко, и каждая капля падала в бочку с таким звуком, будто кто-то стучал пальцем по стеклу.
Существо сидело в двух шагах от неё, прислонившись спиной к стене предбанника. Оно было выше, чем ей казалось, когда оно лежало: сидя, оно складывалось как складной метр, колени поднимались выше плеч, длинные руки лежали на коленях, а тулуп сполз на пояс и висел, как плащ на вешалке. Кожа за ночь стала темнее и глянцевитее, цвета мокрой берёзы, и по ней, не затихая, шёл свет, уже не бледно-зелёный, а тёплый, золотисто-зелёный, как в июне сквозь листву.
Пауз больше не было.
Оно смотрело на неё. Берта лежала рядом и держала подбородок на его длинной ступне, как на хозяйском сапоге.
— Доброе утро, — сказала Нина хрипло.
Глаза моргнули. Створки закрылись и открылись. И Нина впервые заметила, что они двигаются не как веки, сверху вниз, а как ставни, из стороны в сторону, и что в самый момент, когда они смыкаются, свет по спине слегка меркнет, словно оно задерживает дыхание.
Она рассмеялась. Просто от того, что оно живо. Просто от утра.
Первые дни они учились друг у друга.
Нина вставала в шесть, топила в доме печь, варила себе кашу, которую не хотела, потом шла к бане и отпирала замок. К восьми уходила в амбулаторию. К двум возвращалась, быстрым шагом, чтобы не встретить Валентину, и до вечера возилась в бане.
Первым делом нужен был дождь. Дождь не мог идти вечно, а существо без него гасло: на второй день, когда небо расчистилось, свет снова пошёл бледнеть, и Нина, чувствуя, как у неё холодеют руки, вспомнила, что изобретать нужно без паники. Она взяла из сарая оцинкованное ведро, прибила в донышко гвоздём два десятка дырок и повесила его на крюк под потолком парилки, над корытом, в котором лет сорок назад мылась ещё Павлова мать, а потом купали маленького Артёма. Налила в ведро дождевой воды из бочки. Вода потекла тонкими струйками и застучала по цинку.
Существо встало. Нина и не знала, что оно может встать так быстро. Оно подошло к корыту, сложилось в него, как складывается птица в гнездо, и подставило лицо и плечи под струйки. Свет по телу прошёл долгой тёплой волной.
Водопроводную воду оно не любило. Когда Нина наливала из крана, оно осторожно отодвигало руку, как отодвигают чашку с остывшим чаем, и ждало, пока вода постоит и «отпустит». Дождевая нравилась. Очень холодная не нравилась. Горячей оно боялось.
Есть оно не ело. Нина принесла картошку, хлеб, кашу, сырую морковь, даже кусок вареной курицы, и всё осталось нетронутым. Она долго сопротивлялась мысли, а потом признала: не ест, как не едят деревья. На третий день она принесла из сарая мешок опилок от Павловой столярки и рассыпала на полу. Существо легло на них, зарылось руками, глубоко, по локоть, и впервые за всё это время закрыло глаза так, как закрывают их, засыпая.
Она называла его Гостем. Другое имя не шло.
Первый звук она услышала на четвёртый вечер.
Нина простудилась под дождём, и в тот вечер кашляла, сидя в предбаннике на старом табурете и глядя через открытую дверь на парилку, где светилось корыто. Кашляла сухо, с хрипотцой. Откашлялась, вытерла рот, и тишина.
Потом из парилки донёсся кашель.
Тот же. Её. С хрипотцой, на выдохе, с короткой паузой в конце. Точный, как слепок.
Нина замерла.
— Ну уж нет, — сказала она шёпотом. — Нет уж.
Тишина. Потом, тихо, из темноты, снова: кх-кхм. Но теперь вместе с кашлем шла ещё одна нота, едва уловимая, не издёвка и не дразнилка, а что-то вроде вопросительной интонации.
Она засмеялась. Смех вышел неожиданно громким, истерическим, и она зажала рот ладонью, потому что за забором Валентина, не дай Бог. Слёзы потекли сами.
Потом он показал ей всё, что успел собрать. Он делал это неторопливо, по порядку, как ребёнок показывает коллекцию камешков. Скрип двери, тонкий и ржавый. Вздох Берты, долгий, с дрожью. Звон ведра о цинк. Стук капель. Как Нина шаркает по доскам. Как Нина говорит «тихо, тихо».
И каждый звук он выпускал тихо, и после каждого замолкал и слушал, как она отзывается.
На следующий день Нина принесла из дома радио. Старый батарейный приёмник Павла, пожелтевший, с выдвижной антенной и круглой ручкой, которая трескалась при повороте. Включила негромко, на какую попало станцию. Новости. Голос диктора, ровный, как линейка. Потом музыка, старая песня про берёзы, потом снова голос.
Существо сидело в корыте и слушало, повернув голову к приёмнику. На новости оно отвечало тихим журчанием, как будто пытался повторить интонацию. На музыку свет бежал по спине быстрее и золотистее, и однажды Нине показалось, что в такт он даже чуть покачивается.
В полдень пошли сигналы точного времени. Пять коротких и один длинный.
Пик. Пик. Пик. Пик. Пик. Пи-и-ик.
Нина потянулась убавить громкость и не успела: из корыта донёсся тот же ряд звуков. Пять коротких, один длинный. Чистых, как стекло. Безупречных.
— Господи, — сказала она. — Да ты меня просто обыгрываешь.
Щели на шее раскрылись и сомкнулись, и ей почудилось, что он доволен.
Артём позвонил в воскресенье вечером.
Он звонил раз в месяц, каждый раз ровно в то время, когда она заканчивала ужин, и каждый раз они говорили одинаково: коротко, осторожно, как перебрасываются хрупкой вещью, не желая уронить.
— Привет, мам. Ты как?
— Нормально.
— Точно?
— Точно.
Он помолчал. На другом конце, в Москве, что-то гудело, наверное, метро или улица. Ему было двадцать девять, и голос у него был такой же, как у отца: низкий, чуть хрипловатый, с привычкой делать паузу перед важным.
— Мам, у тебя голос какой-то другой.
— Какой?
— Не знаю. Живой, что ли.
Нина прижала трубку к уху и посмотрела в окно, за которым в темноте огорода стояла чёрная баня. Над ней, чуть заметный, лежал золотистый отсвет, как над костром, который никто не разжигал.
— Это от телефона, — сказала она.
Артём коротко, неловко засмеялся.
— Я на годовщину приеду, в конце марта. Если получится. У нас на работе сейчас неспокойно, ты не думай, всё нормально, просто... — Он замолчал. — Мам, может, ты бы в Москву перебралась? Одна же там совсем.
— Я не одна.
Слова вылетели сами. Нина прикусила язык.
— То есть?
— Соседка, Валентина. Костя. Ну, весь город. Тём, я устала, я тебе потом перезвоню.
— Мам, ты точно в порядке?
— Я занята, Тёма. Хозяйством. Целую.
Она положила трубку и долго сидела с телефоном в руке. Впервые за полгода она закончила разговор с сыном не с чувством вины, а с тихим, настойчивым ощущением, что на плите осталось что-то важное, и надо идти.
Она накинула куртку и вышла в огород.
Сверху лежала чёрная осенняя ночь, чистая после дождя, и звёзд было так много, как бывает только в тех местах, где давно погасили фонари. Нина шла по мокрой траве и слушала, как в бане, тонко и ясно, кто-то выпевал одну и ту же ноту. Ноту, которую она сама, кажется, никогда не пела.
Он собирает звуки, как другие собирают тепло.
Каждый звук приходит снаружи и оставляет в нём след, маленькую вмятину, которую можно потом заполнить собой. Скрип. Вздох. Дождь. Её голос. Он ещё не знает, что они значат, но знает другое: тот, кто отзывается, не одинок.
Он пробует. Он выпускает звук обратно. И от того, как она вздрагивает, как светлеет её лицо, он понимает: это работает. Так и устроена связь: один отдаёт, другой узнаёт.
Но у него есть ещё один звук. Старый, тот, который он не собирал. Он пришёл вместе с запахом, с дымом и деревом, из той памяти, что ему не принадлежит. Он носит его в себе, как ключ от двери, которой он не видел.
Пока рано.
Он ждёт.
Глава 6. Валентина
Через неделю о ней стали говорить.
Сама Нина ничего не замечала. Она просто жила, как живут люди, у которых появилось дело: вставала раньше, ходила быстрее, забывала отвечать на вопросы, которые ей не интересны. Ольга Дмитриевна в понедельник посмотрела на неё поверх кружки с чаем и сказала:
— Нина Андреевна, вы как будто помолодели. Влюбились?
— В радиатор, — сказала Нина.
Ольга Дмитриевна рассмеялась, решив, что это шутка, и Нина тоже рассмеялась, и смех у неё вышел странно лёгкий, будто она вынула из груди камень и не заметила, как он вывалился.
Но в маленьком городе такие вещи не проходят незамеченными. На рынке спросили, не новая ли у неё причёска. В магазине продавщица Люда, протягивая сдачу, сказала: «Что-то вы, Нина Андреевна, посвежели». В аптеке заведующая сказала то же самое и добавила: «Вот что значит время лечит». Нина кивала, благодарила и несла домой сумку с тремя банками тушёнки, пакетом сахара, свечами и бутылкой растительного масла, и ей казалось, что она несёт в этой сумке не продукты, а улики.
Во вторник её поймала Валентина.
Нина возвращалась из амбулатории в половине третьего. Она вошла во двор, взяла два пустых ведра, стоявших у крыльца, и пошла с ними к бочке за баней, и в этот момент услышала с соседского участка:
— Нина.
Валентина Игнатьевна стояла у забора с вилами в руках. На грядке за её спиной возвышалась куча выдернутой ботвы, а на лице было то самое выражение, с которым она в сорок лет, по её собственным словам, ловила Ивана с чужой женщиной: бесстрастное, ровное, как закрытая дверь.
— Здравствуй, Валя.
— Здравствуй. — Вилы воткнулись в землю. — Ты что в баню вёдра таскаешь?
Нина крепче сжала дужки.
— Баню топлю. Спина.
— Дымом не пахнет.
— Электричеством. Я радиатор поставила.
— Радиатор. — Валентина кивнула. — А радио там у тебя зачем? Я каждый день слышу. Новости и музыку. И в одно и то же время вроде.
Нина открыла рот и закрыла. Врать Валентине было всё равно что врать собственной тени.
— Павел любил в бане радио, — сказала она наконец. Это была правда, и голос её прозвучал от этого убедительно.
Валентина молчала долго. Потом сняла рукавицы, вытерла руки о подол и подошла вплотную к штакетнику. Глаза у неё были светло-серые, выцветшие, и сейчас, при свете осеннего дня, Нина разглядела в них то, чего раньше не замечала: усталость. Очень старую, тщательно спрятанную.
— Знаешь, когда мой Иван помер, — сказала Валентина, — я тоже в баню ушла. Неделю не выходила. Сидела и с ним разговаривала. Девять лет прошло, а до сих пор иной раз захожу.
Нина промолчала. Ей вдруг очень захотелось рассказать ей всё.
— Я не к тому, — продолжила Валентина. — Я к тому, что хорошо, что ты оживаешь. Правда хорошо. Я полгода на тебя смотрела и думала: уйдёт Нинка за Павлом, уйдёт тихо, как свеча. Ан нет. А теперь... вот. — Она неопределённо махнула рукой в сторону бани. — Что у тебя там за дело, не моё это дело. Только не прячься от людей. Одной нельзя.
— Я не прячусь.
— Конечно. — Валентина слегка улыбнулась. — Я, Нина, старая, а не слепая.
На этом можно было бы остановиться, но Валентина стояла и не уходила, глядя куда-то за Нинино плечо, на тёмную полосу леса, который начинался сразу за плетнём.
— Павел твой тоже последний год странный был, — сказала она тихо. — Ты не обижайся, я не со зла. Он ведь, бывало, сядет вечером у калитки и смотрит туда, на дальнюю просеку, и сидит, как заворожённый. Я ему раз крикнула через забор: что высматриваешь, Паша? А он обернулся и говорит: «Свет, Валя». Я думала, он про закат. А он: «Нет. Просто свет».

