Отчетный концерт

Майя кивнула – коротко, по-солдатски – и вышла из кабинета. Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

На репетициях ее больше не видели. Тогда, только выйдя из кабинета директора, она свернула в темное крыло гимназии. Заперлась в каптерке, среди вонючих резиновых матов и старых деревянных лыж, пахнувших мазью и пылью. Там, в тесном пространстве, где ее никто не мог увидеть, Майя сползла по стене и зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Горькие, обжигающие слезы текли по ее лицу, разъедая покусанные губы солью. Она плакала так, как плачут только те, кто привык все держать под контролем – навзрыд, до спазмов в желудке. Именно там, среди спортивного хлама, она похоронила свою веру в справедливость.

Через полчаса она вышла оттуда с абсолютно сухими глазами и лицом, превратившимся в маску.

На фестивале Эля вышла на сцену в свете софитов. Она не знала, что Майя репетировала эту партию ночами до кровавого кашля. Эля просто пела – легко, технично, пусто. Она сияла в центре, пока Стеша дирижировала с застывшим лицом, а Майя стояла в третьем ряду хора, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впивались до крови в тонкую кожу ладоней. Эля даже подошла к ним после выступления: – Девчонки, мы были супер! Стеш, такая музыка… папа сказал, это почти уровень консерватории.

Она не подставляла Майю специально. Она просто не замечала людей под ногами, как не замечают случайную мошкару, расшибающуюся о лобовое стекло дорогого авто на полном ходу: досадный щелчок, короткий взмах «дворников» – и снова чистый, ослепительный горизонт.

Только в Яне, молчаливой, вечно прячущейся за объективом, Эля нашла жалкое подобие поддержки. Дружбой назвать это было сложно. Скорее, это был симбиоз двух одиночеств, где одна сторона нуждалась в обожании и хоть какой-то человечности, а другая – в защите и расчетливой выгоде.

Когда Эле требовалось свежее портфолио для кастингов, а Яне идеальная «фактура» для международного фотоконкурса, они сходились в пустом актовом зале. Эля позировала, Яна настраивала свет. С легкой подачи Эли ее отец выделил бюджет «на поддержку творческой молодежи» и купил Янке тяжелый, профессиональный зеркальник.

Для девочки из семьи с вечно задерживаемой зарплатой этот аппарат стоил как целая жизнь. С того дня камера буквально приросла к ней, став «третьим глазом». Яна смотрела на мир через видоискатель, потому что так реальность казалась всего лишь набором пикселей, которые можно отредактировать или удалить. Она была обязана Эле всем – своим статусом, своим творчеством, своей единственной ценной вещью. И это устраивало всех.

Но дома Элю ждал другой сценарий. После развода мать уехала в Милан, оставив дочери на прощание лишь коллекцию шелковых платков и совет «всегда держать лицо». Отец же смотрел на дочь как на «витрину» своих достижений.

– Любая инвестиция должна приносить прибыль, Эльвира, – бросал он ей за ужином, не поднимая глаз от котировок акций на экране планшета. – Твой голос – это не «дар божий», это просто инструмент. И ты должна уяснить это. Если дело не приносит нужных результатов, то оно схлопывается.

Он не верил в ее талант. Для него музыка была лишь «смазкой» для входа в нужные круги эстетов-толстосумов, которые купят любое фуфло задорого. Эля знала, что за любой промах отец просто спишет ее со счетов, как старое оборудование.

Она носила брендовые шмотки как броню, скрывая за ними девочку, которая больше всего на свете боялась, что «инструмент» сломается. Именно поэтому в столовой она так яростно кричала об отце. Не потому, что любила его, а потому, что его деньги были единственным гарантом ее существования. Без папиного чека Эля была лишь облаком дорогого парфюма в комнате, полной хищниц, которым она когда-то перешла дорогу, даже не заметив этого.

Глава 5. Гематома

Верить в реальность происходящего никому не хотелось. Но смерть не была для девочек новостью: мало кому из них повезло миновать кладбищенские ограды, не оставив за ними кого-то из близких, или хотя бы не смыть в туалет рыбку или прикопать в ближайшем парке навсегда уснувшего хомячка.

Тогда смерть даже сквозь горькие слезы казалась естественным завершением круга, теперь же она ощущалась как нелепый и страшный обрыв. Жизнь Эли, только начавшая набирать свои обороты, была не прервана, нет, она была срезана под корень в самый момент расцвета, когда сердце еще не остыло от надежд, а будущее вдруг схлопнулось, раздавленное чьей-то слепой рукой.

– Надо… надо умыться, – голос Лики дрожал, похожий на звук перетянутой, готовой вот-вот лопнуть жильной струны, по которой ведут сухим, несмазанным канифолью смычком. Запах сырого мяса, казалось, впитался не только в одежду, но и забрался под саму кожу.

В каком-то забытьи, точно на ощупь, потерянно прошаркав по коридору, они ввалились в женский туалет на первом этаже – кафельное царство белизны и хлорки. Стеша прислонилась спиной к ледяной стене и медленно сползла по ней вниз. Ее била крупная, ритмичная дрожь, которую невозможно было унять. Это не было притворством, ее тело попросту отказывалось подчиняться, превратившись в комок оголенных нервов. Она обхватила свои колени, пачкая юбку серой пылью с пола, и уткнулась лбом в коленные чашечки, пытаясь сжаться в точку.

– Стеш, ты как? – Лика опустилась рядом, заискивающе и беспокойно заглядывая в лицо. Ее ладонь, горячая и липкая, легла Стеше на плечо.

Стеша не ответила.

Таня встала у раковины. Она включила ледяную воду и методично, с какой-то яростной брезгливостью оттирала свои пальцы. – Хватит скулить, – бросила она, не оборачиваясь. – Оттого, что ты здесь размажешь сопли по кафелю, Эля не воскреснет.

– Как ты можешь так говорить? – Лика подняла на нее заплаканные глаза. – Она же… она же была нашей. Мы же вместе…

– «Вместе» закончилось, когда Глебовна закрыла дверь, – отрезала Таня. Она мельком глянула в зеркало: в мутном, немощном свете лицо расплывалось не до конца обожженной подплывшей глиной. – Посмотрите на себя. Мы – мясо. Просто разного качества. Эля была «высшего сорта», а теперь она – просто фарш. Если хотите выжить, забудьте, как вас зовут.

Яна стояла в углу, прижимая к животу свой зеркальник. Ее палец нервно подергивался на кнопке спуска. – Я видела, как она ела, – тихо произнесла Яна. – Она ела так, будто… будто всегда этого хотела.

Стеша наконец подняла голову. Ее лицо было бледным, глаза – огромными и влажными. – Перестаньте, – прошептала она. – Пожалуйста. Нам нужно держаться… Майя, что ты делаешь?

Майя не участвовала в общем разговоре. Она сидела на подоконнике, достав из кармана огрызок карандаша, и что-то быстро чертила на тыльной стороне ладони. – Я считаю, – сухо ответила Майя. – Средняя скорость потребления пищи, объем желудка, время… Система не случайна. Я не учла всех переменных. Голос дает нам то, что мы заслужили. Эля была жадной – ее накормили до смерти. Это логично.

– Логично? – Кристина, которая до этого молча курила у окна, (откуда у нее взялись сигареты, теперь никто бы и не спросил), сплюнула на пол. – Майя, ты робот. У тебя вместо сердца калькулятор. Тебя не колышет, что завтра на месте Эли можешь быть ты?

Майя подняла на нее холодный взгляд:

– Меня колышет только то, что я не знаю условий следующей задачи.

Голос не даровал им передышки и не оставил места для скорби. Им швырнули яблоко раздора и они начали вгрызаться друг в друга. Таня – презрением, Майя – безжизненными цифрами, Кристина – агрессией. Соня была слишком слабой, чтобы представлять угрозу, Яна оставалась всего лишь зеркалом, в котором отражался их коллективный распад, Катя не сопротивлялась ужасу и, стиснув зубы, впитывала его цвета, маскируясь под общую серость кафеля в попытке остаться незамеченной. А Лика…

– Давай я посмотрю твои ссадины, – Лика потянулась к руке Стеши.

На локте поэтессы расплывалась огромная, наливающаяся багровым гематома – след от падения в Актовом. Лика отмотала бумажное полотенце и, намочив то под краном, начала осторожно промакивать кожу. – Больно? – участливо спросила она.

«Больно знать, что и для тебя смычок оказался важнее моей жизни», – подумала Стеша, поджимая губы и глядя на сосредоточенное лицо Лики. Даже через пелену боли Стеша видела, как Лика сначала метнулась к футляру, как спасала свое будущее, запертое в лакированной тросточке, пока она задыхалась на полу. Если бы Лика колебалась еще мгновение, если бы скрипка оказалась чуть дальше – Стеши бы здесь уже не было. Эта мысль жгла сильнее любой кислоты: даже самая добрая из них в минуту выбора оценила жизнь подруги дешевле собственного блистательного будущего.

Стеша подняла на нее тяжелые, затуманенные усталостью глаза. Ее голос надломился:

– Очень… Но не здесь, Лик. Внутри все просто… выжжено. Спасибо тебе. Правда. Ты ведь единственная, кто вообще обо мне вспомнил. Что бы я без тебя делала… я бы просто рассыпалась в пыль прямо там, на полу.

Она произнесла это с такой пронзительной, выматывающей надломленностью, что Лике стало трудно дышать. Стеша не обвиняла – она просто констатировала факт: ее жизнь, как и жизни остальных, целиком и полностью зависит от их же решений. И Стеша знала, что на шее Лики сейчас затянулась петля ответственности за каждый выбор и за смерти других. А ответственность в этом месте – самый тяжелый груз, который тянет на дно быстрее любого камня.

Внезапно динамики под потолком кашлянули. Звук был коротким, как щелчок кнута. Все замерли. Даже Таня перестала тереть руки.

– Десять минут до звонка, – произнес Голос. На этот раз он звучал особенно бесстрастно, тембр был лишен человеческих обертонов. – Ваши личные вещи в раздевалках утилизированы. Прошлого больше нет. Есть только аттестат, который нужно заслужить. Проследуйте в крыло библиотеки. Напоминаю, что опоздание приравнивается к отчислению.

– «Отчисление», – усмехнулась Кристина, туша сигарету о раковину. – Хорошая метафора для путевки в морг.

Они вышли из туалета цепочкой. Впереди – Соня, чеканным шагом, будто на репетиции. За ней – Майя, уткнувшаяся в свою ладонь и не замечающая нервно перегонявшую ее Таню. Не спешившая никула молчаливая Катя, ловящая тени в рамочной композиции фотика Яна, Лика, поддерживающая под локоть «хромую» Стешу, и Кристина, замыкающая шествие.

Северный коридор, ведущий к библиотеке, был погружен в полумрак. Здесь капремонт еще не закончился: со стен свисали куски полиэтилена, пахло побелкой и чем-то кислым, химическим. Стеша шла, едва волоча ноги, но чувствуя, как Лика практически несет ее на себе.

«Кто-то из нас – следующий», – билось в голове у Стеши, пока она смотрела на спины девочек. Соня могла умереть еще в столовой… нет. Кристина? Эта будет бороться до кровавых слез… Ее взгляд невольно задержался на Тане. Таня была скульптором. Она видела форму там, где остальные видели пустоту, ее руки могли размять холодную глину до состояния пульсирующей плоти. Стеша вспомнила, как часто видела Таню и Катю в дальнем крыле мастерских. Они существовали в своем замкнутом микрокосме, пока остальные мерились сплетнями. Катя – неуловимый, зыбкий образ, Таня – монолитная, тяжелая форма. Пока одна часами выцеживала из палитры верный цвет, пытаясь на холсте запечатлеть ускользающий свет, вторая буквально вдыхала жизнь в бесформенные, инертные глыбы, превращая их в живые изваяния. Катя была глазами этого союза, Таня – его мышцами.

Никто в академии толком не помнил, как эти двое попали в «элитную тусовку» – они просто появились одним днем, словно тени, отброшенные старыми стенами гимназии, и больше не исчезали. Всегда вместе, всегда в стороне.

Но сейчас они держались особняком, не от всех, а друг от друга Перед самой «допсессией» в их молчаливом дуэте что-то надломилось. Они страшно, до ледяного игнорирования, разругались из-за Катиного дипломного проекта. Катя хотела использовать Таню как модель для серии картин «Умирающая натура», но Таня увидела в этом не искусство, а предательство – попытку Кати эстетизировать ее физическую тяжесть, сделать из подруги, какой она себя считала, неподвижный, бездушный манекен для упражнений со светотенью.

Они остановились у входа в библиотеку. Это были массивные дубовые двери, окованные маслянисто поблескивающей медью – гордость гимназии. Над ними, вгрызаясь в вековое дерево, золотился латинский чекан: «Scientia potentia est». Знание – сила.

– Глебовна всегда говорила, что книги – это наше единственное спасение, – прошептала Лика, инстинктивно прижимаясь к Стеше.

– Книги – это просто исштампованная бумага, если не уметь их читать, – бросила Майя. Она шагнула к дверям и с силой, всем весом навалилась на них, словно проламывая барьер.

Двери открылись с тяжелым, стонущим звуком. Внутри было тихо и неестественно холодно. Огромные стеллажи уходили под самый потолок, теряясь в тени. Но первое, что увидели девочки, был не свет ламп, а туман. Белесый, едва заметный глазу газ лениво стелился по паркету, заполняя пространство между полками.

В центре зала, на свободном от книг пятачке, стояли весы. Огромные, чугунные, они выглядели как орудие пыток из средневековья. На левой чаше лежал фолиант в черной коже – старый, потрепанный, с золотым тиснением. Правая чаша пустовала, ожидая своей доли.

– Аргон, – Майя замерла. – Он тяжелее воздуха и вытесняет кислород. Видите, как он стелется? Чем мы ниже, тем меньше шансов вдохнуть.

Стеша почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Она знала этот зал лучше других. Здесь, среди пыльных архивов, она проводила часы, прячась от чужого презрения и собственного ничтожества. Здесь она когда-то нашла тот самый стих, который выдала за свой и который принес ей первый, украденный триумф. Библиотека всегда была местом ее маленьких преступлений.

– Я боюсь высоты… – внезапно прошептала Стеша. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в рукав Лики, но взгляд был прикован к Тане. – Посмотрите, какие высокие полки… Если воздух будет только там, мы же… мы же не дотянемся.

Таня расправила свои широкие плечи, глядя на весы с профессиональным интересом творца, оценивающего объем. Таня была идеальной опорой. Мощной, надежной и готовой подставить себя под удар.

– Не бойся, Стеш, – Таня обернулась и скупо, ободряюще улыбнулась. – Я тебя подержу. Я всех вас подержу, если надо будет.

Стеша опустила глаза, пряча за дрожащими ресницами невольный, почти болезненный проблеск облегчения. Это не было торжеством игрока – это была тихая, жуткая радость того, кто нашел хоть толику надежды в этой туманной неизвестности.

– Спасибо, Тань… – выдохнула она. – Надеюсь, тебе не придется.

Катя стояла чуть поодаль, и ее взгляд, обычно отрешенный, как у человека, смотрящего сквозь предметы, сейчас был намертво прикован к спине Тани. Она видела этот жест – это привычное, почти рефлекторное желание подруги закрыть собой тех, кто слабее. Как художник, Катя лучше других понимала анатомию риска: она видела, как напряжены трапециевидные мышцы Тани, как прочно та стоит на ногах, превращаясь в живой фундамент.

Внутри у Кати все сжалось от липкой, холодной тревоги. Несмотря на ту ледяную стену, которую они выстроили между собой после ссоры, Катя внезапно осознала: если этот монолит рухнет, ее собственный мир окончательно рассыплется на бесцветные пятна. Она была образом, но без Тани – без ее тяжелой, заземляющей формы – Катя превращалась в ничто. Она хотела крикнуть, предупредить, что нельзя никому доверять, но голос застрял в горле, пересохшем от запаха аргона. Она могла только смотреть, как Таня добровольно подписывает себе приговор, становясь той самой «умирающей натурой», которую Катя когда-то так неосмотрительно хотела запечатлеть.

Девочки шагнули в библиотеку. Двери за ними захлопнулись, и звук замка эхом разнесся под сводами. Газ у их ног стал чуть плотнее, а воздух дороже.

Глава 6. Пыль веков

Двери Библиотеки захлопнулись с таким звуком, будто гигантская каменная плита легла на крышку гроба. Сухой, окончательный щелчок замка заставил девочек невольно вздрогнуть. Здесь царила стерильная, морозная тишина, пропитанная ароматом старой кожи, книжного клея и чего-то сладковато-удушливого.

Белесый туман лениво перекатывался по паркету. В свете редких ламп он казался живым существом, которое ждало, пока жертвы выбьются из сил.

Стеша почувствовала, как ее ноги начинают неметь. Ей завладел страх, который она пеленала в слои сдавливающей беспомощности. Она посмотрела на огромные чугунные весы в центре зала. Это было уродливое изваяние, инкрустированное медью.

На стене над весами зарябил экранчик небольшого плазменного телевизора, подаренного школьной библиотеке отцом погибшей Эли. Голос, искаженный помехами, заполнил пространство: «Знание – это груз. Чтобы достичь света, нужно уравновесить истину. Найдите недостающие тома. Время ваш единственный враг. Когда газ достигнет ваших губ, страницы станут саваном».

Девочки, кучкуясь, начали в тревоге рассматривать стеллажи, уходящие в бесконечность. Самые старые, редкие книги находились на верхних ярусах, под самым потолком, куда вели лишь узкие, опасно качающиеся лестницы. Пока остальные задыхались от страха, Яна ходила среди стеллажей в каком-то мрачном восхищении. Она то и дело вскидывала камеру, ловя в объектив то, как белесый газ медленно обволакивает корешки старинных фолиантов, как искажаются в панике лица подруг. Для нее этот ад был идеальным кадром, живым натюрмортом уходящей жизни. Щелчки затвора звучали как сухие выстрелы в гулкой тишине библиотеки.

– Нам нужны два… нет, три тома из разных секторов, чтобы уравновесить механизм и открыть выход, – Майя лихорадочно переводила взгляд с телека на бесконечные ряды книг, прикидывая необходимый вес.

Яна сделала шаг ближе, почти вплотную к Майе, и запечатлела ее искаженное лицо крупным планом.

– Гениально, – прошептала фотограф, даже не глядя на весы. – Такой свет падает только в морге. Майя, не двигайся, дай я поймаю этот блик в твоих глазах.

– Перестань! – вскрикнула Майя, отталкивая объектив. Яна лишь равнодушно пожала плечами, ничуть не обидевшись. Она тут же переключилась на новую, более «фактурную» цель.

Майя замерла у центрального постамента, где возвышались гигантские гранитные весы. Одна чаша была пуста и задрана вверх, вторая – придавлена массивным каменным блоком, на котором виднелась высеченная надпись.

– Стеша, читай! – крикнула Майя, отмахиваясь от тумана. – Что на противовесе?

Стеша подбежала ближе, щурясь от едкого дыма. – Тут… «Nullum crimen, nulla poena sine lege [1]», – быстро проговорила она. – «Нет преступления, нет наказания без закона». И ниже, в самом основании чаши: «Fundamentum iustitiae [2]».

[1] Nullum crimen, nulla poena sine lege [нуллюм кримэн, нулля пэна синэ легэ] – «Нет преступления, нет наказания без закона».

[2] Fundamentum iustitiae [фундамэнтум йустициэ] – «основа справедливости».

– Фундамент… – Майя обернулась к сектору Юриспруденции. – Весы не сдвинутся, пока мы не заложим основу. Им не нужны любые книги, им нужна точка отсчета!

– Майя, смотри! – Стеша указала на медную табличку, прикрученную к рычагу механизма. – «Radix omnium est Lex [3]».

[3] Radix omnium est Lex [радикс омниум эст лекс] – «Корень всего – Закон».

– «Корень всего – Закон», – Майя мгновенно выстроила логическую цепь. – Если весы – это правосудие, то корень правосудия – кодекс. Стеша, «Lex»! Это не просто название, это ключ. Сектор Юриспруденции должен быть первым, потому что без закона все остальное в этой библиотеке – просто бумага!

Майя лихорадочно пересчитала ряды, ориентируясь на римские цифры, выбитые на торцах полок. – Седьмая полка… Цифра совершенства и полноты. Там должен быть основной свод!

Она набрала в легкие побольше чистого воздуха, прежде чем победно крикнуть команде:

– Первый том – «Lex». Я изучала его! Это сектор Юриспруденции, полка семь!

Газ тем временем поднялся до колен. Холод начал пробираться под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Стеша сделала шаг назад, споткнулась и почти упала, если бы не мощная рука, подхватившая ее под локоть.

Таня. Она стояла рядом, как незыблемая скала. Ее ладонь была горячей и шершавой от многолетней работы с глиной и камнем.

– Я с тобой, – коротко бросила Таня. Ее голос, низкий и хриплый, прозвучал как удар молота по наковальне. – Катя, ты знаешь секторы. Показывай дорогу, будешь относить книги. Кристина, давай на подхвате! Лика, Майя – следите за весами!

– Тань, – Стеша вцепилась в ее предплечье, глядя снизу вверх. – Прости, что тебе приходится рисковать. Это же, явно, мое испытание… Я должна была…

Таня лишь коротко похлопала ее по плечу, прерывая поток извинений. Она не любила лишних слов – в ее мире ценность имели только форма и усилие, затраченное на ее создание.

Катя смотрела на эту сцену с растущим раздражением, которое она не могла скрыть. Она видела мимикрию Стеши. Как художник, она чувствовала фальшь в этой умоляющей позе, в этом избыточном трагизме.

– Тань, лестницы прогнили, – холодно заметила Катя. – Аргон поднимается. Если ты будешь возиться с ней, вы обе задохнетесь.

– Она не дотянется сама, – Таня даже не посмотрела на Катю. – Стеша легкая. Я подниму ее на плечах, так мы сэкономим время на лестницах. Я встану на вторую секцию, она достанет книги.

– Это риск, – Майя уже стояла у весов, замеряя уровень газа. – Воздух наверху чище, но аргон заполняет объем экспоненциально. Таня, твоя голова будет в опасной зоне через семь минут. Если Стеша замешкается…

– Она не замешкается, – отрезала Таня. – Правда, Стеш?

Стеша лишь судорожно кивнула, глотая слезы. Они двинулись вглубь стеллажей. Катя шла впереди, указывая путь фонариком телефона, ее лицо было бледным, как гипс. С каждым шагом аргон поднимался выше. Когда они достигли нужной секции, газ уже доходил Тане до пояса.

– Лезь, – скомандовала Таня, вставая на нижнюю перекладину старой лестницы. Металл жалобно застонал.

Стеша карабкалась вверх по телу Тани, ощущая каждый узел ее мышц. Она чувствовала, как Таня сбивчиво дышит – воздух внизу становился все более разреженным.

Катя с непреодолимой тоской и тревогой наблюдала за подругой, не зная, как ей помочь. Видела, как вздулись вены на ее шее, как Таня, стиснув зубы, едва сдерживала кашель. Внутри Кати рос ледяной ком тревоги, перерастающий в физическую боль.

Все их недавние споры, колкие взгляды и затянувшаяся ссора вдруг показались Кате ничтожными, пыльными осколками прошлого. Сейчас значение имело только одно: Таня. Только бы она выдержала. Только бы не оступилась в этом ядовитом тумане.

– Я на подхвате, Тань! – крикнула Катя, ее голос сорвался, то ли от сожаления об ушедшем времени, то ли от першения в горле от начинающегося удушья. – Как только Стеша сбросит книги, я их приму. Тебе не придется двигаться. Просто стой. Слышишь? Только стой!

Катя встала максимально близко, насколько позволял лабиринт столов. Она уже не думала о чистоте своей одежды или о том, что газ лижет ее собственные колени. Ее руки были напряжены, пальцы расставлены – она была готова ловить тяжелые фолианты, лишь бы облегчить Тане хоть секунду этого невыносимого груза. В этот момент она готова была сама стать этой книгой, лишь бы избавить подругу от лишнего веса, но могла только ждать, с ужасом наблюдая за тем, как Таня уходит в аргон все глубже.

Чуть поодаль, на границе тумана и чистого воздуха, замерла Кристина. Она пригнулась, подавшись корпусом вперед, точно на старте спортивной эстафеты. Ее взгляд был прикован к рукам Кати – она была готова выхватывать книги и на рывке нести их к чаше, не теряя ни секунды. Майя выжидающе наблюдала за ними на “финише”. Выше, на гранитных выступах у самых весов, сгрудились остальные. Соня, Яна и Лика забились в узкое пространство между механизмом и стеной, поджимая ноги и стараясь дышать как можно реже. Они смотрели вниз с замиранием сердца, надеясь, что эта живая цепь не разорвется.

Стеша, всхлипывая, потянулась к верхней полке. Ее тонкие пальцы задрожали над корешком, обтянутым потемневшей кожей. – Вот эта… кажется, эта! – выкрикнула она, хватая массивный том.

Книга со свистом полетела вниз. Катя, стоявшая по пояс в белесом тумане, выбросила руки вверх и поймала ее, едва не упав от веса фолианта. – Пошла! – выкрикнула Катя.

Она рванулась вперед, чувствуя, как газ сопротивляется каждому движению, и передала книгу Кристине. Та приняла том на бегу, как эстафетную палочку, и в несколько мощных прыжков взлетела по гранитным ступеням к весам. Майя уже ждала там, ее пальцы судорожно вцепились в медную чашу. Вдвоем они с грохотом опустили том на платформу. Стрелка весов дрогнула, но выход остался закрыт.

– Мало! Нужно еще! – прохрипела Лика, глядя вниз. Майя судорожно проверяла весы, ища хоть какую-то подсказку. .

– Майя, я что-то нашла! – крикнула Стеша. На месте спущенного фолианта зажатая за корешками старинных томов в позолоченном переплете торчала узкая полоска кожи.