Птичка

Мама всегда готовила небольшие подарки для племянниц. В последний раз это было душистое мыло, аромат которого долго сохранялся на руках. Наташке оно очень понравилось, и я до сих пор помню её восторг.

В какой-то момент я осознала, что завидую своим благополучным сёстрам. Тёмная тень зависти заколебалась в моей душе, но ненадолго. Я не желала её культивировать, и она, вскоре улеглась в далёкий чуланчик. Хотя иногда всё же мелькала мысль: «Почему я родилась не у хохлушки и Валеры?» Однако затем я понимала, что люблю маму и не могла родиться у других родителей. С отцом, конечно, мне не повезло, но это было терпимо. Я успокаивалась. Но любви родителей мне явно не хватало, это точно.

Помню, как совсем в раннем детстве, к нам приехал дядя Валера, без своей семьи. С легкостью он играл со мной, сидя напротив и перебрасывая мяч – мне, а я ему. Ничего не значащая игра, но в памяти она осталась на всю жизнь. Никто из взрослых не уделял мне столько времени, кроме прабабушки Тани. А тут ещё дядька так расстарался.

Ещё я хранила в сердце волшебные сказки, которые мне читала мама. Она усаживалась на диван, а я, прижавшись к её плечу, заглядывала в книгу, пытаясь разглядеть картинки, хотя чаще всего их не было. Книга была толстой, наполненной мелкими, непонятными буквами, которые мне ещё не удавалось прочитать. Но в воображении я с лёгкостью создавала образы принцев и принцесс, что искали счастье. Одной из этих сказочных героинь, конечно, была я, представляя себя прекрасной, вызывающей восхищение не только у своего будущего жениха-царевича. А журналы «Мурзилка» и «Весёлые Картинки», которые мама выписывала по почте, очаровывали меня своим множеством картинок и малым количеством слов.

Игрушек, конечно, мне доставали, хоть и с трудом. В те времена обладание двумя куклами, размером с меня саму, казалось настоящей роскошью. Одна из них – блондинка – была привезена из Украины, а шатенка, стала подарком от тёти Ани из Нижнего Тагила. Среди моих сокровищ числились Чебурашка, Крокодил Гена, Олимпийский Мишка и пара пупсов, которые появились позже. Один из них мне подарила Наташка – это был крошечный пупс, дитя Барби. Помните, как были популярны эти куклы? На Барби завершилось наше детство, и с тем ушла пора беззаботных игр.

6.Ссора длинною в жизнь

Это был последний приезд украинцев. Я закончила девятый класс. Приехала Наташка со своими родителями. Ольга осталась в Запорожье, погружённая в подготовку к институту, ей не до разъездов было. Или, может быть, ей просто не хотелось ехать в нашу «дырищу». Ведь оставаться одной дома – это настоящий кайф…

Когда я увидела Наталю, я чуть не подавилась слюной. Передо мной стояла высокая и красивая девица – кровь с молоком. (Гости не были у нас два года.) О… Боже, а я-то худосочна и «бледная поганка» в общем! Сразу поняла, что не стоит выходить с сестрой никуда, каков будет контраст! Сейчас это кажется забавным, а тогда зависть просто заполнила меня. Я не хотела общаться: то убегала в школу (к счастью, были отработки в трудовом лагере), то уходила к маме, и не брала её с собой. Вела себя ужасно. А Наталю и не пыталась расспрашивать о причинах моего поведения. Может быть, ей тоже не хотелось общаться с такой замухрыщищей? Она быстро нашла подруг и стала гулять с ними, оставляя меня наедине с обидой, которую старалась скрыть. Я показывала полное безразличие, хотя в душе страдала. К тому же со своими новыми подругами она умудрилась сходить на дискотеку, на которой я не была ещё ни разу. Мне такие вольности со стороны деда и бабушки не позволялись вплоть до десятого класса, но о том речь позже.

Закончилась эта родственная эпопея тем, что все разругались в пух и прах… Конфликт, который мы скрывали, созревал в недрах душ и, наконец, словно вулкан, извергся, расплескивая брызги эмоций на всех вокруг. А стоило ли накапливать в себе гнев и недовольство? Разве не проще решать насущные проблемы мгновенно? Видимо, нет. Не зря мы обладаем даром речи, чтобы порой молчать. А когда эмоции берут верх, мы начинаем говорить, не зная, как остановить бессмысленный поток оскорблений… Это омерзительно. Как огонь, неугасимо разгорающийся из искры, ссоры пожирают душевное равновесие, превращая близость в раздор. Мы могли бы найти исцеление в откровенном диалоге, но вместо этого стена недовольства возвышается, оставляя лишь горькие воспоминания о том, что было. О, как бы мы желали вернуть время назад, изменить ход событий, научиться отпускать обиды и прощать…

Тот день был обыденным, летним; для украинцев – очередной день в гостях, для русских – очередной с гостями. Завтрак и обед протекали уже без острых обсуждений политики, но каждый всё равно оставался при своем мнении. Бабушка вновь горевала внутри себя, что её сын «продал» Россию. Это выражалось в том, что во время политических дебатов Валера выбирал сторону хохлушки или молчал, что болезненно задевало бабушку. Мне казалось, я ощущала всю горечь, скрытую в её душе. Но она сидела безмолвно, опершись подбородком на руку. Дед с удовольствием поглощал борщ. Валера ел неспешно, уже привыкший к калорийной украинской кухне, смакуя каждую ложку. Наташка тоже ела с аппетитом, ведь её прекрасному телу была необходима еда. А вот мне, худой, требовалось совсем немного… Это не всем нравилось, и на меня часто накидывались с упреками за недостаток пищи. Я не воспринимала критику и старалась незаметно покинуть стол, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Начало конца настало в обед, когда хохлушка, объявила, что они отправляются к друзьям стиркой белья заниматься. Поясняю: эти друзья, семья Смирновых – Соня и Валера. Валера, друг моего дядьки с самых ранних лет, прошел с ним все ступени жизни – от школьных до институтских будней, только жил в России и работал в военкомате. Несмотря на это друзья связь поддерживали, познакомили своих жён друг с другом и стали уже дружить семьями. Каждая встреча друзей происходила на малой родине, они брали отпуска в одно и тоже время и обязательно встречались.

Однако бабушка всегда представляла отпуск своего единственного сына иначе. Она хотела, чтобы её сын никуда не ходил, был рядом с ней, ведь за два года разлуки, стосковалась… Но почему, о почему, она не могла ему это просто сказать? «Валерий, милый, родной, я по тебе так соскучилась! Пожалуйста, не уходи никуда! Поговори с нами!» – эти слова, полные любви и надежды, должны были быть озвучены, но что удерживало её? Разве мог бы Валерий, отвергнуть материнские мольбы? Вряд ли… Но как же он не мог понять, остроты её страданий? А Валерий – сыночек любимый, мог бы быть проницательнее…

Стирка белья стала последней каплей молчания для несчастной бабушки. Она позволила им уйти, сохраняя молчание, не произнеся ни слова. Наташка, естественно, отправилась с родителями – зачем ей оставаться со мной? Я же игнорила сестру по полной программе, она, кстати, тоже не отставала… Бабушка молча пронаблюдала за семейством из окна и когда те скрылись из виду сделала итог: «И Наташка с ними ведь пошла!» (как будто Наташка должна была сделать иначе) Я поняла, что бабушка это расценивает, как предательство! И, конечно же винит хохлушку, именно ей могло прийти в голову подобное «святотатство»

– Это как пойти стирать бельё в люди, когда дома и машинка стиральная есть и баня?!– бушевала она и тут же себе и отвечала- Затопи! И стирай, сиди ты в этой бане сколько душе угодно, только не тащи Валерку никуда!

О, милая бабушка, неужели ты не понимаешь, что Валера отправился не к чужим людям, а к своим друзьям? Если они друзья, то в их дружбе совершенно естественно помогать друг другу, даже в стирке белья. Никто ни в чем не осудит. Друзьям приятно не только общаться, но и вместе осуществлять дела, и, все довольны.

– Михаил, ты погляди что делается! Пошли стирать! Что люди- то скажут?! -доставая и деда своими причитаниями. Михаил молчал, и непонятно было, что творится в его мыслях. Возможно, он думал, что в этом нет ничего страшного, но бабушке никогда бы не признался в этом. Напрасно он избегал сказать: «Лиза, дорогая, спокойно. Они не к чужим людям отправились, а к своим друзьям, всё будет в порядке. Если ты сама не расскажешь, сплетен не будет в посёлке». Он слушал бабушку, однако его мысли, возможно, блуждали где-то далеко.

А бабушка тем временем входила в раж, горячо объясняя, что не за тем сына рожала, воспитывала и учила его, чтобы всё происходило не согласно её планам и надеждам. В такие моменты мне нравилось выслушивать бабушку тираду, и в душе я соглашалась с ней – ведь, сама «конфликтовала» с Наташкой, считая виновной сестру… Бабушка вскоре пришла к выводу, что по возвращении даст знать семейству, что о них думает. Дед молчал, и было неясно, разделяет он мнение бабушки или нет, но запретить говорить о своих чувствах не выразил желания. Бабушка полагала, что всё делает правильно, и принялась ожидать свою «непутёвую» семью.

Семейка заставила себя долго ждать. Ужин миновал в тишине, где дед, бабушка и я, пребывая в своих раздумьях, без аппетита ели. И пища, поданная на стол, осталась практически нетронутой: бабушка лишь слегка поклевала свою любимую солёную капусту, а дед ограничился чашкой горячего чая. Глядя на бабушку, тоже поела капусту и хлеб с сочной луковицей – такой перекус до сих пор люблю.

Когда сумерки окутали дом, бабушка, неспокойная, ерзала у окна. Напрасно она ждала, посиделки со стиркой затянулись. Дед уже отправился спать, и я, наконец, легла в свою постель… Позже бабушка уснула, так и не дождавшись Валеру и его семью. Они, очевидно, пришли поздно ночью, тихонько улеглись спать, стараясь не разбудить никого.

Самое начало ссоры я упустила, но, судя по всему, всё произошло на кухне. Бабушка и дедушка вставали рано: дед, чтобы накормить поросёнка и куриц, бабушка – чтобы приготовить завтрак для всей семьи. Воскресными утрами она всегда пекла пироги, и какие же это были пироги! Ватрушки – о, мама дорогая! Ей не было равных в искусстве выпечки, и вся семья поглощала её творения за обе щеки, никогда не оставляя ни крошки на тарелках.

Не могу упомянуть ещё раз о морковных, грибных, капустных пирогах с зелёным луком и яйцами. И огромные сладкие ватрушки из сочной ягоды ирги, всегда подававшиеся со сметаной. О, слюнки текут! Как бабушка мастерски превращала простое тесто в пышные, румяные шедевры, выходившие из русской печи! Даже обыкновенный горячий чёрный хлеб источал ароматы, наполняя кухню и просачиваясь в комнаты, заставляя всех просыпаться и следовать за этим божественным зовом. Но, увы, это не предотвратило конфликт, а, возможно, лишь усугубило его – две хозяйки на кухне зачастую приводят к непредсказуемым последствиям!

Хохлушка проснулась и направилась помочь бабушке. На кухне разразилась стычка, о которой никто не знал и даже не слышал – что произнесла бабушка и какой был ответ хохлушки. Дедушка находился в хлеву, а Валера – в пологе. Свекровь и невестка, видимо, сказали друг другу много чего нелицеприятного, и хохлушка направилась к Валере, чтобы разбудить его и собрать вещи. Бабушка же, ничего не сказала деду.

Я помню, как гудела заведенная машина, и широко открытые ворота… Никто не прощался, но на лавке у дома стоял ящик с абрикосами. Бабушка, очевидно, положила их в машину, но, когда украинцы загружали свои вещи, они заметили ящик и отказались взять его с собой.

С тех пор никто не навещал, не писал, не звонил… Но с Натальей мы переписывались некоторое время. Точно не помню, кто из нас стал инициатором этих писем… У нас уже возникли первые влюблённости, и мы делились своими переживаниями. Наташка уже встречалась с противоположным полом, а для меня это было настоящей роскошью гулять с мальчиком. Я была стеснительной и закомплексованной старшеклассницей, во многом скованной собственными страхами. В то время как Наталья излучала уверенность и смелость, я тихо завидовала ей, мечтая о том, чтобы обладать таким же дерзким духом. Её открытость притягивала, в то время как я оставалась в тени, запутанная в собственных сомнениях. В каждом её письме я ощущала её силу, и это одновременно вдохновляло и пугало меня. Я понимала, что её мир был полон цвета и возможностей, тогда как мой оставался серым и ограниченным.

Дед и бабушка ушли из жизни, и на похороны не приехал никто с Украины. Поток писем с Наташкой тоже иссяк. Мы возобновили наше общение, когда обе уже стали замужними. Я отыскала её в Одноклассниках, через Смирновых. Мы начали обмениваться сообщениями, и из её строк я узнала, что её старшая сестра Ольга вышла замуж во второй раз. У неё двое детей: Никита от первого брака, который теперь скитается где-то по Европе – мой двоюродный племянник, которого я так и не видела, стало быть, он уже взрослый. Дочь Алина появилась в браке со вторым мужем. Они приехали жить в Россию, но, к сожалению, Ольга не вышла с нами на связь.

Когда я отправила ей запрос на добавление в друзья, который остался без ответа, я поняла, что меня не считают близкой родственницей. Эта мысль, хоть и была горька, принесла мне невольное облегчение. Уж очень обидно было, что никакой реакции не последовало: сомнения закрадывались – неужели я по-прежнему остаюсь лишь дрожащей замухрышкой, с которой не стоит даже разговаривать? Или, возможно, Ольга не желала выставлять себя в невыгодном свете? Судьба, обделив её блестящими возможностями, свела её к роли простой продавщицы, в то время как она мечтала о карьере юриста, ради которой пять долгих лет училась в престижном вузе. Мечты её остались мечтами, поэтому Ольге не хотелось ненужных вопросов и вообще ей не хотелось связываться с какой-то двоюродной сестрой…

Наташка живёт в Словении. Боже, как же я позавидовала ей в тот миг, когда узнала эту новость. Муж – богат, у него собственный автомобильный бизнес. Значит, она счастлива – такова была моя первая мысль. А что же у меня? Ой, у меня нищий русский. Почему? Это ведь несправедливо, думала я. Наташка скупо делилась подробностями о своей жизни в Европе, но я всё же выведала, что её муж старше, и у него была семья до неё. Они встретились в Киеве, куда он приезжал по делам, а почему Наташка оказалась в этом городе – не помню. Но факт в том, что они познакомились и не могли забыть друг друга. Она начала ездить к нему в Словению. Позже сестра, получив вид на жительство, вышла замуж за него. Теперь фамилия Наташки – Крайнц. У неё родилась дочь, точная копия Наташки, но с именем Александра; ей сейчас десять лет. Сестра охотно делилась фото дочери, но мужа ни разу не показала. Всё было под грифом секретности, и даже имя мужа для меня осталось загадкой. Наташка ни разу не пригласила меня в гости, и я тоже не охотно звала её, стыдясь своих скромных условий жизни. Так мы и переписывались, не часто, но поддерживали связь. Живы, здоровы, слава Богу.

Виноваты во всём русские, даже если не виноваты…

Прекратилось у нас всё общение с началом специальной военной операции на Украине. Вернее, оно прекратилось с её стороны: Наташка заблокировала меня во всех социальных сетях за то, что, я осмелилась и написала на её эмоциональное сообщение не то, что она ожидала. Помню, как её письмо в Вайбере всколыхнуло мои чувства. Наталю писала, что русские бомбят Запорожье – город, где живут её родители. На глазах матери Наталю, разлетелся соседний дом от взрыва. Хохлушка в истерике делилась этим с Наталю, даже не с ей (не знаю, почему они не могли общаться напрямую), а с Ольгой. Ольга потом перезвонила сестрёнке в Словению и рассказала, что их родители в полуобморочном состоянии наблюдают из окна своей квартиры, как один за другим рушатся соседние дома от бомбёжек. Бомбили, естественно, русские, бомбили… «Хамерсами»! Уму непостижимо от таких обвинений! Возмущённая таким «русским варварством» Наталю строчила сообщения по всему миру. И мне написала о том, какие негодяи русские солдаты, убивающие её стариков! На это я смолчать не смогла и написала ответ:

– Не следовало бы обливать грязью наших солдат! Сначала уточни, чьи это снаряды, прежде чем возмущаться! От её слов у меня затряслись руки, а телефон в пальцах дрожал. Наши солдаты – лучшие в мире! Мы молимся за них, и они ведут бой с честью, не нанося вреда мирным жителям. Легко говорить и метать обвинения, сидя за тридевять земель от конфликта. На Западе развернута мощная пропаганда, сводящая русских к образу злодеев, а украинцев – к героям.

«Ты даже не сочувствуешь, а пишешь о своих солдатах! В то время как люди по всему миру поддерживают меня!» – гневно пишет мне сестра. «Ты не спросила даже, живы ли мои бедные родители?!» Моя сестра разгорячилась; видимо, я «разбудила осиное гнездо» в её душе. Пока ей приходили сообщения с состраданием из всех уголков мира, это гнездо оставалось неподвижным, тихо гревшись в недрах её существа. Однако, получив от меня противоречивое послание, осиное гнездо зашевелилось, и осы полетели жалить, мстя за нарушенный покой. А может она просто заглушала совесть, что оставила на произвол судьбы своих родителей?

Я написала ответ:

– Почему твои родители до сих пор там? Почему ни ты, ни Ольга не забрали их к себе?

– Ты думаешь, я не пыталась?! Но мой отец после операции, его нельзя транспортировать. Об операции она не упоминала, а если и писала, что-то припоминается, но это было давно, до начала СВО! Последние её сообщения были о матери; Наташа беспокоилась за неё, ведь хохлушка часто попадала в больницы с простудными заболеваниями. За Валерой присматривал брат хохлушки – это точно помню. Тогда я подумала: «Остался один русский среди нерусских…» Старый русский, ведь Валера старше их всех!

– Знаешь, родственники так не поступают! Соболезнование нужно писать в таких случаях! – Наташа, очевидно, злилась или не могла принять тот факт, что я не на стороне украинцев, не на её стороне. Не на стороне бездействия по отношению к её собственным родителям… Думаю, поэтому она начала оправдываться, утверждая, что помогает всем беженцам с Украины… Всем, но не родителям? Мне казалось, что в Наташкином разуме помутилось, если она надеялась на мои соболезнования к живым?! Скорбят по ушедшим, а за живых молятся!

– Больше у меня нет родственников в России! – последнее, что она написала, добавив меня в чёрный список.

Дядя Валера умер в августе 2025 года и сообщила мне об этом моя учительница по литературе. Уж не знаю каким чудом она узнала, но узнала и передала мне. Я кинулась в личку к Женьке, он к Ольге, а я написала соболезнование Наталье на телеграмм. Она прочитала, но не удостоила меня своим ответом.

Ольга написала Женьке, что в Запорожье сейчас невозможны захоронения, все тела увозят в Одессу в крематорий и сжигают в печи в порядке очереди. А очередь там большая. Прощай, дядя Валера!

Глава Вторая. Интеграция в общество.

Жених и невеста…

Хоть я росла, обделённая родительской лаской, я не испытывала печали по этому поводу. У меня был любимый дед Миша и бабушка Лиза; к нам приезжали родственники с подарками, а друзья бабушки и деда щедро одаривали меня комплиментами. Всё это наполняло моё детство счастьем. Мама всегда была «под боком» – жила на соседней улице и приходила ко мне после работы или перед ней. Мне этого было достаточно. Отец, живший в деревне и появлявшийся в моей жизни лишь по большим праздникам, тоже меня устраивал, я не тосковала. Летом я могла навестить его; обычно я проводила каникулы с ним, и, поскольку он жил с родителями и старшей сестрой, я встречала всю его семью зараз. Но вот тут я понимала: попадая в круг отцовой родни, меня не любят. Там никто не встречал меня с радостью, не шептал добрых слов и не преподносил подарков; я попадала из мира тепла и заботы, созданный Мишей и Лизой, в холодный безразличный мир отца.

Дед Миша довозил меня до отцовой деревни, и, на длинной улице, выходя из машины, я замедляла шаг, махая ему с бабушкой. «Ну, иди, иди», – подгоняла меня Лиза, – погостишь недельку другую… Пусть вспомнят Клавка с Митрием, что внучку имеют… и папаша вспомнит, что дочка у него есть!»

Родственники с отцовской стороны, как и сам отец, не пользовались особым расположением у деда с бабушкой. Тем не менее, они всё же возили меня в деревню – строго по правилам, чтобы потом можно было утверждать, что внучка имеет возможность общаться с другой роднёй. (Это всегда Миша и Лиза обсуждали со своими друзьями). Однако такая встреча не вызывала у них особого энтузиазма. Весь этот формализм выглядел как обряд, который следует исполнить лишь для создания видимости семейных уз, ну, и людям с случае чего предъявить, что они не монстры какие – то, это просто Клавка и Митрий единственную внучку не признают.

Клавка и Митрий (Дмитрий) – мои бабушка и дед по линии отца, его родные родители. Оба подвергались недобрым шуткам и презрительным комментариям со стороны Лизы и Миши, которые с иронией именовали их сватьями. В их восприятии Клавка представлялась «неучёной карлицей», способной родить сына (моего отца), такого же необразованного, не даром из него пастух вышел! Что касается Митрия, то его не одобряли лишь потому, что был мужем этой самой Клавдии. При этом следует отметить, что упрекнуть Митрия в необразованности было трудно: работая председателем колхоза, он снискал уважение в своей деревне. Однако в разговорах Лизы и Миши он именовался «Семёновским горшечником», словно это звание несло в себе позор, хотя на самом деле он происходил из рода гончаров, и его предки, без сомнения, гордились своим мастерством. Но в иронии Миши и Лизы таился незаслуженный приговор, обесценивающий навыки и историю отцова рода.

Я внутренне сжималась, не испытывая особого желания идти к дому отцовых родителей, ведь там всегда было неуютно… Каждый занимался своими делами, и я была предоставлена сама себе. Но в глубине души надеялась на встречу с двоюродным братцем Борисом, с которым у нас действительно были родственные узы. Он младше меня на четыре года и всегда вызывал у меня умиление. Борис был смешным; его одежда всегда болталась по телу, словно родители не могли подобрать подходящий размер, и он постоянно подтягивал штаны, которые норовили скользнуть вниз при каждом шаге. Если Борька приезжал, жизнь среди отцовских родственников становилась лёгкой и весёлой. Мы всё время проводили вместе, бегая по деревне, исследуя фермы и конюшни, забегая в сторожку с телефоном, где, шутя, набирали вымышленные номера и, меняя голоса, придумывали забавные истории для абонентов на другом конце провода. Или просто безмятежно сидели у речки, предаваясь безмолвным мечтам…

У бабушки Клавы и деда Димы было трое детей. Старшая дочь Алька, которая жила с ними, затем по старшинству шел мой отец, также оставшийся под родительским кровом, ведь работал в колхозе. А младшая дочь, названная Надеждой, обосновалась где-то на Урале. У Надежды росли два сына – Денис и Борис, мои двоюродные братья. Дениса я знала плохо, не припомню, чтобы он часто наведывался к деду и бабушке, но вот Борис, с которым мы проводили незабываемые летние дни, почти всегда приезжал на целое лето. В эти моменты мы были неразлучны. Летние дни с Борькой были полны приключений, от которых сердце трепетало от счастья, а глаза искрились от радости. Эти воспоминания, словно яркие мазки краски на полотне, остаются со мной навсегда, создавая тот неповторимый уют, что дарило нам наше счастливое детство.

У тётки Али также были дети, мои двоюродные братья – Алексей и Димка. Алексей, взрослый, скитался по тюрьмам и крыткам, в то время как Димка, мой ровесник, проживал в Павловском интернате. Алька, желая избавить его от бед, отправила его туда, уверенная, что её неуравновешенность может навредить ему; в определённые моменты у неё «реально ехала крыша», и она кидалась на людей, как дикая зверюга. Так шептались по деревне, а моё воображение рисовало дикие сцены, как она в гневе бросается на собственных родителей, треплет их, как былинки. Я никогда не была свидетелем её невменяемости, когда гостила у бабки с дедом, но одно я знала точно – она была личностью интересной. Она проходила лечение в далеких Чибирях, и её безумство затихло. Но, видимо, не желая рисковать безопасностью сына, приняла решение устроить его в дом-интернат, где, как она надеялась, он обретёт безопасное укрытие. А может и Клава с Дмитрием настояли на таком решении. Мне, естественно, никто не сообщал, что происходит в их семье. Я лишь могла догадываться и строить предположения, да слушать слухи, что в деревне были. Иногда мне что – то рассказывал Борис, что ему самому перепадало из уст взрослых.

Я знала, что Димка получил свое имя в честь деда Дмитрия, и, похоже, гордился этим, считая, что у него положение в иерархии любимчиков деда и бабушки несомненно выше остальных внуков. А я, напротив, ощущала себя на самой последней строчке этой невидимой лестницы. Это чувство пронизывало меня до глубины души. Порой, когда я находилась в деревне, в моей голове мелькала мысль: «Если бы меня звали Клавой, стала бы я любимой внучкой?» Но такие размышления приходили ко мне лишь изредка, лишь когда я была рядом с ними. Когда же я уезжала из дедова дома, меня не мучили подобные вопросы. Я всё это забывала до следующего лета.