Птичка

– Мы хотели посмотреть фотоаппарат, – произнёс Борька, обращаясь к Лене.

– Идите пока, – улыбнулась она, – я вечером приду к вам и вместе пофотографируем.

Мы с Борькой вышли на улицу, и он сразу спросил меня:

– Ты солдата в мужья, что ли, хочешь?

– Да, защитника Отечества – высокого голубоглазого.

– Почему голубоглазого? – в голосе Борьки слышалась явная досада. Он нахмурился, понимая, видимо, что глаза его не голубые. И если бы военным он ещё мог стать, то как же быть с цветом глаз? Борька, кажется, тайно питал надежды заиметь меня в жены.

– Ну, хочу так! – ответила я, не углубляясь в разъяснения – И вообще, рано мне ещё о мужьях думать. Я от горшка два вершка! – передразнила я тётку Лиду и засмеялась.

Вечером я увидела наконец отца. Он был одет в пиджак и белую полосатую рубашку, и, невероятно, его нарядный облик поразил меня. Я не ожидала, что он будет таким. И вообще неизвестно, что я ожидала.

– Ну что, Ладка, будем фотографироваться? – спросил он, и я почувствовала неподдельное смущение в его присутствии. Его тепло казалось мне чуждым, и я не знала, как ответить.

– Привезла какое-то платье, одевай! – продолжал он.

Я отправилась в клеть, чтобы облачиться в красное платье с белой вставкой на груди, украшенное вышитым тюльпаном. Когда я вышла, то увидела бабку Клаву, которая в синем до пола рабочем халате входила в сени из хлева.

– Нарядилась! – пропела она своим без губым ртом. – Фотографироваться, что ли?

Я кивнула, и она, покопавшись на полке в шкафу, который стоял в сенях, достала брошь с фиолетовым камнем.

– На, прицепи! «Лучше будет!» —протянула она мне прямоугольный камень, ограненный золотистым металлом, и незамедлительно вошла в дом. Что означало это щедрое проявление с её стороны? Я была в замешательстве, не понимая, как расценивать всё это: дар навсегда или лишь временный аксессуар для фотографии?

Мы фотографировались на улице, у дома: дедушка и бабушка вдвоём, затем Борька, потом я одна и с отцом. Но о том, чтобы запечатлеть всех вместе, Лена не догадалась, да и никто другой не подумал.

– Когда фотографии, Лен? – с интересом спросил отец. Лена была его двоюродной сестрой, а он для неё – двоюродный брат, как и я с Борькой.

– Отправлю письмом, – ответила она. – Как только Олежек сделает! Я-то не умею, а у него работы много! Может, сам к нам приедешь, зимой, когда в колхозе дел не будет!

Меня поразило, что отец может куда-то выехать, кроме своей деревни. Оказалось, он часто путешествовал по России, навещая многочисленных родственников…

По щучьему веленью…

На следующий день отец остался дома, решив провести его с нами, со мной и Борькой. Он взялся обучать меня плаванию, ведь Борька уже умел это делать, а я, наоборот, страшилась воды. Кстати, именно отец научил Борьку плавать. Однажды он прихватил его с собой на рыбалку. Они сидели в лодке посреди речки, забросив удочки, когда Борька признался дядьке, что жаждет научиться плавать.

– Я хочу научиться! Враз! – страстно восклицал он и вставал, и снова садился.

И враз, как ни странно, он научился: отец сбросил его с лодки и сказал:

– Давай, работай руками и ногами, плыви! Иначе не вытащу!

Я, разумеется, не желала такой участи, поэтому заранее узнала, берет ли отец лодку. Выведала у Борьки – у отца страшилась спрашивать. Борька ответил, что лодки не будет, и я немного успокоилась. Однако меня все равно терзали сомнения: как я смогу учиться плаванию с человеком, которому не доверяю? Но, преодолевая страх, я пошла с ними к озеру, что находилось за конюшней, в котором мы залечивали крапивные волдыри.

– Ну, что, будешь учиться плавать? – спросил отец, когда мы пересекали небольшой лесок из тощих берёзок.

– Нет, – ответила я, всё ещё находясь в смятении от того, что мой отец находился рядом со мной, говорил. Я боялась даже глянуть на него и поэтому смотрела по сторонам

– Я так и думал, – откликнулся он без малейшего сожаления. – Мы с Борькой будем плавать, а ты что будешь делать?

– Грибы собирать, – сказала я, решив побродить среди деревьев, чтобы успокоиться.

– Хорошо, а я вам грибной суп сварю, – сказал отец. Эти слова принесли мне облегчение, и я почувствовала, как напряжение уходит.

– Или картошку с грибами, – предложил Борька.

На этом и договорились. Они ушли дальше, а я осталась бродить по берёзовому лесу в поисках грибов. Алькины яйца порядком надоели, а молоко я не пила вовсе – не любила его. В мечтах уже рисовался вкусный суп или жареная картошка с ароматными грибами, и я шла, надеясь, что найду их.

Насобирала я обабков штук десять – можно и суп сварить, и картошку пожарить. Я заторопилась домой. Там Алька кормила Димку. Впервые я увидела, вернее, почувствовала его, за кухонной занавеской. Два дня прошло, как он закрыл нас с Борькой в конюшне. И не показывался никому на глаза. Теперь вот вылез, когда все из дома ушли. Похоже, Алька не жарила ему яйца, а готовила мясо. «Ну, ничего себе, – подумала я, – вот оно как!» Алька, выбежав из кухни, взглянула на меня заюлила:

– Я вот Димку кормлю, будешь?

– Нет, я картошки с грибами хочу, – ответила я. Даже если мне и хотелось мяса, я не могла пойти и есть с этим подлецом, да ещё и без остальных. Почему нельзя было приготовить мяса для всех? Димка притаился на кухне, как мышь, даже чавкать перестал.

– Надо пойти копать картошку, если что-то готовить— предложила тётя Аля, ощутив дискомфорт от того, что я застала их за угощением. Поэтому нервно переминалась с ноги на ногу рядом со мной.

– Каких набрала? – спросила тётя Аля, и, не дождавшись ответа, убежала на кухню. Я услышала звуки посуды.

– Давай сюда! – вышла она из-за кухонной занавески, протягивая блюдо, в которое я сложила грибы.

– Обабки! – ответила сама себе Алька и понесла тарелку на кухню. Димка сидел, не шелохнувшись, и даже не слышно было, как он чавкал.

– Пойдем, накопаем картошки для жарёхи, – произнесла Алька, покидая кухню. – Я буду копать, а ты собирай…

Мы вышли из дома. Огород находился напротив дома. Деревня была в одну длинную улицу, на одной стороне жилые дома, на противоположной- осырки. За домами люди высеивали траву, растили потом косили её и зимой выдавали скотине. Участки с травой были огроменными. Да и скотины много держали.

С Алькой мы зашли в огородную калитку и направились к тенистым гребням с картошкой. Алька, решительно схватив вилы, принялась за дело, а я направилась к грядке с огурцами.

– Да, можешь огурцов набрать! – крикнула она мне на след.

– А морковку? – осведомилась я, не оборачиваясь.

– А морковку зачем? – не поняла Алька.

– Сейчас хочу погрызть.

– Дери! – кричала она вдогонку: – Можно и в картошку добавить при жарке. Я кивнула, и внезапно меня осенило: тётка пойдет на всё, лишь бы я никому не проболталась о жареном мясе.

– Малину?

– Набери!

Да, что мне эти ягоды, малины и огурцы с морковями?! Кабы я есть любила, коего отродясь не было… А что ещё могу я попросить у тётки? Ничего мне от неё не нужно! Даже отвращение накатилось от подобной ситуации.

Я выдернула моркови, поклевала малины, затем направилась к огурцам. Маленькие огурчики всегда были мне по душе, и я с удовольствием начала выискивать их, отправляя в рот. Но вскоре это занятие наскучило, и я вернулась к Альке. Она уже успела накопать картошки и складывала её в ведро. Помогать ей не стала: там уже было почти полное ведёрко картошки, и тётка быстро завершила работу, выпрямилась.

– Теперь её надо помыть, – произнесла Алька, направляясь с ведром к мелкой речушке, скрывавшейся в низине в конце огорода. Я следом. Рядом с речкой стояла баня, в которой я ни разу не мылась, потому что бане не доверяла. Баня по – черному, когда её топили там стоял дым коромыслом, да и когда там мылись, дым этот тоже был. И люди оттуда чёрными после помывки выходили. Я такого счастья не понимала и всегда отказывалась от подобной затеи.

Тётка спустилась к речке, я за ней. Она зашла на мостик из двух дощец, картошку вывалила из ведра в воду и начала мыть. За речкой маячил небольшой лес, мы там с Борькой все тропы исходили, всё происследовали. Шириной лес был не более метра и выходил к пшеничному полю. Красота! Поле тянулось в бесконечность, и мы, упав в мягкие колосья, любили смотреть в голубое небо, ощутив, как время замедляет свой бег…

—Тёть Аль, а почему Димка живёт в интернате? – спросила я её, когда она баландала картошку в воде и чистую выкладывала в ведро. Она ни на минуту не остановилась в работе, если бы вопрос ей был неудобен, но и не отвечала. Возможно, собиралась с мыслями, чтобы подобрать нужные слова. Но тут прибежал Борька и спас её от необходимости ответить.

– Ладка! Ладка! Ладка! – орал он, стремительно мчась через огород к нам.

Я обернулась на его голос, но пока не видела его, так как стояла в низине, а он с высоты спешил к нам. И вот, Борька появился, и не сбавляя скорости стал спускаться к речке размахивая рыбиной.

– Я поймал рыбу голыми руками! Представляешь?!

Он спрыгнул, к нам как ошалелый и рыба выскользнула из его рук и шлепнулась в траву к моим ногам. Это была щука!

– Ух ты! Борька! – воскликнула Алька за моей спиной, восторженно. – Уху сварим! Как ты это умудрился?!

– Да вот, купались с дядей Славой и словили! – радостно поведал Борька, его глаза светились от счастья.

– Ну и ушица выйдет! – обрадовалась Алька, – Давай, неси нож, я её почищу и выпотрошу!

Борька не раздумывая ринулся обратно через огород.

– И вот, как замечательно: жаркое с грибами и уха! – воскликнула Алька, счастливо хлопнув в ладоши и схватив рыбу за хвост.

– Давай, неси картошку в дом, пусть Славка нарезает и ставит жариться, а я пока с рыбой управлюсь.

Я поняла, что ответа на мой вопрос не будет, а повторять его уже не хотелось. Я взяла ведро с картошкой и понесла в дом.

Мы сварили уху из щуки и нажарили картошки с грибами. Дед вернулся с работы, и был доволен от ужина, даже бабка вылезла из своего коровника – притянутая чудесным ароматом, доносящимся с кухни. Алька налила ей ухи, и она с удовольствием ела на своей печке.

– Ну, молодцы! – хвалила она нас с печки- Борька щуку поймал, а Ладка грибов насобирала! Накормили!

—Борька, а щука- то говорящая? – спросил дед, хитро прищурившись.

Борька вытаращился удивлённо на деда и спросил:

—А щуки говорить умеют?

– А как же сказка про Емелю дурочка, помнишь? -улыбнулся дед- Желания мог бы загадать…

Борька перестал есть и пробормотал:

—Мне дядя Слава ничего не сказал такого

Мой отец засмеялся и сказал:

—Завтра можем на рыбалку с утра поехать, будет другая щука!

—Поехали! -сразу согласился Борька, очень уж ему хотелось желание загадать

—Борька, а желание то у тебя какое? – спросила бабка с печки

—А чтобы глаза стали голубые! – выпалил братец. Вот тут засмеялась я, потому что поняла, для чего ему понадобилось цвет глаз менять, он видимо всерьёз поставил себе цель быть моим мужем в будущем. Меня, конечно, это позабавило. Но было приятно, что ради меня готов на такое пойти. Дед удивлённо спросил:

—Чем же тебе свои, карие не нравятся?

—Да! – поддакнула Алька- Надумал чего!

—Ох, и Борька! – засмеялась с печки бабка и обратилась к Альке- забери посуду! Алька пошла к печке, а Борька отвечал, но прежде я ему снова пнула ногой под столом, чтобы он не говорил истинную причину:

—А надо мне! Чтоб красивым быть!

—Да ты и так хорош, куда уж лучше-то?! – удивлялся дед

—А чтобы все любили! Все! – отвечал Борька

—Девки что ли? – догадалась бабка с печки- Так и так будут! Как вырастешь, отбоя не будет!

—А для начала ешь побольше, чтобы штаны не спадали! -посмеялся дед

—Они и так нормально сидят! Дядя Слава мы едем завтра на рыбалку?!

—Рано встанешь?

– Встану! Ладка ты с нами? – спросил Борька меня.

—Нет.– ответила я. Рыбалку я не любила, не понимала её.

—А что у тебя желаний что ли нет? – спросила Алька у меня.

—Есть, но они и так сбудутся без всяких щук- сказала я и добавила – Главное очень хотеть и верить, что сбудутся…

Но у меня и не было тогда очень сильных желаний. Мне, казалось, что у меня есть всё, и ни в чем не нуждалась… Да, разве что муж военный, но такие мечты я оставляла на будущее, когда взрослой стану. А там, по ходу пьесы разберусь с жизненным сценарием…

Юда, Вера Валерьевна и ругачая нянька…

Когда я пошла в детский сад, я поняла, что центром вселенной здесь, как дома, к сожалению, не буду. Тут таких же жаждущих любви и внимания ещё тридцать детей было. Конкуренция. Поэтому детский сад я невзлюбила. И если воспитателей, я воспринимала, как нечто необходимое, что нужно перетерпеть, до возвращения домой, то этих монстриков -детей, которые так же жили по необходимости здесь, я терпела с трудом. Я не понимала, почему меня отправляют в сад, когда бабушка теперь работала не полный день и могла бы оставаться со мной дома. Разве не могли они с мамой по очереди заботиться обо мне? Мама ведь работала по сменам и порой имела целый свободный день и лишь к вечеру уходила на работу. В моем детском сознании все это казалось столь несправедливым, и я мечтала о том, чтобы поскорее быть в тепле родного дома, окруженная заботой, а не среди не понятных для меня людей.

– Нужно интегрироваться в общество, учиться взаимодействовать… – неясно объяснял мне дед, когда я спросила, зачем мне нужно ходить в детский сад. – Это пригодится в будущем… связи налаживать нужно, – смеялся дедушка. Я чувствовала, что его слова сквозят больше смыслом, связанным с его работой, чем с тем, что мне действительно необходимо.

– К тому же, Ладка, тебя там к школе подготовят… Надо! «Легче учиться потом будет…» —говорил мне дед. Он редко делился своими мыслями, лишь в случае крайней необходимости, но мне и не требовались его слова. Я словно общалась с ним безмолвно, находясь рядом. Не знаю, как это объяснить, но так было.

Мы могли часами сидеть в тишине у печки-прачки, пока он варил завариху для свиньи, медленно помешивая её длинной палкой. Я заглядывала в котёл, наблюдая, как пузырьки поднимаются на поверхность, разрываясь с тихим шипением. Дым от котла ласково обвеивал меня, и я, не отводя лица от его аромата, вдыхала его с благодарностью. Дед, осознавая, что этот процесс мне нравится, старался чаще взбалтывая варево, и дым увеличивался, заставляя меня даже открывать рот, чтобы уловить его вкус. А вкус был очень аппетитным, хотелось попробовать свиного кушанья, но я не решалась на такую просьбу, довольствуясь малым. Смотреть на огонь или на густую завариху, которую дед перемешивал длинной палкой, было для меня настоящим наслаждением.

– Ладно, обещаю! Как только ты пойдёшь в первый класс, я уйду на пенсию и буду помогать тебе учиться! – сообщил мне дед, глядя на моё страдальческое лицо, когда я с отчаянием просила его хотя бы через день водить меня в детский сад. Пока же мне приходилось мучительно терпеть эти походы в сад, где среди сверстников я чувствовала себя словно пленница в клетке. Дети, обитатели этого незнакомого мира, казались мне зловещими созданиями, далекими от моего внутреннего мира. Они были необузданными, дикими и невоспитанными. Я ощущала себя инопланетянкой, лишенной понимания и защиты. У меня совершенно не было подруг, и я не могла найти ни с кем общих интересов, чтобы подружиться. Вся моя природная обаятельность словно испарилась, а я замыкалась, как ракушка, наблюдая за окружающими на расстоянии. Мне требовалось как-то адаптироваться, но я так не умела. Каждое утро я шла туда с тяжелым сердцем, предвкушая столкновение с хаосом, который меня окружал, и все больше мечтала о том дне, когда я пойду в школу.

Нет, у меня была подружка, Оксана, внучка бабушкиной знакомой, безрукой Зины. Бабушка с Зиной были в хороших отношениях, и нас познакомили. Помню, как я ходила к Оксане в гости, а что мы делали, увы, выветрилось из памяти. Зато остались воспоминания о том, как мне было страшно возвращаться домой. Никто не провожал меня, и в девять вечера я, дрожа, шла мимо здания милиции и чепка, где продавали пиво на разлив. Это соседство – двухэтажная кирпичная милиция и синий деревянный чепок с всегда открытой дверью – внушало мне страх. Я боялась заглянуть в открытую дверь, ужасаясь, что оттуда вылетит пьяница и сделает мне что-то плохое. Но никогда никого не встречала, может, милиция успевала наводить порядок заранее? Однако, когда я подходила к почте, страх постепенно отпускал меня, и я дышала легче, понимая, что скоро окажусь дома. Или могла зайти на почту, если знала, что мама работает, дожидалась до конца её смены и мы вместе шагали домой. Двух раз мне такого возвращения от Оксаны хватило с лихвой и больше я к ней в гости не ходила.

Возможно, именно поэтому она затаила обиду, и вскоре её поведение со мной перестало быть дружеским. Или, может быть, это всего лишь злое стечение обстоятельств, не в мою пользу сложившееся. Тем не менее, всё шло мирно до тех пор, пока в наш садик не пришла новенькая девочка, Катя Киселёва. К моему удивлению, она оказалась соседкой Оксаны. Естественно, они быстро сдружились, и их мамы стали подругами, вместе водя дочек в садик. Я прихожу утром, и вижу: Катя с Оксаной уже играют вместе, а мое появление встречают холодно, словно я—посторонний человек, а между ними всё гладко и сладко, словно они тысячу лет знакомы. Они сдружились, и теперь я оставалась третьей лишней. Внутри я горевала, ощущая своё одиночество.

А ещё в нашем садике появился новый мальчишка – Вова Налимов, и вот, выбрав меня своим объектом обожания, он, едва увидев меня, всегда кричал:

– Юда! Юда! – и, замирал, уставившись на меня своими желтоватыми глазами. Моё имя он почему-то не выговаривал, и лишь Юда звучало из его уст замечательно.

Оксана и Катя хихикали, глядя на нас, шептались и убегали, когда я приближалась к ним, оставляя меня одинокой и опечаленной.

– Юда, не плач! – твердил мне Вовка, усаживаясь рядом, но его теплота оставалась мне безразличной. Мальчишка и его неуклюжая забота вызывали лишь моё недовольство, и я замыкалась в себе, как партизан на допросе, оставаясь безмолвной. Я вовсе не плакала. Вовка же, всё равно, продолжал что-то бормотать, сидя рядом, будто искал ключ к моему затворничеству.

– Юда, когда я грущу, я мечтаю о том, кем стану, когда вырасту… и печаль уходит, – поделился он со мной. Я повернула к нему голову, тщательно оглядывая его с головы до пят, размышляя о том, кем же это существо желает стать. Я засмеялась, потому что образ желтоглазого мальчишки в моём воображении никем не представлялся.

– Вот, видишь, Юда, и тебе весело! – радовался Вовка, замечая, как моя улыбка расцветает. – Наверняка, ты представила себя кем-то?

– Нет, – наконец я соизволила ответить. – Я думала о тебе, но представить тебя кем-то не могла.

– Потому что ты не знаешь, кем я хочу стать!

– И кем?

– Пожарником!

Я замерла, переваривая услышанное, а он продолжал:

–Я буду спасать людей из огня, и мама будет мной гордиться! -воссиял он, прикрыл глаза и заулыбался. Я увидела беззубый рот и ужаснулась:

– Только, пожалуйста, постарайся к тому времени отрастить зубы, а то как-то не серьезно спасать людей без них! – рассмеялась я.

–А причём тут зубы, у моей мамы их тоже почти нет! -выпалил Вовка, считая это, видимо, делом нормальным.

– Даже искусственных, как у моего деда? – вскрикнула я, и в памяти возникли образы дедовых зубов, мирно покоящихся на тарелочке в буфете среди фарфоровых чашек. В первый раз этот зрелище напугало меня, и я спросила бабушку, кто же лишился зубов в нашем доме. Она лишь рассмеялась, сказав, что на такую глупость способен только Емеля глупый. Порой, когда она злилась на деда Мишу , называла его именем его отца.

– Не знаю, – произнёс Вовка, опуская взгляд.

– Ты расстроился? – спросила я, заметив, как он замахал ногами в своих коричневых колготках.

– Да, – кивнул он.

– Что у твоей мамы нет зубов?

– А у твоей есть?

– Есть. – Вспомнила я, ровные, белые зубы матери; ни у кого из взрослых я не встречала подобных. Обычно они имели зубы плохие – жёлтые или с золотыми вставками, мне не нравилось. Я слышала, как взрослые переплавляют свои золотые украшения для зубных коронок, как наша соседка Валька Рыбакова рассказала бабушке о своих серёжках, которые отдала на переплавку чтобы вставить зубы. И действительно, верхний ряд зубов у неё был золотым… Таких жертв я не понимала. Золотая пасть, которая считалась верхом достатка во мне вызывала отвращение. Да и какой достаток, если приходилось лишаться своих украшений? А потом деньги просить на житьё. Именно так и делала Валька, она часто занимала деньги у моих бабушки и деда. Когда приходила занимать, всегда рассказывала кучу сплетен, то, что творилось в нашем посёлке, она очень хорошо знала. Только вот откуда простая столовская повариха ведала, что твориться в округе? Меня это всегда удивляло до глубины души. Иногда даже дед шутил, говоря бабушке:

– Если что-то не знаешь, спроси у Вальки Рыбаковой!

И бабушка иногда реально ходила к ним на беседки, то ли в шутку, то ли в серьёз следуя дедовым словам.

– А почему у твоей мамы нет зубов? «Она ведь не старая?» —спрашивала я Вовку. – Что, не может свои серёжки переплавить и вставить зубы? Пусть даже такие, лишь бы были…

– У неё нет серёжек, – с горечью ответил Вовка, и, по мере увеличения его печали, голова все больше склонялась вниз.

– Наверное, кольцо есть?

– Нет, – мотал он головой с закрытыми глазами, словно желая отстраниться от моих неудобных вопросов , но мне это было непонятно. Лишь позже, когда Вовка исчез из садика, я невольно подслушала разговор двух воспитателей:

– Не придёт к нам больше Вовка.

– Почему?

– Мать не выходит из запоя, посреди бела дня валялась в канаве… Ребёнка на время в приют забрали до выяснения обстоятельств…

Меня охватило чувство жалости к Вовке и к тому, как недружелюбна я была с ним. Я расстроилась и всё время думала о нём в садике. Как худо жить без матери… Если Вовку забрали в приют, значит, у него не было бабушек и дедушек. Я не знала ничего печальнее подобного на свете.

– Скучаешь по Вовке? – поддразнили меня «подружки» Оксана и Катя, но, я с радостью восприняла их внимание и от волнения не могла вымолвить ни слова. Но они, похоже, восприняли это иначе и продолжали с насмешками:

– Нашла, о ком слёзы лить, о каком-то голодранце.

–Почему он голодранец? – удивилась я.

– А ты что, не видела тех ужасных отверстий на его голготах? Он же – «фи», обсикивался каждый тихий час… – скривилась Катя, прекрасно знавшая, о чём говорит, поскольку их кровати раньше стояли рядом.

– И я, вместо того чтобы спать, слушала, как нянька его ругает, – возмущалась она. В моей памяти сразу возникла злющая, всё время орущая, черноволосая нянька с кожей коричневого цвета. Её кожа от того и была такой тёмной, что пропиталась её злобой: стоит увидеть такого ругающегося чудовища, и обсикаться можно от страха. Так и случилось однажды со мной, к счастью, этот конфуз остался незамеченным; иначе меня бы заклеймили почём зря. Эта Ругачая, как я её называла про себя, всегда выставляла на всеобщее обозрение обкаканное бельё ребёнка или обсосанное, и отчитывала так, что дух захватывало.

– В следующий раз носом буду тыкать, как щенков! – орала она и глаза её пылали красным огнём. И меня всегда удивляло, где были воспитатели в это время, ведь её голос гремел, словно раскаты грома. И думаю, эти оры были слышны за пределами спальни. Каждый тихий час принадлежал её самодурству; мы боялись уснуть, чтобы не обсикаться и не получить по попе от карательницы. Да, когда Ругачая мыла ребёнка, она могла и шлёпнуть. Так и мне досталось, когда я стояла голая в ванне. Несмотря на слёзы, я знала – нельзя плакать. Я стояла, как натянутая стрела, не вникая в смысл ругательств, и лишь в конце услышала:

– Своебышная! Дрянь такая!

Ругачая никому не открыла, что со мной произошло. Она вытащила меня из спальни тихонько, избегая публичных экзекуций. Лишь в ванной, наедине, вылила на меня ушат гадостей, но и за это – спасибо. В отличие от других детей, я не знала унижения краснеть перед всеми и подвергаться нападкам, что я зассанка или засранка. Я полагаю, что причина такого снисхождения заключалась в моём деде – его имя было на устах у всего посёлка. Ругачая знала, что я его внучка, и потому боялась поступить иначе. Однако странно, что не побоялась меня отшлёпать; я могла бы рассказать дома о происходящем в садике, но почему-то не сделала этого. Может, потому что нянька долго не задержалась на своём месте, и вскоре мы забыли о ней. Но вскоре садик вновь взбудоражился: объявили, что к нам придёт нерусский мальчик по имени Тигран. Говорили, что он драчун, и опасаться его следовало. Мои подружки, Катя и Оксана, заранее боялись находиться рядом с ним.