
Полная версия:
Инопланетянин

Морок В.Е
Инопланетянин
В
ведение
Есть места, где время идёт иначе. Не быстрее и не медленнее — просто по-другому, как вода в заводи, которая кажется стоячей, а на самом деле движется, только очень глубоко. В таких местах люди рано ложатся спать и рано встают, сверяют часы по заводскому гудку, здороваются со всеми, кого встречают, и знают друг про друга больше, чем принято говорить вслух.
Эта книга — о таком месте. О маленьком городе на краю леса, где закрыли завод, а кинотеатр превратили в склад, где осталось чуть больше двух тысяч жителей и две тысячи историй, которые никто не удосужился записать. Оно называется Староречье, и его нет на картах. Но оно есть — в Вологодской области, в Тверской, в Архангельской, в любом краю, где река делает петлю, а за последними домами сразу начинается лес.
Это книга о тишине. Не о той, что звенит в ушах от одиночества, а о другой — полной, глубокой, как дом, в котором кто-то есть. О тишине, которую умеют слушать собаки, старики и дети, но разучились слушать взрослые, потому что у взрослых всегда слишком много дел.
И ещё это книга о том, что иногда самое важное в жизни случается не с нами, а рядом с нами — и мы этого не замечаем, пока не станет поздно. О женщине, которая полгода не слышала, как лает собственная собака, потому что оглохла от горя. О мужчине, который сорок пять лет молчал и всё-таки дождался. О мальчике, который верил в то, чего не видят взрослые, и оказался прав. О старухе, которая в семьдесят один год подняла весь город одной кочергой и одним словом. И о существе с другой стороны неба, которое умело только одно: слушать. Но этого оказалось достаточно.
Эта история началась в октябре, в куче тёплых опилок под старой эстакадой, и закончилась в апреле, когда на реке пошёл лёд. Между этими двумя датами уместилась целая зима — долгая, снежная, с метелями, оттепелями и распутицей. Зима, за которую один маленький город научился молчать вместе и говорить шёпотом. Зима, за которую несколько человек поняли, что любовь — это не только держать, но и отпускать, и что порядок этих двух действий не так важен, как кажется.
Я не знаю, поверите ли вы в то, что здесь описано. Но я знаю, что где-то это было. Может быть, не совсем так, может быть, совсем не так, — но было. Потому что собаки не лгут, дети не ошибаются, а старики не выдумывают. А ещё потому, что в каждом городе, даже самом маленьком, есть человек, который слушает. И если он слушает достаточно долго, ему однажды отвечают.
Эта книга — для тех, кто умеет слушать.
И для тех, кто ещё не научился.
Часть первая. Находка
Глава 1. Берта
Собака не лаяла полгода.
Нина заметила это не сразу. Сначала в доме просто стало тихо: на крыльце, во дворе, у калитки, где раньше с шести утра стучали когти и шуршала по доскам подстилка. Потом тишина превратилась в привычку, как привыкают к зубу, который давно вырвали, а язык всё равно ходит к пустому месту.
Берта лежала в прихожей, на коврике Павла, и клала морду на его кирзовые сапоги. Смотрела она не на Нину, а на дверь. Тринадцать лет назад Павел принёс её из леса за пазухой, мокрую, с одним целым ухом, и она так и не смогла поверить до конца, что хозяин способен просто не вернуться.
— Пойдём, — говорила Нина по вечерам. — Пойдём погуляем, глупая.
Берта поднимала глаза, вздыхала и опускала их обратно.
В ночь на третье октября Нина не спала. Она вообще давно спала плохо, а днём навёрстывала урывками, как человек, который ворует сам у себя. Сидела на кухне при одной настольной лампе и разгадывала кроссворд из тех, что продают в киоске у автостанции. Слова в нём были простые, как из детства: «ночная птица, пять букв», «приток Волги, три буквы». Она вписывала их карандашом, стирала и вписывала снова.
Дом стоял на Заречной, последней улице Староречья: дальше начинался только лес. Павел поставил его сам, двадцать восемь лет назад, из бруса, который купил по дешёвке у комбината, когда комбинат ещё что-то продавал. Тогда в городке жили четыре тысячи человек, работали два магазина и кинотеатр, а над крышами каждое утро гудел лесопильный завод, по гудку которого сверяли часы. Теперь жителей осталось чуть больше двух тысяч, кинотеатр стал складом, а завод два года назад закрыли без всякого гудка: в пятницу рабочие пришли на смену, а в понедельник ворота оказались заперты на цепь.
Староречье не умирало громко. Оно просто убавляло звук, как радио, которое кто-то день за днём поворачивает на один щелчок тише.
На стене над столом тикали ходики. Кукушку из них Павел вынул ещё лет десять назад: говорил, что она каркает не вовремя и пугает Берту. Остался только ход, сухой и ровный, с тихим щелчком на каждом шестом ударе, где что-то давно стёрлось. Нина слушала этот щелчок так долго, что перестала замечать, как слушает.
Без десяти три Берта встала.
Нина услышала это сначала спиной: цокот когтей по полу, непривычный, торопливый. Она обернулась. Собака стояла в дверях кухни, вытянутая, как струна, и смотрела не на хозяйку, а куда-то сквозь стену, на северо-восток, в сторону реки.
— Ты чего? — спросила Нина.
Берта коротко, тонко взвизгнула. Это был первый звук, который Нина услышала от неё за полгода.
Сердце у Нины ударило сильно и невпопад, как бывает у людей, которым неожиданно сообщили хорошую новость после долгой плохой. Она встала так резко, что стул стукнулся о печь. Собака уже была у входной двери и скребла её лапой. Не царапала, как делают, когда просятся по нужде, а именно скребла, настойчиво и размеренно, как зовут.
— Сейчас. Подожди, сейчас.
Нина сунула ноги в резиновые сапоги, накинула поверх свитера куртку Павла, которая висела на крючке и до сих пор пахла дымом и смолой, взяла с полки его большой аккумуляторный фонарь. Руки двигались сами. Едва она открыла дверь, Берта шагнула в темноту и пошла по Заречной прочь от дома: не убегая, но и не оглядываясь, останавливаясь на каждом третьем шаге, чтобы подождать.
Ночь была холодная и ясная. Над рекой уже собирался туман, ложился в низинах молочными лужами, и Берта то уходила в него по грудь, то выныривала снова: светлая спина, одно стоячее ухо, закрученный в кольцо хвост. Нина шла следом, держа фонарь опущенным, чтобы не светить в окна, и думала о глупостях. О том, что надо будет утром достать из морозилки мозговую кость. О том, что у соседки Валентины опять горит свет на кухне, и что, если Валентина её заметит, то весь городок узнает об этом к девяти утра.
И о том, что три ночи назад над лесом что-то прогудело.
Не самолёт. Самолёты Староречье слышало, они проходили высоко и звучали иначе, с долгим тающим шелестом. А это был низкий, плотный гул, который шёл не сверху, а как будто из самой земли. В домах задрожали стёкла, в буфете у Нины тихо звякнули рюмки. Берта тогда подняла голову, посмотрела в стену и снова опустила. Утром весь городок обсуждал случившееся на крыльце магазина. Одни говорили: военные, звуковой барьер. Другие: метеорит. Валентина Игнатьевна считала, что где-то рванул газ, и на всякий случай перекрестилась.
Нина тогда не думала об этом вовсе. А сейчас, шагая за собакой по пустой дороге, вдруг подумала: а ведь тот гул шёл как раз оттуда, куда вела её собака.
Лесопильный комбинат начинался с бетонного забора, поверх которого когда-то тянули колючую проволоку; проволоку давно срезали и сдали на металлолом. Ворота были закрыты на цепь с ржавым замком, но сбоку, где забор разошёлся по шву, зиял проём, в который свободно проходил человек. Берта прошла в него, не замедлив шага. Нина протиснулась следом, оцарапав рукав.
Она не была здесь два года. Павел начинал в этих стенах учётчиком, ещё до того, как ушёл в лесники, и в первые годы после свадьбы Нина приносила ему сюда обед в эмалированной кастрюльке, обмотанной полотенцем. Тогда стоял такой вой пил, что приходилось кричать в самое ухо. Теперь стояла тишина, густая, как вода в колодце. Штабеля досок почернели под дождями. Большие ленточные пилорамы застыли в цеху, как скелеты каких-то допотопных животных. Фонарь выхватывал из темноты то ржавую цепь, то лужу с радужной плёнкой, то надпись мелом на стене, которую никто так и не стёр: «Смена 3. Не курить».
Берта вела её к эстакаде, длинной крытой галерее, по которой раньше бревно за бревном шло в цех. Под дощатым настилом по краям лежали старые кучи опилок и коры. Нина знала, что такие кучи не остывают годами: внутри они тихо тлеют и греют, как свежий хлеб. Осенью к ним сходились кошки и бродячие собаки со всего города.
Берта дошла до самой большой кучи, обошла её, ткнулась носом, а потом легла рядом и положила морду на лапы. Точно так, как лежала дома, в прихожей. Только смотрела теперь не на дверь, а на то, что было в куче.
— Что там у тебя? — шёпотом спросила Нина.
Она повела лучом и сначала ничего не увидела: комья коры, обрывок мешковины, тёмная вмятина. А потом, там, где луч скользнул вбок, в самой глубине опилок что-то мигнуло зеленоватым.
Нина выключила фонарь.
Этот свет она знала. Давно, ещё до свадьбы, Павел водил её в ольшаник после дождя и показывал гнилушки: трухлявые пни, которые по ночам светятся холодным зелёным светом, не греют и не ярче светлячка. «Лесной огонь, — говорил он. — Старики думали, что это души». Они сидели на корточках перед пнём и молчали, и она потом всю жизнь считала, что именно тогда он решил на ней жениться, а она на нём.
Но гнилушки не мигают. Этот свет разгорался и гас, медленно, с долгим промежутком: вдох, выдох, вдох. И шёл он не из пня.
Нина снова включила фонарь, выставила его перед собой, как щит, и подошла.
Существо лежало на боку, подтянув колени к груди, как лежат дети во сне или старики, которым холодно. Размером оно было с десятилетнего мальчика, но на этом сходство кончалось. Руки и ноги были слишком длинными, суставов на каждой оказалось на один-два больше, чем положено, и сложены они были тесно, один к другому, как складывают зонт или ножки мольберта. Кожа гладкая, влажная, серовато-бежевая, с тонкими тёмными поперечными чёрточками, как у берёзовой коры. Вытянутую голову без волос и ушей венчал чуть заострённый затылок. На лице, там, где полагалось быть глазам, виднелись две неглубокие впадины, плотно закрытые тонкими створками. Рта Нина не нашла. Зато у основания шеи шёл ряд узких щелей, и они едва заметно раздвигались и смыкались.
А вдоль спины, под кожей, жил свет. Вдох, и он поднимался от поясницы к затылку бледной, больной зеленью. Выдох, и он гас почти совсем, оставляя слабое свечение, какое бывает у ночника, когда садятся батарейки.
Нина стояла и не могла пошевелиться. Двадцать шесть лет она работала фельдшером. Она видела людей, которых вытаскивали из-под электричек, и людей, которые умирали у неё на руках от обыкновенной пневмонии, и научилась в такие минуты делать две вещи: ровно дышать и не думать. Она вдохнула и выдохнула. И подумала только одно: оно умирает.
Потом привычка, въевшаяся глубже страха, опустила её на колени.
— Ну тихо, — сказала она. — Тихо, тихо. Я рядом.
Так она говорила всем: пьяным, детям, старухам, которых везли в район. Слова работали сами по себе, как рука на плече.
Пульс она искать не стала: у него не было ни запястья, ни шеи в привычном смысле. Просто положила ладонь на грудь. Кожа была холодной и мокрой, как речной камень, но под ладонью, глубоко, что-то тихо и неровно повернулось. Раз. Пауза. И ещё раз. Словно в доме, где давно никого нет, в дальней комнате кто-то осторожно переставил стул.
Нина убрала руку и достала телефон. Связь здесь ловила одной палочкой, но этого хватило бы. Сто двенадцать. Или Серёже Румянцеву, участковому: он в такие ночи никогда не спит. Или в район, куда-нибудь, где знают, что делать с таким. Кто-то должен знать. Взрослые люди, у которых для этого есть документы и машины.
Большой палец завис над экраном.
Берта подняла голову и посмотрела на неё. Не просила и не торопила. Просто смотрела тем самым взглядом, которым полгода смотрела на дверь.
Позже, много раз, Нина будет возвращаться к этой секунде и не сумеет объяснить, почему сделала то, что сделала. Скажет себе: потому что боялась, что его заберут и разберут на части. Скажет: потому что не хотела, чтобы оно умерло на чужом столе. Скажет даже: потому что ей пятьдесят два и больше некому решать за неё. Но все эти объяснения будут придуманы потом. А в тот миг она просто убрала телефон в карман.
— Ладно, — сказала она тихо. — Ладно. Держись.
Она сняла куртку Павла и расстелила её на опилках рядом с существом. Подсунула руки под колени и под спину, осторожно, как поднимают тех, у кого может быть сломан позвоночник, и перекатила его на куртку. Оно оказалось лёгким, много легче, чем она ожидала, как вязанка сухих веток. Голова упала ей на плечо, и щели на шее выдохнули ей в шею тонкую тёплую сырую струйку воздуха. Нина завернула его в куртку целиком, оставив снаружи только затылок, и прижала к груди.
И тогда свет вдоль его спины, прежде бледный и больной, дрогнул и стал чуть теплее. Как будто отвечал на тепло её тела.
Берта поднялась. Хвост её впервые за полгода стоял колечком, как в молодости. Она пошла вперёд, к пролому в заборе, и Нина пошла за ней, неся на руках свою невозможную, страшную ношу и чувствуя, как к её груди, толчок за толчком, приникает чужое сердце.
Глава 2. Тачка
У пролома в заборе стояла тачка. Нина заметила её, только когда чуть не споткнулась о ручку: старая строительная тачка с одним колесом, ржавая, с вмятиной в борту и остатками опилок на дне. Её, должно быть, оставил последний сторож, дядя Мотя, которого сократили вместе со всеми, а забрать с собой он не успел или не захотел.
— Ну, спасибо, — сказала Нина неизвестно кому.
Она постелила на дно куртку Павла, уложила в неё свою ношу и подоткнула полы, как подтыкают одеяло спящему ребёнку. Потом взялась за ручки. Колесо было полуспущено, ось не смазана, и уже первый оборот сопровождался таким визгом, что Нина присела, будто её застали за кражей.
Визг ушёл в туман и не вернулся.
— Тихо ты, — шепнула она тачке.
Она придумала катить её так, чтобы колесо едва касалось земли, а основной вес держали руки. Это было тяжело и всё равно не помогало: колесо цеплялось за каждый камешек и протяжно жаловалось. Через сто шагов Нина остановилась, прижала ладони к пояснице и стояла, пока не перестало темнеть в глазах. Ей было пятьдесят два года. В последний раз она таскала что-нибудь тяжёлое, когда Павел был жив и мог взять другой конец.
Свет под курткой не погас. Он по-прежнему поднимался и опадал, и Нина, сама того не замечая, начала считать, как считала всю жизнь над чужими кроватями: раз, два, три, четыре. Девять в минуту. Если это вообще можно было назвать ударами.
Дорога вдоль реки звалась Береговой, хотя берега с неё никто и никогда не видел. Туман стал плотнее. Фонарь Нина убрала в карман, и теперь ей служила ориентиром только белая спина Берты, плывущая впереди.
Странным было другое. Староречье по ночам всегда переговаривалось собаками: стоило пройти по улице чужому, как лай передавался от двора к двору, от цепи к цепи, будто разносили почту. Сейчас не лаял никто. За заборами стояла вязкая, внимательная тишина, и Нине вдруг показалось, что псы лежат каждый у своей будки, подняв головы, слушают, как мимо проезжает что-то невидимое, и решают промолчать.
— Только не ты, — сказала она Берте. — Ты у меня умная.
Берта оглянулась и пошла дальше.
На углу, где Береговая выходила на Заречную, Нина услышала мотор.
Она узнала его раньше, чем увидела фары, потому что этот мотор знала вся улица: дребезжащая коробка передач, хриплый кашель на холостых, тяжёлое бурчание на подъёме. УАЗ участкового Румянцева. Серёжа Румянцев, одноклассник, который в десятом классе списывал у неё химию, а теперь по ночам объезжал город, потому что, как он однажды сказал, всё равно не спится.
Фары вывернули из-за поворота, когда до угла оставалось шагов двадцать. Бежать было поздно. Нина сделала единственное, что успела: свернула тачку в кювет, в заросли бузины и крапивы у забора заброшенного дома Ершовых, упала на колени рядом и накрыла собой угол куртки, из-под которого просачивался зеленоватый свет.
Свет бил ей в ладони сквозь пальцы. Он был тёплым.
Машина остановилась. Хлопнула дверца.
— Берта? — сказал голос Серёжи. — Ты чего тут одна?
Нина видела его сквозь ветки: высокий, сутулый, в расстёгнутой форменной куртке, без фуражки. Он присел перед собакой на корточки, и Берта, вот ведь предательница, не отошла, а позволила потрепать себя за то самое надорванное ухо, к которому раньше допускала только Павла.
— Хозяйка где? Дома? — Он поднял голову и посмотрел вдоль Заречной.
В самом конце улицы, в последнем доме, горело кухонное окно. Нина оставила лампу, и теперь эта лампа смотрела на улицу, как свидетель.
Серёжа долго стоял и глядел на это окно. Нина считала: двадцать, тридцать. У неё затекли колени. Пахло мокрой крапивой и опилками, и от этого сочетания ей почему-то хотелось плакать.
Если он сейчас пойдёт к дому, подумала она, он постучит. Постучит и будет стоять на крыльце, потому что он такой, терпеливый. А потом обойдёт дом. А потом...
— Ну ладно, — сказал он, обращаясь не то к собаке, не то к самому себе. — Не моё дело.
Он ещё раз потрепал Берту, поднялся и вернулся в машину. УАЗ тронулся, медленно проехал по Заречной до самого конца, остановился у калитки Нины и простоял там минуту с работающим мотором. Потом развернулся. На выезде фары прошлись по кювету, по бузине, по ржавому боку тачки, и Нина зажмурилась. Когда она открыла глаза, красные огни уже уходили в туман.
Она ещё долго сидела в крапиве. Руки дрожали. Она вытерла их о джинсы и обнаружила, что ладони, там, где сквозь пальцы пробивался свет, покрыты тончайшей, как пыльца, зеленоватой пылью. Пыль слабо мерцала и гасла прямо на глазах.
— Видишь, — сказала она Берте, — я теперь ещё и прячусь. От Серёжи.
Берта подошла и ткнулась носом ей в плечо.
По улице Нина больше не пошла. Между забором Ершовых и соседним участком тянулась тропа, по которой ещё детьми бегали к огородам, и Нина, ругая себя и тачку, повела её по этой тропе, задевая колесом о корни. Тропа вывела к задней калитке. Здесь, в самом дальнем углу участка, между старой яблоней и плетнём, стояла баня.
Павел поставил её раньше, чем дом. Первую зиму они жили в бане: спали на полке, готовили на печке-каменке, а он по вечерам строил стены будущего дома и стучал топором, пока не стемнеет. Нина любила эту баню ещё и поэтому. Маленькая, чёрная от времени, с низкой дверью и одним окошком, она знала про их жизнь больше, чем весь остальной дом.
Последний раз её топили в марте.
Внутри пахло сухим берёзовым листом и холодной золой. Нина зажгла лампочку в предбаннике, потом, подумав, погасила и зажгла вместо неё маленький походный фонарь, который не давал света наружу. Занесла существо в парилку, осторожно, как заносят больного, и положила на нижнюю полку. Сверху набросила тулуп Павла, тяжёлый, овчинный, висевший в предбаннике на гвозде. Под потолком темнел последний Павлов веник, ломкий и сухой.
Потом сходила в дом, отключила дежурный свет на кухне, нашла в чулане масляный радиатор и удлинитель, размотала через весь огород тридцатиметровый чёрный шнур, и через десять минут в бане загудело и потеплело. Не жарко, шестнадцать или семнадцать градусов. Нине казалось, что больше этому гостю нельзя.
Почему она так решила, она не знала. Знание пришло с кончиков пальцев, как приходит иногда на дежурстве, когда не можешь объяснить, откуда известно, что больной нехорош.
Она сделала всё, что умела. Принесла из дома градусник и после долгих колебаний сунула его существу под мышку, там, где у человека была бы подмышка. Через положенные десять минут посмотрела: тридцать один и девять. Нина разглядывала цифру и вдруг поняла, что ни одна из знакомых ей цифр здесь ничего не значит. Может быть, для него это была лихорадка. Может быть, нормальная температура. Она положила градусник в карман.
Потом села на лавку у стены и стала смотреть.
Свет под тулупом шёл ровными волнами. Вдох: поднимался от поясницы к затылку, и в эти секунды Нина могла различить в нём оттенки, зелёный, золотистый у самого основания, как у сентябрьского листа. Выдох: он убегал обратно. Щели у основания шеи раскрывались и закрывались, и от них шёл едва слышный звук, шорох, похожий на то, как ветер перебирает сухую траву.
Берта легла поперёк порога, как и положено сторожевой собаке, и положила голову на лапы.
— Я не знаю, что тебе нужно, — тихо сказала Нина. — Не знаю, ты хочешь пить или есть, холодно тебе или жарко. Я знаю только, что тепло, вода и тишина ещё никому не повредили.
Слова упали в тесную баню и остались там. Нина вдруг поняла, что давным-давно не говорила вслух столько подряд. Дома она молчала. На работе говорила дежурное: «Раздевайтесь», «Где болит», «Давление сто тридцать на восемьдесят». А теперь сидела в чёрной бане в пять утра и рассказывала чужому существу, что тепло ещё никому не повредило, и ей не было ни стыдно, ни смешно.
За окошком посерело. Сначала стали видны ветки яблони, потом плетень, потом ржавая тачка, брошенная посреди огорода: Нина забыла вернуть её на место и теперь смотрела на неё с недоумением, как на улику.
И только тогда вспомнила про время.
Суббота. Приём в амбулатории с восьми до двенадцати, дежурная она. Сказаться больной? В городке, где на всю амбулаторию было два медика, больничный у фельдшера означал, что к полудню о нём знал каждый. Нина представила, как Валентина Игнатьевна стучит в дверь с кастрюлей куриного бульона, и поднялась.
Она поставила радиатор на самую малую мощность, принесла из дома эмалированный таз с водой и поставила рядом, на пол: вдруг. Подоткнула тулуп. Потом, не глядя на Берту, сказала ей:
— Охраняй.
Берта чуть шевельнула хвостом. Для неё это значило примерно то же, что для другой собаки торжественная присяга.
Нина заперла парилку снаружи на крючок, а входную дверь бани на старый навесной замок, ключ от которого всегда висел на гвозде под стрехой. Постояла минуту. Потом вернулась, приоткрыла дверь, чтобы ещё раз посмотреть.
Под тулупом, в полутьме, пульсировал свет. И ей показалось, нет, она потом много раз будет убеждать себя, что показалось, что он выровнялся и стал дышать в такт с ней.
Или это она сама подстроилась.
Глава 3. Амбулатория
Валентина Игнатьевна Сомова поймала её у калитки.
Она жила в соседнем доме сорок лет и знала про Нину всё, включая то, что сама Нина ещё не решила. Низенькая, круглая, в халате поверх ватника и в мужских галошах, Валентина выходила кормить кур ровно в половине восьмого, и если Нина уходила на работу чуть раньше или чуть позже, то непременно чувствовала себя виноватой, как школьница.
— Не спишь, — сказала Валентина вместо «здравствуй». Это был не вопрос. — У тебя в четыре часа свет горел. А потом погас.
— Давление, — ответила Нина. — Поднялось что-то.
— Давление у неё. Фельдшер, а сама себя лечить не умеет. — Валентина оглядела её с ног до головы, цепко, по-птичьи. — Серая вся. Ты ела вчера?
Нина не помнила.
— Вот. — Валентина сунула ей свёрток в фольге. Он был тёплый. — Оладьи. Не спорь.
Нина взяла. От запаха горячего теста и топлёного масла что-то неловко сжалось в горле. Так пахнет чужая забота, когда не ждёшь её и отказаться не можешь.
— А Берта где? Не слыхать её.
— Спит.
— Живая хоть? — тихо спросила Валентина.
— Живая, — сказала Нина и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало.
Валентина кивнула, но уходить не спешила. Она наклонилась через штакетник и понизила голос, хотя на улице никого не было.
— Костька мой третий день талдычит, что звезду видел. Что она падала, а потом не упала. Сидит у окна по ночам, не загонишь. Я ему: спи, ребёнок. А он: бабушка, она гудела. — Валентина быстро перекрестила воздух у виска. — Газ это, Нина. Где-то газ рванул, а мужики молчат.
— Наверное, — сказала Нина и пошла быстрее, чем следовало.
Амбулатория помещалась в бывшей заводской медсанчасти, двухэтажном кирпичном здании на Советской улице. От прежней жизни в ней остались запах хлорки, длинный коридор со стенами, выкрашенными в синее, и портрет Гиппократа, под которым кто-то давно приписал фломастером: «Не навреди, а то заведующая убьёт». Раньше сюда приходили перевязывать порезанные пальцы лесопильщиков и зашивать разбитые головы в день получки. Теперь приходили пенсионеры, за давлением и за разговором, и разговор был важнее.

