Банкет в Блитве

«Какие фразы, какие затрепанные, банальные фразы», – подумал Пороховский, закуривая новую сигарету.

Веками, в своем мрачном прошлом Блитва никогда не была свободной, ни одной минуты, а сегодня под Вашим личным командованием Блитва – это кровавое беззаконие, цепь преступлений и насилий. Блитву, ныне менее свободную, чем когда-либо прежде, в самые тяжелые периоды чужеземного рабства, Вы раните своими шпорами, уверяя нас, что Вы сегодня единственный гарант нашей гражданской свободы. Картежнику по натуре, Вам нетрудно играть с судьбой народа, но в этой нашей нынешней игре, протекающей под знаком неизбежного проигрыша, больше не идет речь только о Вашем личном риске, но и обо всех нас, и отсюда наша озабоченность, принуждающая нас сказать Вам откровенно несколько слов. Обращаясь к Вам как к субъекту, я употребляю эту напыщенную форму множественного числа «Мы» не из-за какой-то вымышленной предвзятости, а просто из убеждения, что я говорю от имени огромного большинства блитванских граждан, которые погрузились в зловещее молчание лишь потому, что повседневные блитванские порядки приводят их в ужас, и любому страшно оказаться неопознанным обезглавленным трупом на железнодорожном полотне в тумане. Я пишу Вам как человеку, который меня знает, которому известно, что всей своей жизнью я доказал, каких качеств мне не хватает, но к числу моих недостатков невозможно причислить дефицит смелости. Мы вдвоем, Вы, полковник Кристиан Пороховский, и я, скромный рядовой блитванский легионер, мы вдвоем не раз смотрели смерти в глаза, и именно потому, что Вы знаете, что я не малодушен перед смертью, именно поэтому во мне не погасла последняя искра надежды: эти мои слова найдут путь к человеку, способному оценить, что значит смотреть в глаза смерти и говорить правду.

– Вот бедолага! Наклал полные штаны от страха!

Судя по Вашим делам, кажется, что Вы решили кое-что упорядочить в нашем бардаке. Это выметание нашего мусора, уборку нашей блитванской комнаты Вы в обращениях к народу патетически называете «своей исторической миссией». Для улаживания повседневных мелочей – чтобы дороги были подметены или чтобы в залах ожидания на вокзалах стояли плевательницы – для решения таких мелочей не нужен звон мечей. Чтобы в нашей грязи построить два-три гигиенических нужника, совершенно необязательно именовать себя полковником, носить опереточную каску с лебяжьими перьями и угрожать соседям – абсолютно беспричинно – пушками. Возле Вас нет человека, который посмел бы сказать Вам правду в глаза: Ваша блитванская ирредента – самая очевидная глупость! Ваш кабинет с Вашими министрами напоминает сегодня цирковую клетку, в центре которой Вы в комической роли дрессировщика Блитвы пощелкиваете устрашающим пистолетом, а Ваши министерские обезьяны кривляются на своих золотых стульях с одной-единственной мыслью в убогих головах: как выпутаться из этого представления в нужный момент живыми и по возможности с солидной рентой и четырехэтажным домом за границей. От своих хвостатых гармонистов вы никогда не дождетесь пользы!

– Нет, это я не могу больше читать, это чистый кретинизм. Это, прежде всего, скучно. Мне вообще-то нравится, когда некто по собственной инициативе решает приподнять завесу перед моими глазами и сказать мне правду! Но что за убожество этот Нильсен! Что с ним? Он что, меня слабоумным считает? У него был живой, темпераментный стиль, а сейчас этот тип весь окостенел в притворном пуританском пафосе. Все высказано с высоко поднятыми кружевными манжетами, все попахивает нафталинными, провинциальными, довоенными школярскими салонными временами. Нет, спасибо, это мне не интересно!

Пороховский швырнул сочинение Нильсена так резко, что восемь сложенных в брошюрку листочков рассыпались по столу, а потом встал, снова закурил сигарету, подошел к окну и вернулся назад к Георгису.

– Нильс Нильсен! Он же доктор права! Ты знаешь, он мой друг с детских лет. Вместе окончили школу.

– Дальше читай!

– И мать его я знал. Милая была госпожа! Когда я в тринадцатом году бежал из Анкерсгаденских казематов, мать Нильсена спрятала меня у себя, и там более трех недель я спал в ее постели! В квартире пахло ванилью, целыми днями я ел абрикосовый джем!

– Читай дальше, дружище!

– А что читать дальше? Знаю я этого идиота наизусть! Он доходит до наглости, чтобы доказать свою гражданскую храбрость! Он хочет смыть с себя пятно, позорящее его гражданское достоинство. Существует особый тип растерявшихся глупцов, которые всю свою жизнь ничем не занимаются, а только принюхиваются к воображаемым моральным пятнам своих приятелей. Постоянно чувствуют потребность отмывать пятна у знакомых. От собственного имени и от имени своего окружения. Открыли бы своего рода моральную химчистку вместо занятий политикой!

– Никакое свое достоинство этот тип не отмывает, мой шеф, он требует для нас виселицу! Вот, пожалуйста, читай дальше! Элементарно, этот господин моралист требует немедленной ликвидации!

Как будто против воли взял Пороховский в руки брошюрку Нильсена и опять швырнул ее на стол, словно ему противно было держать в руках такую грязь.

– Где читать? Что читать?

– Вот, извольте. Читайте отсюда: «Блитва гибнет», и дальше!

– Итак.

Истина в том, что Блитва гибнет. Указывая на этот общеизвестный факт, я считаю, что от меня далека любая, даже самая незначительная подспудная мысль, которая могла бы меня подтолкнуть к тому, чтобы Вас лично обвинить за эту блитванскую гибель, и я полагаю излишним в данном случае это снова подчеркивать.

– И что теперь? Виноват я или не виноват в блитванском крахе? Это подстроенное притворство, это тон из палаты лордов, это разновидность «парламентаризма», предлагаемая господином доктором Нильсеном в качестве единственного средства в нашем случае.

Но помимо всего прочего, истина все-таки состоит в том, что Блитва гибнет! Истина в том, что у блитванского мужика через рубище просвечивает голое тело, а я еще скажу Вам, что наш блитванский мужик за коробок спичек платит больше, чем стоит одно куриное яйцо. Думаю, что я повторил элементарную общеизвестную истину, за которую Вы не отвечаете ни перед Богом, ни перед блитванцами, хотя от этого она не теряет своей убедительности. Я сознаю, что Вы не можете нести ответственность за то, что блитванские несушки не дают яиц, которые бы выше ценились на зарубежном рынке, но если уж человек взял в свои руки политическую власть с целью повысить, по возможности, цену отечественных куриных яиц, то для этого ему не нужно убивать всех остальных своих сограждан, убежденных в том, что это повышение цен блитванских отечественных куриных яиц могло бы быть достигнуто, возможно, иным способом, нежели тот, который применяете в этом деле Вы и Ваши наемники, Ваши грабители, Ваши обманщики и отъявленные ворюги! Убийцы!

Взяв власть в собственные руки, Вы разогнали неграмотных блитванских крестьян, кудахтавших и кукарекавших на толковище нашего «блитванского» парламентаризма, и если уж когда-либо Вам довелось сказать правдивое слово в нужном месте, так это было в Вашем первом тираническом воззвании, когда Вы назвали «публичным домом» безмозглый Собор наших мужиков.

Действительно! То, что в новейшей блитванской политической истории известно как парламентский и конституционный режим премьер-министра доктора Мужиковского, было господством безграмотных обманщиков, избранных и отобранных в самых неблагоприятных условиях: под властью премьер-министра Мужиковского кто угодно мог за тысячу блитванских леев получить от административных властей любой документ, за пять тысяч блитванских леев – патент зубного врача или должность начальника, а за десять или двадцать пять тысяч – любой прибыльный государственный пост, докторский диплом и даже патент республиканского майора. Под властью премьер-министра Мужиковского достоинство отдельного блитванского гражданина было сведено к одной-единственной мерке – к достоинству золотого цехина в кармане гражданина; как в настоящей крестьянской провинциальной мелочной лавке, гражданин при парламентском режиме Мужиковского мог за два-три цехина купить все, что ему необходимо для проживания в нашей грязи: подорожную, экспортное разрешение, если он хотел уехать из страны или если у него было что для продажи или вывоза за границу.

«На этой муравьиной ярмарке нашей совести» Вы однажды появились как самозваный «судья, что судит во имя гражданского права»! Вы засияли, словно «яркий метеор над блитванской вековой тьмой» (позвольте выразиться языком, который нам продемонстрировала Ваша полуофициальная «Блитванская Газета», патетически описывая Ваш государственный переворот двадцать второго декабря тысяча девятьсот двадцать пятого года), когда Вы где пулеметами, а где обыкновенными солдатскими винтовками и пушками перебили свыше трех тысяч блитванских граждан и уселись на золотой трон в Бурегарде, чтобы согласно своему историческому призванию «созданную Вами Блитву освободить и излечить от тяжелейшей болезни, от так называемого парламентаризма».

И что же произошло? Под властью премьер-министра Мужиковского гражданин мог за тысячу блитванских леев приобрести административные документы, а за десять-пятнадцать тысяч леев – какой-нибудь ценный декрет или диплом, а сегодня цена куриного яйца все так же ничтожна, как и до Вашего государственного переворота, зато такса за официальные документы выросла. За двадцать тысяч блитванских леев Ваши наемники готовы продать не только свою совесть, но и своих жен, а эти Ваши господа министры, их секретари и помощники секретарей, их господа канцеляристы и шефы департаментов, и еще Ваши пресловутые майоры (Георгис), епископы (Армстронг), журналисты (Вернис) и академики (Роман Раевский), одним словом, вся эта Ваша темная компания ничем не занимается, только торгует, прикрываясь блитванским государственным флагом, как будто блитванский суверенитет – это Ваше торговое акционерное общество, а Вы единственный патентованный компаньон этой фирмы. И в то время, как под властью Мужиковского только крали, при Вашей тирании крадут и убивают. Вы вознеслись над Блитвой как хирург, но Ваш хирургический скальпель обернулся обыкновенным средством взлома: из врачевателя Вы превратились в замаскированного взломщика, который закалывает своих противников, где только придется, – обезглавленные трупы на железнодорожных рельсах, инсценировки самоубийств по тюрьмам, пристреленные политические беженцы в придорожных канавах, внезапные нападения неизвестных лиц на одиноких ночных прохожих – так Вы теперь расправляетесь со своими политическими противниками во славу и честь нашей блитванской свободы, которой Вы нас облагодетельствовали как «наш первый лорд-протектор» (цитата из сонета академика Свенсена). Все, что сейчас происходит по закуткам в блитванских корчмах, этот стон и скрежет зубовный в нашем бедственном положении, эта уродливая толпа рабов, которая Вам служит за нищенское чиновничье жалованье, эта замордованная куча нищих, именуемая населением данной страны, – все затаилось в терпеливом молчании рогатой скотины, потому что Блитва веками глотала слюну в чужом ярме, коротая жизнь более жалкую, чем у своих собственных коров, и я, пишущий Вам эти строки, хорошо знаю, что из-за моей головы, если она однажды покатится прочь, не закукарекает ни один блитванский петух. Конституцию Вы разорвали, законного президента Республики профессора Сандерсена убили в изгнании, премьера Мужиковского трусливо застрелили в эмиграции, Собор разогнали, попрали все блитванские законы, все правовые гарантии уничтожили, а на выборах в сенат и на выборах президента Республики провалились и, таким образом, попали в мрачный тупик своей собственной близорукости. Сегодня Вы убиваете своих подданных, будучи убежденным, что путь к спасению ведет по разлагающимся трупам Ваших противников. После подлого и коварного убийства полковника Кавалерского (которого Вы прикончили в силу своей суетности и мстительности), сегодня, когда Вы захватили власть в борьбе против неграмотной тирании Мужиковского, не отстаивая никакой программы, кроме своей личной власти, сегодня, когда Вы замучили главного редактора Енсена только за то, что он осмелился спросить, кто же та таинственная дама, та молодая госпожа из Калифорнии, та «прекрасная незнакомка Долорес», которую имеем честь созерцать в виде гипсового бюста Блитвы, выставленного в общественных организациях в виде богини Правды в вестибюле нового Министерства Правды, в образе покровительницы блитванского полеводства на новых тысячелеевках, сегодня от Вас, Кристиана Пороховского, разоблаченного убийцы, было бы наивно и смешно требовать какого бы то ни было удовлетворения. Единственное правильное решение: отдать Вас и всю Вашу бурегардскую банду палачу! А ведь такой бесславный конец рано или поздно Вас настигнет, это перспектива, на которую я обязан обратить Ваше внимание, будучи уверен, что со своих бурегардских высот Вы уже не замечаете движения тех, на первый взгляд незначительных мелочей, которые для Вас на Вашей вымышленной высоте не имеют никакого значения, но которые мне представляются столь важными, что вынуждают написать Вам эти несколько строк с лучшими намерениями и со всем должным уважением к такому великому человеку, которому еще в период его телесного существования его собственный народ сооружает памятник. Это мое письмо можно было бы назвать также письмом о Вашем памятнике.

– Ну, хорошо, чего же хочет этот зануда от меня?

– Хочет, братец, тебя повесить! Коротко и ясно: отдать тебя в руки палачу и повесить!

Поскольку Вы изнасиловали и изранили Блитву так, как за все ее позорное прошлое ни один татарин не сумел, Вам со Своей суетной манией величия захотелось возвыситься над нашей грязью в образе бронзового всадника как напоминание поколениям, что еще никогда ни один преступник не сидел на лучшем жеребце, чем этот дикий блитванский взлохмаченный конь, поставленный на дыбы мастером, академиком и будущим президентом Республики Романом Раевским, который не мог найти для своих талантливых рук более достойного мотива, чем эта конная скульптура, изображающая нам пронырливого взломщика как блитванского лорд-протектора в рыцарских доспехах. Роман Раевский думает, что для будущих поколений Вы будете выглядеть полководцем, который со своими легионами создал Блитву, который нас вывел на берег морской и который нам, как Колумб, подарил все ценности нашей современной блитванской жизни: спирт, хмель, кур и сахарную свеклу! Пора уже подумать, что это значит, когда один живой человек считает естественным, что современники возвеличивают его до полубога, и что значит, когда некто превратился в таинственное явление за занавесом, перед которым народ стоит на коленях и молитвенно просит милости. Любимцы Ваши, фавориты Ваши, угодники, льстецы, придворные, достопочтенные зятья, дворцовые шуты, наемники, подкупленные писаки, академики, кардиналы – все это пестрое сборище попугаев и мартышек, все до единого бухнулись на колени перед Вашим памятником, а я Вам говорю, что в этой несчастной блитванской стране не будет справедливости до тех пор, пока Ваша голова не окажется в петле или на плахе.

Пауза. Сигарета. Дым.

– Да. Так что же? Это все?

– Да! Это все!

– И что теперь?

– А ничего! Напечатано семьдесят тысяч экземпляров, и теперь это распространяется в геометрической прогрессии. Через сутки в Блитвании не будет ни одного человека, который бы не прочитал это cochonnerie[31].

– Да! И что же тогда?

– Что тогда? Я вам не Коперник! Уличные памфлеты с призывами линчевать я не рассматриваю под знаком звездной вечности! Семьдесят тысяч!

– У тебя все цифры в голове болтаются. Это написано так слабо, трескуче, но бледно. Этот тип не нашел ни одного непосредственного, человеческого слова. Все так стереотипно, так скучно. И вообще, как можно столь идиотски порочить факты? Что он имеет в виду, говоря, будто я, словно картежник по природе, играю народной судьбой? Обезглавленные трупы на железнодорожных рельсах в тумане… Что это за револьверно-журналистский стиль? Скорее попахивает заказной статьей, чем исповедью. Мужиковский, Сандерсен, Кавалерский, крошка Долорес на банкнотах, Долорес, как Блитва в судах, и виселицы! Неплохо! Это весьма похвально, в самом деле! Господин доктор Нильсен, «скромный, безымянный рядовой легионер», противится, стало быть, тому, чтобы мне воздвигали памятник! Любимчики, зятья, дворцовые шуты! Как плоско! Да у него ни проблеска мысли не было, когда он сочинял эту глупость! Это чистый склероз! Это первые признаки маразма! Нильсен, впрочем, мой сверстник!

– Я думаю, что мы встретились не для того, чтобы терять время на характеристику стиля этой галиматьи. Что делать будем, прошу!

Молчание. Пороховский встал и позвонил в звонок у дверей в библиотеку. В глубоком, обшитом деревянными панелями проеме двери появился ротмистр в красных брюках и синей блузе. Звякнул шпорами по-службистски предупредительно.

– Здравствуйте, Флеминг! Скажите, здесь ли Дюпон?

– Нет, господин полковник! Господин Дюпон сегодня вечером в опере. Он просил передать Вашему Превосходительству, что после спектакля будет в кафе «Валенсия». Туда мы ему можем позвонить.

– Спасибо.

Позвякивание шпор. Ротмистр в красных брюках исчез.

– Зачем тебе этот Дюпон? Ручаюсь головой, что речь идет о какой-то услуге.

– Ты кретин! Дюпон единственный человек, который в нашем окружении начинает кое-что понимать! Провел вчера целый вечер с Нильсеном, а не сказал мне ни единого слова об этом памфлете! Совершенно исключено, что данная вещь была написана вчера! Впрочем, все равно! Послушаем твое мнение обо всем этом!

Георгис встал и вытянулся по-военному перед своим начальником в соответствии с уставом на дистанции в три шага. (Георгис, как правило, всегда поступал согласно этому напыщенному церемониалу, когда дело доходило до принятия решения.)

– Итак, пожалуйста, я думаю навестить этого господина и устно потребовать от него, чтобы в течение сорока восьми часов он напечатал по собственной инициативе заявление, в котором выражает сожаление и так далее, и так далее. Это заявление должно быть опубликовано во всех блитванских газетах за его счет.

– Но он не согласится!

– Это его дело! Надеюсь, я смогу объяснить ему, что публикация этого заявления будет для него, несомненно, меньшим злом, чем то, другое, что может последовать, и так далее.

– Он был женат. Что с его женой?

– Живет где-то за границей. Думаю, в Берлине.

– На что живет?

– Кажется, у нее есть фотоателье.

– А что еще? С кем он дружит?

– Дружил с кругом людей, близких Раевскому. В последнее время это за ним не замечается. Какие-то молодые люди сидят с ним в кафе. Да! И Олаф Кнутсон.

– А как у него обстоят дела с женщинами?

– Не знаю. Ходили слухи, что он обручен с Кариной Михельсон.

– С какой Михельсон?

– С Кариной Михельсон! Вдовой генерала Михельсона!

– С этой нашей Миxельсон?

– Да. С Кариной Михельсон, которая работает в корреспондентском бюро твоего Гражданского Дома.

– А то дело все еще продолжается?

– Думаю, да!

– Неловкая ситуация.

– Та дама сама должна сделать выводы! Это ее проблемы. Но речь не о ней, а о нем. Что будем делать с ним? Может, мне принести ему «открытый» ответ на его «открытое» письмо?

– Делай что хочешь!

– Pleins pouvoirs?[32]

Пороховский махнул рукой, и Георгис исчез. Неслышно.

II

Ответ полковника Пороховского

На следующий день вечером, когда по углам комнаты начал сгущаться первый сумрак, майор Георгис посетил доктора Нильсена. В маленькой квартире во флигеле появился майор Георгис, предварительно известив о своем приходе. Точно в полдень он запросил по телефону о возможности его приема доктором по личному вопросу. По одному личному вопросу, который, помимо всего прочего, более или менее принципиален, и хотя не касается никого, кроме него, майора Георгиса, лично, все-таки не настолько неинтересен, чтобы не привлечь внимание человека, который, как доктор Нильсен, занимается преимущественно общественными вопросами, социальными проблемами, касающимися главным образом нашего блитванского общественного содружества как такового, вот, хе-хе!

Когда зазвонил телефон, и когда доктор Нильсен услышал нервный смех Георгиса, ему тут же стало ясно, что дело принимает серьезный оборот. От Пороховского он ничего другого и не ожидал. Георгиса Нильсен знал лично еще с легионерских времен. Знал, что Георгис где-то между девятьсот семнадцатым и восемнадцатым годами был приговорен хуннскими и ингерманландскими военными властями к смертной казни, что ему удалось бежать из блитваненской тюрьмы вечером накануне исполнения приговора при необычно драматических обстоятельствах и что потом во время парламентских крестьянских свинств, примерно в двадцать втором году, при парламентском правительстве Мужиковского, он стрелял в одного сенатора, был осужден на несколько лет, бежал за границу, торговал в Атлантиде разным барахлом, даже мороженым, а потом, после государственного переворота Пороховского, вернулся в Блитву и сейчас шныряет вокруг Бурегарда как палач и исполнитель воли тирана. Все те трупы на железнодорожных рельсах в тумане, зловещие смерти неизвестных, неопознанных лиц, которых невозможно идентифицировать, самоубийства в следственных тюрьмах, весь этот таинственный блитванский спектакль, о котором известно, что он развивается по режиссуре Георгиса и согласно его драматургическому репертуару, все это результат личных замыслов этого майора, которого один медитерранский публицист наградил эпитетом néfaste[33]! В кофейнях поговаривали, что Георгису намечается какой-то более высокий пост, но слухи не подтвердились. Он получил свой майорский чин, вышел в отставку, а после убийства Кавалерского уехал за границу, но потом внезапно вернулся и сейчас картежничает, хлещет ракию[34], сорит деньгами, большими деньгами, а женщины из ночных баров говорят, что он галантен, так как вроде бы посредничает в делах государственной привилегированной фирмы «Свеклоэкспорт».

Было сумрачно. Доктор Нильсен сидел у открытого окна в комнате своей квартиры на первом этаже во флигеле, прислушиваясь к тревожному щебету воробьев в кроне старой липы – эта маленькая воробьиная синагога сильно расшумелась, как будто в нервозном птичьем собрании случилось что-то необычное. Страх от предчувствия осеннего ветра, или снова кобчик замаячил над крышами. У птиц много утонченных забот. Тут тебе и кошки, и ястребы, дети, ветер, дождь, вообще климатические неприятности. Как будет чувствовать себя ласточка над открытым, волнующимся, серым, мглистым морем, если она летит в Египет из Блитвы, если у нее, скажем, воспаление легких? Умирают ли вообще ласточки от воспаления легких?

– Тук-тук.

Как кошка, неслышно появился Георгис в дверях нильсеновской комнаты. В квартиру Нильсена попадаешь через длинный коридор, вход в который был не заперт – там, в конце этого коридора, какой-то недотепа зубной техник имел свою мастерскую. Георгис вошел в комнату, приветливо подошел к Нильсену и, щелкнув каблуками, строго, по-военному, поздоровался с Нильсеном, как со старым знакомым и товарищем по Легиону. Поклон у Георгиса получился необычным, по-службистски угодническим: он согнулся почти горизонтально, и только в этом движении чувствовался, может быть, признак нервозности Георгиса. Он поклонился чересчур глубоко. Чересчур быстро. Как кукла! Словно заводная кукла!

«Кланяется, как опытный льстец», – подумал доктор Нильсен, протягивая руку странному посетителю со светло-зелеными глазами, столь яркими, что казалось, будто они фосфоресцируют. «Ходит неслышно на резиновых подошвах, а глаза у него сверкают, как у рыси. Это опасный зверь!»

– Пожалуйста, садитесь. Чем могу служить, господин майор? Мне очень приятно. Может быть, сигарету? Извольте!

Георгис снова щелкнул каблуками, снова поклонился. Поспешность поклона была той же (в равной степени внезапной и точно так же механической), только глубиной чуть поменьше, и, может быть, степень эмоциональности была на нюанс слабее. Он закурил сигарету, сел и, все еще не говоря ни слова, принялся разглядывать обстановку комнаты Нильсена, выпуская один клуб дыма за другим.

– У вас много картин, доктор! Это полотна Кнутсона? Я абсолютно ничего не понимаю в живописи! Но Кнутсона знаю лично. Занятный и необыкновенно образованный человек! Глубокая личность! Незаурядное явление. Вот совсем недавно, когда в качестве ассистента академика Раевского он моделировал Командующего, я имел возможность услышать тут и там в Бурегарде, как он объясняет разные проблемы – необычно и оригинально. Он, бесспорно, интереснее Раевского в интеллектуальном плане. Раевский вообще больше молчит. Я думаю, что влияние Кнутсона на Раевского нельзя недооценивать, как en géneral[35]заведено у нас. Впрочем, вы это лучше меня знаете! Я в таких вопросах полный профан! А эти рыбы – тоже Кнутсон?