Отчетный концерт

В этот момент Стефания на полу издала долгий, мучительный стон. Она приходила в себя после первого удара, и ее пульс на табло начал судорожно скакать. 130… 145… 155…

– Критическое состояние участницы Стефании, – объявил голос. – Система требует немедленного сброса напряжения. Кристина, ваше наказание за жульничество: вы должны стать "заземлением". Либо вы добровольно принимаете на себя остаточный заряд системы, либо Стефания получит повторный разряд. У вас 20 секунд.

Кристина замерла. Ее наглость на мгновение дала трещину. Она посмотрела на Стефанию, которая в забытьи скребла ногтями лакированный пол.

– Лика… – прошептала Соня, балерина, вцепившись в руку Лики. – Она же умрет. Стеша не выдержит второго раза.

– Ну что, снежинка? – Кристина снова взяла себя в руки, хотя ее голос дрогнул. – Твой выход. Будешь смотреть, как поэтесса превращается в уголек, или попробуешь меня заставить?

Лика посмотрела на табло. Таймер под именем «СТЕФАНИЯ» мигал алым: 15… 14… 13…

Лика перевела взгляд с пульсации цифр на Кристину. Та стояла, прислонившись к своей виолончели, и в этом жесте было столько же высокомерия, сколько и скрытого страха. Кристина знала: голос не шутит, но она также знала, что Лика – «правильная». А правильные люди всегда выбирают спасение ближнего.

– Слышала? Десять секунд, – Кристина медленно облизнула губы, показушно вытащила изо рта жвачку и, не сводя глаз с Лики, прилепила ее «на место» . – Ладно, я могу нажать на порт и сбросить ток. У меня есть ручной запуск, Стеша не сгорит. Но мне скучно делать это просто так.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом абсолютной власти.

– Ты ведь так дорожишь своей «итальянкой»? – Кристина кивнула на скрипку в репетиционной, знала, что утро староста проводила не за бумагами, а в потугах выдавить из себя хоть что-то похожее на чистый звук. – Давай проверим, что тебе дороже – жизнь подруги или кусок дерева. Сломай смычок, Лика. Прямо сейчас. Об край стула. Одно движение – и я жму на кнопку.

– Ты не посмеешь… – голос Лики дрогнул. Смычок был ее частью, ее единственным шансом на будущее вне этих стен.

– Семь секунд, – бесстрастно отчеканил голос.

– Лика, пожалуйста! – взмолилась Эля, вцепившись в свои светлые локоны. – Сломай ты его, мой отец купит тебе десять таких! Она же сейчас умрет!

Лика посмотрела на торчащий смычок. Тонкое дерево из фернамбука, идеальный баланс – инструмент, который был продолжением ее правой руки последние пять лет. С ним она выигрывала конкурсы, с ним она пряталась от мира.

– Пять.

Пара шагов и пальцы сжались на хрупкой тросточке. Стефания на полу издала захлебывающийся звук. Кристина положила палец на блок управления на своем стуле и замерла, выжидая. Ее лицо превратилось в маску холодного любопытства. Она хотела не просто спастись, она хотела уничтожить Лику как музыканта.

– Три.

Лика почувствовала, как по ладоням течет ледяной пот. Она посмотрела на Кристину, на ее мерзкую розовую жвачку, прилепленную к лакированному боку виолончели, на табло, где цифры Майи все еще замерли на отметке 68. Ей хватило доли секунды, чтобы оказаться снова в центре, сжимая смычок, как ракетку. Иногда нужно быть готовым сломать себя, вместо того чтобы ждать, пока тебя сломает кто-то другой.

– Две.

Лика дернулась. Но она не ударила смычком о стул. Вместо этого она рванулась к Кристине и, прежде чем та успела отпрянуть, с силой вцепилась зубами в ее плечо – прямо в то место, где под кожей скрывался пластиковый порт.

– Сука! – взвыла Кристина, пытаясь оттолкнуть Лику.

ЛИКА: 125… 130… 140… КРИСТИНА: 110… 125… 150…

Раздался двойной треск разряда. Но ток пошел не в Стефанию. Система, настроенная на биоритмы и зафиксировавшая физический контакт двух «узлов», сошла с ума от резкого скачка пульса обоих лидеров. Синяя вспышка окутала Лику и Кристину одновременно.

Зал наполнился едким запахом озона и жженой пластмассы. Лику отбросило назад, и она сильно ударилась лопатками о край сцены. В ушах стоял невыносимый, ровный гул, сквозь который пробивались лишь обрывки реальности.

Она не сразу поняла, что лежит на паркете. Мир сузился до куска потолка, по которому плясали красные блики от табло. Каждый вдох давался с трудом, грудную клетку словно сдавили железным обручем. Во рту стоял отчетливый привкус железа – то ли ее собственная кровь, то ли Кристины.

Лика попыталась разжать челюсть, но мышцы лица онемели. Краем глаза она видела Кристину – та скорчилась на чехле виолончели, откидывая голову до предела назад. Ее била мелкая, ритмичная дрожь, а по щекам, размазывая черную тушь, кажется, текли стыдливые слезы.

– Критическая ошибка системы, – голос сверху теперь звучал с какими-то помехами, словно разряд Лики повредил что-то внутри здания. – Физический контакт запрещен. Но… результат достигнут. Стефания выведена из-под удара. Первый акт окончен.

Свет в зале моргнул и окончательно погас. Помещение погрузилось в густой, «пыльный» сумрак, прорезаемый лишь алым свечением экрана.

– Эй… вы там живы? – тихий, надтреснутый голос Эли донесся откуда-то справа.

Лика пошевелила пальцами правой руки. Сначала она почувствовала холодный пол, а затем – гладкое дерево. Смычок. Она не выпустила его даже во время удара. Она медленно подтянула руку к лицу и увидела, что инструмент цел.

– Лика, дыши, – над ней склонилась Таня. Тяжелые, пахнущие глиной и какой-то ладони скульптора легли ей на плечи. – Тише, тише. Не вставай резко.

– Стеша… – прохрипела Лика, с трудом проталкивая слова через онемевшее горло.

– Дышит. Вроде в сознании, – Таня помогла Лике сесть.

Стефания лежала в паре метров от них. Ее наушники валялись рядом, из них все еще доносилось тихое, едва слышное шипение. Поэтесса смотрела в пустоту расширенными зрачками, ее губы беззвучно шевелились, словно она пыталась подобрать рифму к произошедшему кошмару, но слова не складывались.

В этот момент под потолком что-то щелкнуло, и из вентиляционных решеток начал вырываться белый, едва заметный пар. Он медленно оседал на ряды кресел и брошенные инструменты.

– Покиньте Актовый зал, – голос вернул свою ледяную четкость. – Через пять минут в коридорах включится система дезинфекции. Ваша следующая станция – Столовая. Стефанию заберите с собой. Она еще может быть полезна.

Лика почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. «Полезна». Они были для этого голоса просто инвентарем, расходным материалом, как старые струны.

– Вставай, – Таня подхватила Лику под локоть, буквально вытягивая ее с пола.

Лика покачнулась, ноги были ватными, но она упрямо сжала смычок. В нескольких шагах от них Кристина тоже начала подниматься. Она больше не улыбалась. Она смотрела на Лику взглядом, в котором сквозь ненависть проступило что-то новое – животное признание силы. Теперь они обе были «грязными» игроками.

– Берите Стешу, – Лика обернулась к Соне и Кате, которые сидели, вжавшись в стулья. – Быстро! Соня, за ноги, Катя – под спину.

Они двигались медленно, как в кошмарном сне. Яна шла последней, ее камера беззвучно покачивалась на груди. Никто не решился заговорить. Тишина Актового зала теперь казалась более зловещей, чем крики.

Когда они вышли в темный коридор, Лика в последний раз оглянулась на дверь. Там, на полу, остались брошенные «лопухи» и клочок Кристининого пластыря – единственные следы их прежней жизни, которая закончилась тридцать минут назад.

– В столовую, – повторила Лика, и эхо ее шагов вниз по лестнице прозвучало как начало похоронного марша.

Глава 3. Тайная вечеря

Столовая гимназии была рассадником сплетен, комплексов и тошнотворной еды. Только когда приезжала комиссия, тут готовили что-то съедобное, не похожее на помои, которые называли «сбалансированным питанием». Запах, который чувствовался еще на подходе к двустворчатой двери, сейчас, в пустых школьных стенах, царил в каждом углу первого этажа. Это был тяжелый перегар общепита: смесь старого прогорклого жира, сырого мяса, переваренной капусты и едкого аммиака. Так пахли половые тряпки, которые по полгода не просушивают в темных каморках. Недалеко от входа под низко свисающей противно гудящей лампой стоял длинный стол. На нем – девять тарелок, накрытых серебряными колпаками-клошами.

– Господи, чем тут несет? – Эля брезгливо прикрыла нос рукавом своей дорогой кофты. – Как в привокзальной чебуречной.

– Хуже, – Таня, привыкшая к запахам сырой глины и гипса, принюхалась. – Так пахнет в мясном цеху, когда холодильники отключают.

Стефанию усадили на крайний стул. Она была похожа на тряпичную куклу: голова свешена набок, изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. В тусклом свете лампы ее лицо казалось зеленоватым. Остальные девочки рассаживались медленно, озираясь на собственные тени, гуляющие по углам огромного зала.

– Приятного аппетита, элита, – голос раздался внезапно, заставив Соню вздрогнуть и несмело ухватиться за спинку стула. – Вы привыкли, что вам подают успех на золотом блюде. Но успех имеет вкус. И сегодня это вкус вашего прошлого.

Кристина, сидевшая напротив Лики, медленно протянула руку к своему клошу. Ее пальцы в запекшейся крови мелко дрожали, будто пытались отчеканить морзянкой короткое, никем не замеченное SOS.

– Черт с ним, – выдохнула она и резко сорвала крышку.

По столу пополз тяжелый, приторный дух. На тарелке Кристины лежал огромный, граммов на пятьсот, кусок сырой печени. Он был темный, почти черный, в лужице мутной сукровицы.

– Откройте все, – скомандовал голос.

Раздался нестройный скрежет металла. Девять тарелок. Девять порций сырой плоти. У Сони на тарелке лежал крошечный, почти прозрачный обрубок, размером с фалангу пальца. У Эли – жилистый кусок с белесыми прожилками жира.

– Это ваш «Вес греха», – голос стал вкрадчивым, почти интимным. – Лика, ты ведь знаешь, почему у тебя порция больше, чем у Сони? Потому что твоя ложь Глебовне весит ровно триста граммов. Столько стоит твой диплом, купленный за молчание о том, что происходило в кабинете директора после уроков, когда ты докладывала о проступках каждой ученицы под запись.

Лика почувствовала, как к горлу подкатила горячая тошнота. Она посмотрела на свой кусок – скользкий, блестящий, он казался живым.

– Ты врешь… – прошептала она.

Она не подняла глаз на камеру, словно боясь встретиться взглядом с тем, кто знал ее насквозь. Вместо этого ее рука машинально дернулась к шее, и Лика с силой сжала в кулаке дешевый серебряный крестик. Тонкие края металла больно впились в ладонь, но эта физическая боль была единственным, что удерживало ее от того, чтобы не сползти под стол прямо сейчас.

– Правило простое, – голос проигнорировал ее. – Вы не выйдете отсюда, пока тарелки не будут пустыми. Но предупреждаю: в одну из порций добавлен сильный аллерген. Анафилактический шок наступит через шестьдесят секунд после первого проглатывания. Одна из вас умрет, чтобы остальные могли насытиться своей правдой.

Эля посмотрела на свой кусок. Ее затрясло.

– Я не буду это жрать! Это помои! Это… это противно! – она сорвалась на визг, ее идеальный макияж поплыл от слез. – Майя, скажи ему! Сделай что-нибудь!

Майя, которая все это время пристально рассматривала куски мяса, вдруг поправила очки и наклонилась к тарелке Эли. – Видишь эти белые вкрапления? – тихо спросила она. – Это не жир. Это личинки… или яйца паразитов.

Элю вырвало прямо на скатерть, рядом с тарелкой. Звук был хлюпающим и унизительным.

– У вас десять минут, – напомнил голос. – Или я включу систему орошения. Но вместо дезинфектора будет распыляться щелочь. Решайте, кто из вас самая голодная.

Кристина вдруг взяла вилку. Рука ее больше не дрожала. Она посмотрела на Лику с какой-то безумной, изломанной улыбкой. – Знаешь, Лик… А я ведь реально голодная. Столько нервов потратила, пока ты меня кусала.

Она отрезала огромный кусок и, не жуя, затолкнула его в рот. Кровь брызнула ей на подбородок, стекая на белый воротничок блузки. Лика смотрела на это, и ей казалось, что она смотрит кадры из дешевого хоррора, который крутят в пустом кинотеатре.

– Ну? – прошамкала Кристина, проглатывая мясо. – Чего сидим? Кого ждем? Смерти? Она уже здесь.

Майя пристально изучала порции. Ее взгляд скользил от искромсанной разбухшей печени на тарелке Кристины к крошечному «обрубку» у Сони.

– Это логика распределения рисков, – подала голос Майя. Ее тон был таким будничным, что в этом затхлом зале он пугал сильнее крика. – Если это «Вес греха», то система хочет, чтобы самая «чистая» из нас пострадала с наибольшей вероятностью. У Сони аллергия на арахис и белок ореха. В этот кусок можно ввести концентрат так, что визуально он не изменится.

Лицо Кристины скрывалось отвращением, она продолжала жевать, пока ее челюсть не сжалась так, что послышался хруст.

– Ты можешь хоть на секунду заткнуть свой гребаный процессор? – процедила Кристина, небрежно размазывая багровые липкие капли вдоль подбородка. – Твои вероятности сейчас значат меньше, чем это дерьмо на тарелке. Вместо того чтобы высчитывать концентраты и строить теории, лучше бы просто начала жрать свою порцию требухи. Меньше думай, Майя, – больше глотай.

Кристина демонстративно ткнула вилкой в свой кусок, разрывая пористый кусок гладкой печени с такой яростью, будто это была плоть самой Майи.

Майя даже не повернула головы. Она никак не отреагировала на выпад: ни вздрогнула от резкого звука вилки, ни изменилась в лице от оскорбления. Ее игнорирование было абсолютным, почти физически ощутимым, словно Кристина была не человеком, а помехой в радиоэфире, шипением белого шума, который не заслуживает внимания.

Соня побелела. Ее мелко трясло от вида «фаланги пальца» на тарелке. – Нет… я не могу. Я же умру сразу. Лика, Майя, пожалуйста…

– Жри, мелкая, – проглотив очередной склизкий кусок, Кристина вытерла рот ладонью, оставляя на щеке розовый след. – Если ты не съешь, через семь минут нас всех растворит щелочью. Твоя жизнь против восьми. Тут не надо быть математиком, Соня.

Лика хотела возразить, но слова застряли в горле. В столовой стало невыносимо душно. Под потолком что-то щелкнуло, и из форсунок упали первые мутные капли. Ткань мгновенно зашипела, прогорая черными дырами.

Соня, всхлипывая и давясь слезами, взяла свой кусок. Она смотрела на девочек с такой мольбой, что Лике захотелось выколоть себе глаза. Балерина, пересилив себя, засунула мясо в рот и с трудом проглотила. Все замерли. Она посмотрела на Лику взглядом приговоренного к казни, который ищет в толпе хоть одно знакомое лицо.

– Лика, прости… – прошептала Соня. – Я так хотела… в Париж…

Десять секунд. Двадцать. Минута. Соня дышала. Часто, мелко, но дышала. Анафилаксии не было.

– Значит, голос не так предсказуем, – Майя разочарованно поправила очки. – Эксперимент продолжается.

Остальные начали есть. Это было отвратительное зрелище: элита гимназии, будущие звезды мировой сцены, сидели в спертой столовской вони и рвали зубами сырую плоть, боясь поднять глаза друг на друга. Только Эля сидела неподвижно. Ее тарелка была почти полной.

– Две минуты до активации системы, – напомнил голос.

– Жри, сука! – взвизгнула Таня, чей подбородок был измазан в сукровице. – Из-за тебя я не сдохну!

Эля зашлась в истерике. Ее безупречный фасад рухнул, обнажив нечто жалкое. – Вы все… вы все уродины! Жалкие, бездарные клуши! – закричала она, вскакивая со стула и опрокидывая его. – Посмотрите на себя! Кристина – безжалостный мясник! Лика – трусливая овца! Вы сидите и жрете падаль, как гиены! Я – голос этой страны, я не опущусь до этого!

Она задрала голову вверх, ища объектив камеры, и ее лицо перекосило судорогой бешеной, безвыходной самоуверенности.

– Слышишь ты, за микрофоном! Ты хоть знаешь, кто мой отец? Он тебя из-под земли достанет! Один его звонок – и эту богадельню сравняют с землей, а тебя скормят свиньям! Я не буду это жрать! Понятно?! Мой отец тебя уничтожит!

Над головами загудели насосы. Звук был нарастающим, как рев приближающегося поезда. Воздух наполнился химическим запахом, от которого запершило в горле. Лика увидела, как первая струя щелочи ударила в дальний угол зала, мгновенно превращая старые обои в склизкую кашу.

– Пять. Четыре… – голос был абсолютно бесстрастен, угрозы Эли канули в него, как камни в бездну.

Эля посмотрела на дымящуюся скатерть, на Кристину, которая продолжала методично жевать, глядя на нее в упор, и на свой кусок мяса. Весь ее «статус» и папины связи растворились в запахе аммиака. Страх смерти оказался сильнее гордыни. С диким, животным воплем она схватила мясо руками, запихнула его в рот целиком и начала неистово жевать, давясь и размазывая сукровицу по щекам.

– Один. Орошение отложено. Все условия выполнены.

Эля замерла. Она победно посмотрела на Кристину, пытаясь проглотить огромный ком, ее глаза лихорадочно блестели – она была уверена, что снова всех победила. Но вдруг ее лицо начало меняться. Кожа вокруг рта мгновенно стала багровой, а затем начала раздуваться. Она схватилась за горло, пытаясь вытолкнуть из себя кусок, но мышцы гортани уже сковал мертвый спазм.

– Ошибка, – тихо сказала Майя, глядя на часы. – Аллерген был в самом жилистом куске. Белок, имитирующий структуру личинок. Эля была последней ставкой голоса.

Эля повалилась на паркет, прямо в лужу собственной рвоты и сукровицы. Она не могла кричать, горло раздуло так быстро, что оно превратилось в тугой, пульсирующий узел. Она только хрипела, судорожно выгибая спину, как выброшенная на берег рыба. Ее пальцы, еще утром порхавшие над клавишами, то впивались в щели старого паркета, ломая ногти в кровь, то раздирали до крови шею.

Соня взвизгнула и шарахнулась к стене, закрывая рот ладонями. Ее вытаращенные глаза были полны безумного, детского неверия. Она смотрела на Элю и качала головой, беззвучно шепча: «Нет, это же игра, это просто глупый розыгрыш, сейчас она встанет». Таня, чье лицо было серо-зеленым от съеденного мяса, медленно попятилась, едва не сбив Майю. В ее взгляде не было жалости, только дикое, первобытное презрение к той, что оказалась слабее и «грязнее».

– Она реально умирает… – пробормотала Яна, не опуская камеру. Руки ее дрожали, но объектив продолжал жадно ловить каждый конвульсивный изгиб тела Эли. – Вы видите? Это не спецэффекты. У нее реально синеет лицо.

– Это… это за правду? – Лика сделала шаг вперед, ее ладонь сама собой потянулась к Эле, но Майя железной хваткой вцепилась ей в плечо.

– Не смей. Ты ей не поможешь, только сама подставишься под остатки щелочи, – Майя смотрела на Элю как на испорченный лабораторный образец. В ее глазах Лика прочла страшный приговор: Эля больше не человек, она – доказанная гипотеза.

Кристина прошла мимо бьющейся в конвульсиях Эли. Она даже не замедлила шаг, просто равнодушно переступила через ее руку, едва не задев пальцы носком тяжелого ботинка.

– Пойдемте, – бросила Кристина, и ее голос в гулком зале прозвучал как удар хлыста. – Одной конкуренткой меньше. В этой игре выживают только те, кто умеет вовремя заткнуться. Хватит смотреть, концерт окончен.

Лика обернулась в последний раз, когда двери уже начали медленно со скрежетом закрываться. Эля затихала. Ее роскошное лицо, которое должно было блистать в свете софитов лучших концертных залов и стадионов, превратилось в раздутую синюю маску. Из глаз текли слезы, прокладывая чистые дорожки сквозь грязь и рвоту на полу. Золотая девочка, голос страны, лежала в кислой луже, а над ней все так же противно и ровно гудела лампа, которой было абсолютно все равно, кто под ней умирает.

Глава 4. Золотая клетка

Эля появилась в гимназии в середине десятого класса, как кричащая реклама казино, выскочившая в середине нудного кино на пиратском сайте. Идеальные зубы, «умные» часы на тонком запястье и аромат, который Лика возненавидела с первой секунды: тяжелый, приторный, пахнущий вишней и заграничным лоском.

Ее невзлюбили сразу, всем скопом, словно коллективный иммунитет лощеной лишь на показах гимназии выставил кордон против инородного тела. Она была «слишком»: слишком дружелюбной, слишком беззаботной, слишком счастливой. В мире, где успех выцарапывали когтями, Эля получила его по праву рождения. Ее папаша, Аркадий Борисович, не просто отстегивал за дочкино просвещение. Он был «благодетелем», мифическим атлантом, на чьих плечах держался свежий пластик и линолеум Актового зала. Глебовна на каждом сборище совала этот ремонт всем под нос, как причастие, и сладко, по-змеиному щурилась на Элю, будто та была не десятиклассницей, а живой иконой привалившего школе счастья.

Как старосте Лике не повезло столкнуться с ней в первый же день. Сроки по отчету о посещаемости горели синим пламенем, а тут еще на шею мертвым грузом повесили новенькую – эту самую Элю. Таскаться с ней по жилблоку совсем не хотелось, база глючила, а Глебовна обещала «снять шкуру» и лишить повышенной стипендии – единственного, на что Лика могла покупать себе новые колготки вместо тех, что уже трижды зашивала по шву. Учебное крыло давно опустело, а от напряжения и голода у Лики перед глазами плыли красные пятна.

– Боже, ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок прямо на эту клавиатуру. – Эля подошла сзади, обдав Лику запахом вишневого ликера и новой кожи.

Ей не нужно было спрашивать разрешения. Эля просто положила свои холеные руки на плечи Лики. В мониторе тут же отразился блеск нюдового шеллака на ногтях, о котором только начинали писать в модном глянце.

– Дай сюда. – Эля мягко, но властно отодвинула Лику.

Она вытащила из сумки Prada тонкий, ослепительно сияющий iPad – в гимназии такой не все даже на картинках видели. А на фоне допотопного, хрипящего ноутбука Лики, который грелся так, что обжигал колени, этот гаджет казался магическим зеркалом. Эля привычным жестом скользнула пальцем по экрану, открывая «программку».

– Папа поставил мне софт, который сам все подтягивает через сервер. Это облачное управление, Лик. Его в нашей дыре еще лет десять не увидят.

Лика стояла рядом, чувствуя себя неуклюжей и «дешевой» в своей застиранной блузке с желтоватым пятном у ворота, пока Эля, почти не глядя на экран, в несколько касаний сводила таблицы, на которые у нее ушла бы вся ночь.

Она смотрела, как новенькая легко расправляется с цифрами, поправляя золотой браслетик с шармами из Женевы, куда на гастроли мечтали попасть почти все местные, – метку мира, где не зашивают колготки. Эля была в этой школе лишь транзитом, ее мысли уже давно пересекали небо над Атлантикой, стремясь в Штаты, в какой-нибудь залитый солнцем колледж, подальше от этой серости и жженого пластика.

– Отдохни. Тебе нужно выпить нормального кофе, а не этот растворимый мусор из автомата. – Эля поставила перед ней термос из розового золота. – Пей. Это кона-кофе с Гавайев. Папе присылают лично.

Лика сделала глоток, вкус был таким глубоким, плотным и дорогим, что ей стало физически тошно от осознания пропасти между ними. Зачем Эля помогла ей? Ради чего? Тут ничего не делают «просто так», даже если это дается так легко, между делом, просто нажатием кнопки новомодного гаджета, стоившего как годовая зарплата Ликиной мамы.

Эля собирала вещи, и, точно невзначай, так же между делом, она обернулась и добавила, поправляя Лике воротничок:

– И купи себе нормальный дезодорант, дорогая. В нашем деле запах пота – это признак профнепригодности. Папа говорит, что успех пахнет только чистотой.

Она не хотела обидеть. Она просто искренне верила, что дает ценную инструкцию по эксплуатации жизни. И эта ее снисходительность жгла Лику сильнее, чем если бы Эля открыто над ней посмеялась. Лика тогда до боли сжала свой серебряный крестик, чувствуя, как внутри закипает темная, липкая зависть, которую она потом неделями пыталась вытравить из себя молитвами в пустом репетиционном зале.

Но по-настоящему страшно стало во время подготовки к окружному фестивалю. Стефания написала сложнейшую хоровую партитуру на латыни, а Майя – методичная, сухая, как логарифмическая линейка, – готовила партию солистки три года. Она высчитывала каждый вдох, она тренировала связки так, будто это был олимпийский заплыв. Это был ее шанс выйти из тени математических формул и доказать, что она тоже умеет чувствовать.

За неделю до выступления Аркадий Борисович заглянул на репетицию. Через час Глебовна вызвала Майю в кабинет. – Майечка, у тебя прекрасный академический голос, но Элечке нужно… понимаешь, ей нужна сценическая разминка. Перед следующими гастролями в Женеву. Ты попоешь в бэк-вокале, или как там у вас называется, хорошо? Ты же у нас умница.

Майя стояла перед дубовым столом, глядя в одну точку. В голове крутился расчет: три года – это более тысячи дней репетиций. И все они только что были обнулены одним коротким разговором. То, что для Майи было пределом мечтаний, делом всей жизни и единственным шансом увидеть мир за пределами этого серого города, для Эли было «следующим». Обыденным. Очередным пунктом в плотном графике между шопингом и визитом к косметологу. Пока Майя грезила о гастролях как о спасении, Эля примеряла их как новое платье, которое наденет всего раз.