Отчетный концерт

Мита Ов

Отчетный концерт

Глава 1. Мертвый сезон

В туалете на третьем этаже пахло жженой бумагой и дешевым яблочным блеском для губ. Зеркало над раковинами было в мелких черных точках – амальгама осыпалась от старости, и теперь отражение казалось присыпанным землей.

Бросив салфетку в мусорку, Лика осмотрела свои пальцы. Подушечки левой руки – в жестких, ороговевших мозолях от струн. На правой белое пятно от канифоли. Если долго играть Паганини, пальцы перестают чувствовать тепло. Они превращаются в рабочие инструменты, как плоскогубцы или отвертки.

– У тебя тушь потекла, – бросила Яна, не отрываясь от видоискателя своей «зеркалки». Она сидела на подоконнике, поджав колени в рваных колготках, и методично снимала, как тает снег на оконной раме. – Похоже на черные слезы. Очень в стиле «эмо-кидс». Оставим так для кадра?

– Пошла ты, Ян, – Лика мазнула под глазом, развозя грязь еще сильнее. – Сколько там времени?

– Пять минут до «приговора».

В гимназии «Муза» каникулы всегда пахли одинаково: хлоркой, которой технички заливали пустые коридоры, и липким страхом тех, кого оставили на «допсессию». В этом году «допсессия» называлась красиво – «Февральский интенсив для одаренных». На деле же девять девчонок оказались заперты в старом дворянском гнезде, которое государство когда-то милостиво отдало под кузницу талантов, чтобы подтянуть выпускное портфолио.

Из коридора донесся дробный, нервный стук каблуков. Дверь туалета распахнулась, глухо ударившись о стену. Влетела Соня. Ее балетный пучок был скручен в такой тугой жгут, что кожа на висках натянулась до прозрачного глянца, под которым просвечивались синюшные червячки вен. Брови вздернулись до самых волос, вытягивая лицо в застывшую маску усталого и какого-то пыльного и ненастоящего изумления.

– Глебовна уехала, – выдохнула Соня, опираясь на раковину. Ее тонкие плечи мелко дрожали под розовой разогревочной кофтой. – Я видела из окна репетиционки. Ее «Мерс» выехал за ворота, а Михалыч, ну, охранник, закрыл замок. Снаружи.

– И что? – Лика медленно повернулась. – Может, поехала в город за продуктами. Завтра же отчетный. Привезут комиссии, фуршет, все это дерьмо…

– Ты не поняла, – Соня посмотрела на Лику глазами загнанного олененка. – Она не просто уехала. Зачем тогда она забрала чемоданы? Я видела на заднем сиденье ее огромный красный баул. И Михалыч… он не просто закрыл ворота, а цепь повесил. Огромную ржавую цепь. Типо как в фильмах про тюрьму.

Яна наконец опустила камеру. Щелчок затвора прозвучал в тишине туалета как выстрел.

– Еще и мобильники сдохли, – тихо сказала она. – Я пять минут назад пыталась маме набрать, сети нет. Даже «палочки» исчезли.

Лика достала свой Sony Ericsson. Экран светился ядовито-зеленым «Нет сети». Она подошла к окну, задирая руку с мобильником как можно выше. За забором гимназии начинался лес – густой, черный, заваленный снегом. До ближайшей деревни километров пять по целине.

– Это просто помехи, – Лика сама не верила своим словам. – Глушилки поставили, чтобы мы не списывали или не отвлекались. Глебовна всегда была маньячкой дисциплины.

В этот момент динамик над дверью, старый, облупленный «колокольчик» советских времен, издал противный скрежет. Девушки вздрогнули. Обычно через него объявляли расписание репетиций или вызывали к директору на ковер.

– Раз, два… Проверка связи, – голос был женским, но каким-то плоским, лишенным интонаций, словно его прогнали через дешевый фильтр. – Девочки, добрый вечер. Надеюсь, вы подготовили свои лучшие номера. Каникулы для вас закончились раньше срока. Мы начинаем первую часть программы.

– Это не Глебовна… – прошептала Соня, вцепившись в край раковины крепче, до побелевших костяшек.

– Правило первое, – продолжал голос. – В искусстве нет места лишним. Тот, кто не способен сдерживать эмоции, не заслуживает сцены. Спускайтесь в актовый зал. У вас три минуты. Кто опоздает – тот не прошел отбор.

Динамик выключился с коротким хлопком. Уши заложило вакуумом тишины.

– О, вы тут? Что за бред? – в дверях сначала появился художественный тубус, а за ним и держащая его Катя. – Какое «не прошел отбор»? Это что, шоу «Топ-модель по-русски»?

Лика снова посмотрела на свои руки. Они дрожали. В животе завязался тугой холодный узел. Она вспомнила, как утром видела, что на главном входе в гимназию заменили обычные ручки на странные электронные замки. Тогда она подумала – инновации.

– Пойдемте, – Лика подхватила футляр со скрипкой. – Если это розыгрыш, я лично напишу жалобу в Минобр.

– А если нет? – Яна снова поднесла камеру к глазу, наводя фокус на Лику. – Прикинь, какой материал будет. «Кровавый выпускной в Музе».

– Заткнись, Ян, – бросила Лика и первой вышла в темный, пахнущий пылью коридор.

На стене у лестницы висел плакат, нарисованный Катей месяц назад: «Искусство – это жизнь». Кто-то из девочек уже успел пририсовать к слову «жизнь» аккуратный маленький крестик. Этот символ, криво выведенный чьей-то неуверенной рукой, сейчас казался Лике единственной честной вещью во всей гимназии. Она невольно коснулась своей шеи, проверяя, на месте ли ее крестик – тонкая нитка, которая внезапно стала слишком дорогой.

Сзади напирали. Остальные ученицы, поспешно покинувшие полупустые студии, классы и мастерские догоняли компанию у лестницы вниз. Стеша всхлипывала, размазывая по лицу остатки дорогого крема, Соня дышала часто и мелко, как перед выходом на фуэте, а тяжелые ботинки бегущей за ними Тани гулко вбивали страх в деревянные ступени.

Школа, которая еще вчера казалась Лике тесным, но понятным аквариумом, вдруг выросла в размерах. Потолки стали выше, углы – острее, а темнота в пролетах – плотнее, словно старый особняк перестал притворяться учебным заведением и вспомнил свою истинную природу клетки. Лика не оборачивалась. Она знала, что если сейчас посмотрит назад, то увидит не подруг, а шесть пар глаз, в которых уже начинают закипать немые вопросы.

Сверху, с площадки третьего этажа, долетело сухое эхо шагов и тяжелого, хриплого дыхания. Оставшаяся позади Эля догоняла их, нелепо заваливаясь на бок и цепляясь наманикюренными пальцами за холодную лепнину стен. Еще утром она была главной надеждой кафедры академического вокала, чье сопрано сравнивали с колотым хрусталем, а теперь ее идеальный «конский хвост» съехал на сторону и под левым глазом наливался багровый след – видимо, задела угол, когда в панике выбегала из класса. Она не плакала, но ее рот был мучительно приоткрыт, обнажая десны, а в каждом движении сквозила та самая позорная, животная суета, которую она так презирала в других. Эля попыталась что-то выкрикнуть, но из горла вырвался лишь жалкий сип, и она просто пристроилась в хвост процессии, мелко семеня и не сводя остекленевшего взгляда с затылка Лики.

Спускаясь по широкой лестнице на второй этаж, Лика кожей чувствовала, как сзади друг за другом пристроились остальные. Они шли за ней, потому что она была старостой, потому что у нее всегда были идеально отглаженные, пусть и не самые новые воротнички и самый высокий балл по сольфеджио. Но Лика знала: в актовом зале ее ждет та, перед кем все эти регалии просто мусор.

Кристина.

Она уже была там. Сидела на краю сцены, свесив длинные, как у кузнечика, ноги в плотных черных чулках. Виолончель в массивном чехле стояла рядом, похожая на запеленутый труп взрослого человека.

Лика замедлила шаг. При взгляде на Кристину у нее всегда начинал зудеть старый шрам на указательном пальце. Кристина не была «правильной». Она курила в открытое окно «каптерки», где хранили спортинвентарь, спала с сыном местного прокурора и могла не заниматься неделями, а потом выйти на академический концерт и выдать такой звук, будто она продала душу прямо за кулисами.

«У нее нет техники, у нее есть только наглость», – вдалбливала Лика сама себе, как мантру, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Эта мысль была единственным костылем, на который еще можно было опереться. Но где-то в самой глубине, под слоями привычного самообмана, жило едкое понимание: наглость в этом мире ценится дороже, чем десять лет ежедневных гамм по шесть часов в день.

Кристина подняла голову. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, с острыми скулами, которыми, казалось, можно было порезаться.

– О, пришла наша снежинка, – Кристина медленно, двумя пальцами, вытянула изо рта розовый комок жвачки и, глядя Лике прямо в глаза, прилепила ее к лакированному боку своей виолончели. Тонкая нить слюны на мгновение блеснула в свете софитов и порвалась. – Слышала объявление? Голос какой-то… дебильный. Как в торговом центре, когда ищут потерявшегося ребенка.

– Тебе все шутки, Крис, – Лика остановилась в трех метрах, не выпуская скрипку. – Глебовна уехала. Связи нет. Двери заперты.

– И что? – Кристина лениво потянулась, ее суставы отчетливо хрустнули в тишине зала. – Может, у них наконец-то бабки закончились на наше содержание. Решили устроить нам «Последний герой: Гимназическая версия». Кто последний сдохнет с голоду, тот забирает Гран-при.

Лика посмотрела на нее с брезгливостью. Кристина всегда упрощала. Но Лика видела детали: и на сцене уже были расставлены стулья. Не в ряд, как для зрителей, а кругом. И над каждым стулом свисал тонкий черный провод, уходящий в темноту под потолком.

«Она не боится, потому что она привыкла побеждать грязно», – подумала Лика. Кристина была той, кто в прошлом году «случайно» пролила сок на концертное платье Лики за десять минут до выхода. Кристина была той, кто знал про всех все.

– Знаешь, что самое смешное, Лик? – Кристина вдруг спрыгнула со сцены и подошла вплотную. От нее пахло мятным «Эклипсом» и каким-то тяжелым, не по возрасту, парфюмом. – Если это реально игра, то ты проиграешь первой.

– Это еще почему?

– Потому что ты играешь по правилам. А правила придумывают те, кто хочет нас сожрать. Чтобы съесть тебя, нужно просто знать, где у тебя душка[1]. Одно движение – и ты перестанешь звучать.

[1] – Душка – маленькая деревянная распорка внутри корпуса скрипки, которая передает вибрацию и держит конструкцию. Если ее сдвинуть хоть на миллиметр – звук исчезнет. Если ее выбить – инструмент «умрет».

Лика почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она вспомнила вечер в репетитории, когда она, думая, что одна, рыдала над заваленным пассажем, раздирая пальцы в кровь. Кристина видела это. Кристина видела ее слабость, но почему-то никому не рассказала. Точно пыталась вплести в себя все чужие страдания, как ловец снов, или, скорее, ловец кошмаров.

В зале загорелись софиты. Свет был неестественно ярким, хирургическим.

В этот момент тяжелые дубовые двери, которые, казалось, заклинило намертво, со стоном приоткрылись, пропуская Майю. Она не бежала. Она вошла своей обычной, чуть подпрыгивающей походкой, держа перед собой раскрытый блокнот. Пока остальные метались по этажам в панике, Майя, судя по ее виду, занималась делом: на переносице застыло пятно от чернил, а очки съехали на самый кончик носа.

– Опоздание на семь минут сорок две секунды, – не глядя на девочек, произнесла Майя. Ее голос звучал бесстрастно, как шелест сухой травы. – С учетом того, что лифты заблокированы, а средний шаг по лестничному пролету замедляется из-за износа ступеней, это был единственный логичный темп, чтобы не сбить дыхание. Если бы я бежала, мой пульс сейчас был бы выше ста сорока, а в этом зале, судя по датчикам над стульями, лишнее сердцебиение – это плохая инвестиция.

Она поправила дужку очков мизинцем и наконец подняла глаза на Лику. В ее взгляде не было и намека на страх – только голые цифры. Майя уже прикинула расстояние между стульями, вольтаж, уходящий в потолок, и вероятность того, что из этого круга выйдет нечетное количество человек. Она не торопилась, потому что знала: финал наступит ровно тогда, когда это высчитает система, и ни секундой раньше.

– Рассаживайтесь, девочки, – снова раздался голос, теперь более четкий. – Кристина, Лика в центр круга. Остальные по периметру. Мы начинаем первый акт. Тема: «Резонанс».

– Слышала? – Кристина подмигнула Лике, и в этом жесте было столько неприкрытой угрозы, что Лика невольно сделала шаг назад. – Мы в центре. Прямо как ты любишь. Только на этот раз аплодисментов не будет.

Лика посмотрела на свой стул. На сиденье лежал маленький зажим – такой обычно используют в медицинских лабораториях. Рядом лежала записка, написанная ее собственным почерком:

«Я ненавижу их всех. Если бы я могла, я бы сломала им руки, чтобы остаться единственной».

Это была страница из ее личного дневника, который она прятала под матрасом.Холод в животе превратился в лед. Игра началась не с дверей. Она началась гораздо раньше.

Глава 2. Симфония тишины

Стерильный свет софитов актового зала выжигал остатки теней, заставляя щуриться даже через линзы очков. Девять стульев в круг. Девять девочек. И густой, липкий запах страха, который не мог перебить даже аромат мятного «Эклипса», исходящий от Кристины.

– Наденьте наушники, – голос сверху стал суше, в нем появились металлические нотки. – Зажимы на мочках – это ваши проводники. Не пытайтесь их снять. Любое нарушение контакта будет расценено как попытка к бегству. А за побег из нашей школы всегда отчисляли. Навсегда.

Лика почувствовала, как холодный «крокодильчик» зажима впился в плоть. Рядом Стефания судорожно пыталась попасть дужкой наушников на голову, ее тонкие пальцы путались в густых кудрях. Яна, сидевшая чуть поодаль, на мгновение подняла свою камеру, поймала в фокус Лику и, едва заметно подмигнув, нацепила на голову свои «лопухи». Она выглядела почти спокойной, в глазах даже мелькал восторженный азарт, ведь вот она, Янка, сама стала частью какого-то непонятного, а значит, крайне искусного перфоманса.

В наушниках воцарилась абсолютная, вакуумная тишина. Лика слышала только собственное дыхание, прерывисто жалкое, как у загнанного зверька.

– Правила первого акта, – голос теперь звучал прямо внутри черепа. – Симфония тишины – это не отсутствие звука. Это отсутствие реакции. На табло вы видите ваш пульс. Если он превысит 120 ударов, то вы проиграли. Мы начинаем чтение вашего «общего дневника».

Над сценой, там, где обычно висел тяжелый бархатный герб гимназии с золотой музой, вспыхнул огромный сегментированный экран. Его мертвенно-красный свет залил лица девочек, превращая их в восковые маски. Цифры на табло дергались в реальном времени, отражая каждый удар сердца, каждый всплеск паники.

ТЕКУЩИЙ СТАТУС ПУЛЬСА:

КАТЯ: 88КРИСТИНА: 74ЛИКА: 82МАЙЯ: 68СОНЯ: 102СТЕФАНИЯ: 95ТАНЯ: 71ЭЛЯ: 92ЯНА: 79

– Посмотрите на Майю, – прошептала Катя, кивнув на табло. – У нее пульс ниже, чем у Кристины. Она что, вообще робот?

Майя даже не повернула головы. Она смотрела прямо перед собой, мерно считая про себя простые числа, выстраивая в уме бесконечную стену из цифр, за которой не было слышно ни голоса, ни всхлипов Стефании.

– Внимание, – голос сверху стал суше. – Мы переходим к индивидуальным частотам. Сейчас каждая из вас услышит то, что она закопала глубже всего. Помните: предел 120 ударов, после этого границы – разряд.

Лика заставила себя закрыть глаза. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Представь пустой нотный стан. Чистый до-мажор. Никаких знаков при ключе.

Шипение в ушах сменилось записью. Это был голос Стефании – надломленный, с характерным придыханием, которым она читала свои стихи на конкурсах, но говорила она далеко не рифмами.

«…я видела, как Соня в раздевалке ест вату. Обычную медицинскую вату, смоченную в апельсиновом соке. Она думает, что никто не замечает, как она уходит в туалет после каждого чаепития. Соня, ты же знаешь, что твои кости уже прозрачные? Ты не балерина, ты живой скелет. Глебовна сказала, что если ты еще раз упадешь в обморок на репетиции, тебя отправят в клинику для душевнобольных. И я помогу ей оформить документы…»

Лика украдкой взглянула на Соню. Та сидела, вытянувшись в струну, ее лицо побелело так, что стали видны синие вены на висках. На табло цифры под именем «СОНЯ» начали бешено вращаться. 108… 112… 115…

– Соня, дыши, – беззвучно, одними губами прошептала Лика.

Но голос не давал передышки, и теперь в наушниках зазвучал шепот Кати-художницы.

«Стефания не пишет свои стихи. Она ворует их с закрытых форумов для депрессивных подростков. Тот стих про "стеклянный пульс", за который она получила премию? Его написала девочка из Саратова, которая умерла от рака два года назад. Стефа просто подбирает чужую кровь и выдает ее за свою…»

Стефания вскрикнула. Звук был приглушен наушниками, но все увидели, как она дернулась на стуле. СТЕФАНИЯ: 118… 121…

ВСПЫШКА.

Зажим на ухе Стефании на мгновение ярко полыхнул синим. Девушку выгнуло, она содрогнулась от мощного разряда тока и свалилась со стула на паркет. Она не кричала, только хрипела, судорожно хватая ртом воздух.

– Стефания, дисквалификация, – бесстрастно объявил голос. – Первая жертва плагиата. Продолжаем.

Разлившаяся по залу тишина показалась липкой. Соня, сидевшая рядом со Стешей, вжалась в спинку стула так сильно, что ее тонкие лопатки, казалось, сейчас проткнут ее розовую разогревку. Она зажала рот ладонями в попытке задавить крик, но сквозь пальцы все равно вырвался тонкий, скулящий всхлип отчаяния.

– У нее.. кхм, у нее пена. – Майя механически поправила очки, не вставая с места. Ее голос был пугающе ровным, почти профессорским. – Судя по сокращениям мышц, это не просто разряд, это перегрузка. Если не повернуть ее на бок, она захлебнется от собственной слюны где-то через две минуты.

Майя посмотрела на Лику, потом на камеру под потолком, но в итоге даже не двинулась. Математический расчет был прост: помощь дисквалифицированной – это нарушение протокола.

Эля, до этого момента сохранявшая остатки светского лоска, вдруг мелко затряслась. Ее идеально выщипанные, тонкие брови поползли вверх. – Сделайте что-нибудь! Вы что, овцы? Лика! – она сорвалась на визг, но так и не решилась сойти со своего стула, боясь, что ее провод тоже «оживет». – У нее же платье все в грязи… она же… Господи, да ее трясет, как собаку!

Лика почувствовала, как по спине струится ледяной пот. Она посмотрела на Кристину. Та сидела совершенно неподвижно, ее пульс замер на отметке 72. Она наслаждалась. Она смотрела на Стефанию так, словно та была разбитой тарелкой, которую не жалко. На губах Кристины медленно проступала сытая, ленивая усмешка – та самая, с которой она обычно смотрела на первокурсниц в коридоре.

– Чего вылупились? – Кристина наконец подала голос, он отозвался хриплым, сухим эхом, будто в горле сломался сучок. – Она сама украла те строчки. Сама нацепила зажим. Хотела Гран-при за «лучшую лирику»? Получай, Стеш. Добро пожаловать в реальный мир.

Яна, не отрывая взгляда от видоискателя камеры, которую она чудом пронесла в зал, сделала несколько быстрых снимков. Вспышка на мгновение выхватила из темноты искаженное лицо Стефании на полу. – Какой кадр… – прошептала Яна. – Это же чистый Кандинский. Лика, посмотри на свет!

Лику замутило. Этот зал превращал их в монстров быстрее, чем ток убивал Стешу. В голове набатом била одна мысль: «Надо подойти, надо перевернуть ее, ей же нечем дышать». Лика дернулась было вперед, но черные провода, свисающие с потолка, качнулись, напоминая о невидимой границе. Ее волновала только Стеша, обмякшая, нелепая в своем задравшемся невзрачном свиторочке, связанном кем-то из родни, и то, как остановить этот хрип, разрывающий тишину и душу. Лике хотелось закричать, потребовать врача, сорвать зажимы, но страх пригвоздил ее к месту, превращая в такого же пассивного зрителя, как Яна с ее камерой.

– А теперь, – голос стал тише, – поговорим о нашей отличнице. Лика, ты ведь всегда хотела знать, что на самом деле думает о тебе твоя "душка"?

Лика зажмурилась так, что в глазах поплыли круги. Она поняла: сейчас Кристина уничтожит ее. Публично. До основания. И самое страшное – Стеша все еще лежала на полу, и никто, включая Лику, так и не сделал к ней ни шага.

Из наушников полился голос Кристины, ленивый и тягучий: «Лика? Она как скрипка из фанеры. Снаружи лак, а внутри – пустота. Она ворует деньги из сумки Глебовны не ради еды. Она покупает на них таблетки-стимуляторы. Те самые, от которых зрачки как блюдца, а смычок летает сам собой. Наша святая Лика – обычная тортовщица на допинге. Без своих таблеток она не сыграет даже "Кузнечика"…»

ЛИКА: 105… 110…

Сердце Лики билось в самое горло. Это была ложь. Почти ложь. Она брала таблетки, но это были просто успокоительные, чтобы руки не дрожали! Но как это доказать?

Она открыла глаза и встретилась взглядом с Кристиной. Виолончелистка улыбалась. Медленно, не сводя глаз с Лики, Кристина протянула руку к своей виолончели и соскребла ту самую розовую жвачку, которую прилепила раньше. Она снова отправила ее в рот и начала методично жевать.

ЛИКА: 115… 119…

В этот момент Лика поняла: если она сейчас не переключит внимание, она сгорит. Она посмотрела на табло Кристины. 72. Это было невозможно. Человек не может быть настолько спокойным, когда вокруг умирают те, с кем ты провел за одной партой не один год жизни.

Боковым зрением Лика уловила движение на полу. Стеша, выдав еще один рваный, хриплый звук, конвульсивно дернула плечом и сама перевалилась набок. Лицо ее оставалось мертвенно-бледным, но грудная клетка начала подниматься выше и ровнее. Она не задохнется. По крайней мере, не сейчас. Тяжелый ком в горле Лики чуть разошелся, освобождая место для кислорода, и именно в эту секунду ясность вернулась к ней с ледяной отчетливостью.

И тут Лика заметила. У Кристины под наушниками, на сгибе шеи, у плеча, виднелся тонкий, едва заметный пластырь. Такой же, какой Соня клеила на мозоли. Но Кристина не танцевала.

Лика вспомнила урок биологии. Блокаторы. Если прижать артерию или ввести определенный препарат, пульс можно замедлить искусственно. Такое нередко проворачивали на фестивалях. Кристина с самого начала знала правила. Она подготовилась.

Лика сделала глубокий вдох. Она не будет бороться со своим страхом. Она будет бороться с Кристиной.

– Кристина жульничает! – закричала Лика, срывая наушники, наплевав на правила. – У нее пластырь! Она с блокатором! Посмотрите на ее шею!

Голос замолчал. В зале повисла такая тяжелая тишина, в которой разрастался гул лампы и напряженный писк в ушах. Кристина перестала жевать. Ее глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.

– Проверка фактов, – произнес голос через долгую паузу. – Кристина, снимите пластырь.

Кристина не шелохнулась. Она продолжала сидеть, закинув ногу на ногу, и только желвак на ее бледной щеке дернулся, выдавая ярость. Остальные девочки – Соня, Эля, Яна, Майя, Катя и Таня – замерли, боясь даже вдохнуть. На табло цифры пульса у всех, кроме Стефании, поползли вверх, окрашивая зал тревожным красным мерцанием.

– Я сказала: сними это, – повторила Лика, делая шаг к ней. Собственный голос казался ей чужим, сорванным.

– А то что? – Кристина медленно, с вызовом, подняла подбородок. – Ударишь меня смычком? Давай, Лика. Прояви свою истинную природу. Покажи им всем, какая ты на самом деле.

– Кристина, у вас пять секунд, – голос из динамиков стал холодным, как лед. – В случае отказа – дисквалификация. Пять. Четыре…

Кристина резко, с остервенением, рванула пластырь. Вместе с липкой лентой на кожу выплеснулась капля крови. Под пластырем, прямо над сонной артерией, в кожу был вшит крошечный, размером с рисовое зерно, пластиковый порт. Вокруг него кожа была воспаленной и синюшной.

– Обнаружено внешнее вмешательство в биоритмы, – бесстрастно констатировал голос. – Использование бета-блокаторов через подкожный катетер. Это делает ваш текущий результат недействительным.

По залу пронесся коллективный выдох. Эля прикрыла рот ладонью, а Майя мгновенно поправила очки, напрягаясь: – Значит, средний балл группы падает. Мы не проходим порог тишины.

– Из-за нее нас всех сейчас поджарят! – взвизгнула Эля, указывая на Кристину. – Лика, сделай что-нибудь!

Кристина вдруг сухо рассмеялась. Она встала, и ее наушники-лопухи с глухим стуком упали на паркет. – Вы думали, я пришла сюда играть в честность? – она обвела их презрительным взглядом. – В этой школе нас учили только одному: побеждает тот, у кого лучше экипировка.

Она посмотрела на Лику. В ее взгляде не было страха разоблачения. Только чистая, концентрированная ненависть. – Лика, ты ведь так гордишься своей «душкой». А хочешь правду? Этот порт мне поставила сама Глебовна два года назад, перед Женевой. Она знала, что я не выдержу финал без допинга. Она сама держала мне голову, пока хирург резал кожу. Вся ваша «элитарность» – это просто удачно подобранная доза.