Банкет в Блитве

Драматическая сторона этого патриотического действа разыгрывается в первой части предлагаемого средневекового игрища, в котором главные роли распределены между двумя героическими личностями, двумя друзьями с детских лет: полковником Пороховским, верховным главнокомандующим Блитвы, и доктором Нильсеном, типичным европейским интеллектуалом, неврастеничным и раздражительным; как раз о нем Керинис, человек, которому заплатили за то, чтобы отправить Нильсена на тот свет, говорит со спокойной совестью: «Убью глупца, который и сам не знает, что хочет». Керинис в третьей книге предлагаемой читателям блитванской поэмы отправится добивать преследуемую дичь, но в этом благородном и рыцарском занятии сам сломает себе голову. А то, как доктор Нильсен из сентиментального недотепы превращается в человека, который «знает, чего хочет», и то, как он на своем пути словно горящий фитиль становится роковым истребителем человеческих жизней, это нам покажет история, первая глава которой открывается вот здесь, на следующей странице. Incipit commoedia blithuanica![9]

Книга первая

I

Открытое письмо доктора Нильсена полковнику Пороховскому

Полковник Кристиан Пороховский, властелин Блитвы, думал о себе и о своем положении в блитванском пространстве и времени примерно так: «В один прекрасный день, раньше или позже, меня пристрелят как собаку, следовательно, есть логика в том, что я придерживаюсь своей линии и при этом, насколько возможно, воздерживаюсь от психологических рассуждений. Психология мира математически точно отвечает ситуации, в которой существует мир, а мир, вне всякого сомнения, существует в крови, убожестве и отсталости, потому-то и принятый в этом мире способ размышления о вещах точно такой же – кровавый, убогий и отсталый. С какой стати какие-то пустомели вокруг разводят всякую психологию и мудрствуют, можно даже сказать, морализируют?

Морализирует всегда и исключительно только обособленный, отдельный человек, лицо, оказавшееся в одиночестве, воображающее себя возвысившимся над своим окружением. Средняя величина, то, что зовется толпой, улицей, сбродом, то, что на мостовых воплями приветствует победителей, то, что зовется pigra massa[10], парнокопытным стадом, – она отнюдь не морализирует, не занимается психологией, не надоедает нравоучениями. Она существует, живет, передвигается, пьет пиво, жрет кровяную колбасу, она возносит триумфатора, она зовется факельным шествием, парадом, войском, походом, она течет самопроизвольно, она в конечном счете сама себе цель, и выше логики этой собачьей своры нет, судя по всему, ничего! Что случилось бы, если бы он, Пороховский, сейчас, здесь, на этом месте, в Бурегарде, под взорами всей Блитвы, всей Европы, вдруг взялся бы разглагольствовать о морали? Конечно, черт бы его забрал в двадцать четыре часа, да и сам бы он, совершенно очевидно, выше головы не прыгнул бы, и не только не возвысился бы над ситуацией, а провалился бы, как провинциальный актеришка, заикающийся на сцене в огнях рампы, потому что сбился со своей роли и не знает, как спастись от позора.

То-то ему подсказывают в последнее время, что надо бы обратить побольше внимания на ближайшее окружение, на то, что в блитванской либеральной печати иронично определяют как “бурегардское общество”? Как будто он сам не знает, чего стоит его прелестная компания в Бурегарде? Как будто он не знает, что все вокруг него, кто поболе, кто помене, – клятвопреступники, бездарные болтуны, раболепные попрошайки, третьеразрядные писаки, шантажисты, обманщики, подделыватели векселей, лжесвидетели, убийцы, условно осужденные уголовники, игроки, растратчики, беглецы, выявленные на суде доносчики, сыщики и шпионы… И разве он лично ответственен за то, что человеческое общество собрано из клятвопреступников, карточных шулеров и осведомителей? От Шекспира до нынешних дней никто еще не написал ни одной драмы, где бы не было подобных подозрительных субъектов в числе действующих лиц, а от него требуют, чтобы на этом торжественном представлении в Бурегарде участвовали только святые и ангельски чистые души. Смешно! Какая-то академически образованная обезьяна сказала как-то вечером, будто в деканате философского факультета шла речь о том, что “надо все-таки гарантировать тайну частной переписки”, потому что господа в деканате философского факультета считают, что “минимальным правом каждого гражданина должна быть гарантия сохранения тайны его личной переписки”.

Ну-ну, давайте-ка послушаем! У господ деканов других дел нет, кроме заботы по поводу тайны частной переписки, словно он, Пороховский, заведует почтой или сам письма разносит, и тайна переписки в его компетенции? Идиотизм! Он, Пороховский, написал за свои сорок девять лет немало писем, притом химическими чернилами, ибо тайна его переписки никогда никем не была гарантирована, а сейчас он обязан беспокоиться по поводу того, что у господ деканов философского факультета вскрывают частные письма. Конечно! Повсюду в мире побои, тюрьмы, насилие, стрельба, кровь, пьянство, обманы, банки, валютные махинации, богатство, роскошь, автомобили, поезда, крушения, пролетки, женщины, загородные виллы, знамена, битвы, кровавые выборы, плач и голод, а тут рядом с ним какие-то серые оборотни печалятся по поводу “зверств” его исполнительных органов. Как будто этот поток человеческой глупости и слепых инстинктов можно укротить в лайковых перчатках и как будто “зверства” его личное изобретение? Разве весь мир не джунгли? Разве не учит Закон Божий, что мир сотворен Господом Богом? Кто создал мир – Творец времен и вселенных, или, может быть, он, Пороховский? Так что же тогда они обвиняют его в том, что мир – “джунгли”? Архиглупость!

“Преступные методы известных авторитарных политических систем”, – прочитал он как-то вечером в передовице либеральной масонской газеты “Blitvanen Tigdende»[11], а это всецело касалось его лично, а также и его “авторитарной”, “преступной системы”, которая настолько “авторитарна” и настолько “преступна”, что позволяет господину Енсену в условиях этой личной диктатуры столь преступно выступать прямо против него! И вообще, что такое “добро” и что такое “зло”? Что злодеяние, а что добродетель? Без злодеяния нет добродетели: чтобы сварить больному куриный бульон, сначала надо курицу зарезать. Курица или человечество, это уже мелочи, которые, будучи измерены по более масштабным, скажем, всемирным меркам, оцениваются совершенно одинаково. Все остальное предрассудки. Чтобы из военного хаоса создать Блитву как fait accompli[12], абсолютно необходимо было свернуть несколько тысяч куриных блитванских шей. Сейчас этот знаменитый блитванский бульон варится, и будет ли вместе с этим кровавым борщом гарантирована тайна частной переписки господ деканов философского факультета, будет ли в моралистической пробирке обнаружена ноль целых, ноль, ноль и одна тысячная часть “зверств” – все это не может представлять собой проблемы для его личного замысла, который в данном блитванском случае есть паровая машина в восемьдесят тысяч лошадиных сил, а отнюдь не аптекарские весы в неврастенической руке какого-то там затюканного и полурелигиозного недотепы.

Есть на свете один вид онанистов, подобных старым девам, моралистических дебилов, которые обычно занимаются “человеколюбивой” публицистикой, в то время как их удел быть клириками, бездельниками без определенных занятий, стонущими и причитающими со своих провинциальных проповеднических трибун по поводу убийств. Но как среднестатистическому блитванскому обывателю вообще понять проблему убийства? В гражданском понимании убийство есть предмет Уголовного кодекса – и баста! Но в то же время убийство есть только мелкая деталь жизненной динамики как таковой и жизнь без убийств вообще невозможно ни представить, ни осуществить! Неужели каждый, кто хочет жить по природным законам крови, будет злодеем? Ведь только людская кровь способна освятить любое дело веры и политики!

Он отправлял на заклание, – говорят о Пороховском, – а так о нем пишут и в европейской печати, – блитванских мужиков в массовом порядке. А почему бы и не отправлять мужиков на заклание, коли эти мужики веками ничем не занимались, кроме как взаимной резней и всеобщим хрюканьем в своей залежавшейся и проворовавшейся массовой глупости. Операции господина Пороховского, создавшего Блитву в семнадцатом году и совершившего государственный переворот восемь лет спустя, – это, Бог ты мой, всего лишь два хирургических вмешательства. Без крови нет родов! Таков закон природы. Всякое хирургическое вмешательство, к сожалению, не обходится без крови.

“Но если бы только он не убил Кавалерского” – так (помимо прочего) шепчут, судя по всему, и в деканате богословского факультета. Да! Смерть Мужиковского и Сандерсена – факт, но это же случилось на гражданской войне! Гражданская война несет в себе элемент равноправной, рыцарской, гладиаторской борьбы. Это как в покере, когда неизвестно, кто у кого сорвет банк. В гражданской войне фортуна всегда на стороне того, кто действует по собственной инициативе, не считаясь с позитивными гражданскими правовыми нормами. Если бы я не захватил Блитванен штурмом, если бы в атаке на бурегардский Дворец не погибли тысяча семьсот моих собственных людей, господа Мужиковский и Сандерсен пристрелили бы меня как собаку. Согласно позитивным законам. Этим господам из деканата богословского факультета понятно, конечно, когда расстреливают согласно позитивным законам! Вот только “позитивные” законы для господ деканов исключительно те, что “позитивно” гарантируют их “деканскую” автономию! Господа – формалисты. Господам формалистам из деканата богословского факультета мой тореадорский риск не очень-то уж стопроцентно симпатичен, но более или менее по-человечески понятен. Следуя оппортунистической линии, главное – соблюдение всех формальностей. Кроме того, этим высокообразованным господам кардиналам, прелатам и епископам всегда приятно, если найдется железная перчатка, способная расквасить поганую харю безбожной, безграмотной pigra massa. Да, а что касается покойного Мужиковского (царство ему небесное!), то он был самый обыкновенный демагог и вульгарный антиклерикал, а я господину епископу Армстронгу обеспечил первый блитванский кардинальский клобук, и в мое правление строятся двадцать семь новых блитванских церквей, и все эти богоугодные новостройки дотируются из госбюджета.

Но Кавалерский “ликвидирован без формального акта гражданского права”, “Кавалерского я отправил на расстрел в крепостной тюрьме”, Кавалерский убит “без соблюдения законных формальностей”. Кавалерский – “пятно на моем рыцарском гербе”. Это “неверный ход”. Смерть Кавалерского – “грубое, подлое, трусливое убийство”! Тра-та-та, тра-та-та!

Когда дряхлые и старчески слабоумные господа деканы бормочут безответственные маразматические глупости, то это, в свою очередь, самодовольно и патетически именуется “общественным мнением”. Общественное мнение, таким образом, полагает, что я убийца, так как “убил” Кавалерского. А кто был Кавалерский? Разве Кавалерский не был убийцей, по меньшей мере таким же, как и Пороховский? Каким образом и почему все симпатии теперь на стороне Кавалерского? Только потому, что он мертв? Разве я сам не видел, как Кавалерский расстрелял одного мальчишку, гимназиста шестого класса и легионера, когда тот украл плитку шоколада из легионерского склада у Плавистока? Почему эта скотина расстреляла несчастного, малокровного ребенка? Потому что Кавалерский от рождения преступный, мрачный тип. Убийство было его естественной потребностью. Он застрелил Женю Высоцкую при попытке бегства на автомобиле в Анкерсгаден, когда Макензен стоял у Блитвинска. Тогда в Кавалерского стрелял доктор Якобсен, и бригадный легионерский трибунал впоследствии доказал, что это было не нарушение субординации, а просто месть за Высоцкую, однако и Якобсена отправили на расстрел как собаку. Кавалерский сам командовал расстрельной командой, а над мертвым Якобсеном он закурил сигарету и бросил спичку ему в лицо, как будто физиономия Якобсена – плевательница. Кавалерский укокошил как минимум несколько тысяч человек, а потом принялся с господами деканами богословского факультета морализировать по поводу того, что я убил Мужиковского. Типичный уголовник в покаянной власянице, Кавалерский непрестанно выслеживал добычу, и даже уверовав в последние дни, он не мог перебрать до конца четки во время молитвы, не пролив чьей-то крови. Кавалерский убивал вепрей и оленей, фазанов и зайцев, куропаток, собак и кошек в неисчислимом количестве. Кавалерский застрелил своих трех собак и маленькую Настасью, единственную дочь своего лесника. Застрелил! А я? Я убил Кавалерского. И что теперь? Когда Олаф Кнутсон, этот жалкий прихвостень Раевского, эта тень получеловека, этот недотепа, неврастеничный недоумок, способный нарисовать только три персика на салфетке или две сардины и пустую пивную бутылку, когда он здесь однажды как ассистент Раевского моделировал мою руку для моего собственного памятника, то он осмелился заметить, что, по его некомпетентному мнению, в интересах “существа дела” было бы резонно, если бы Кавалерский был ликвидирован “в рамках судебных формальностей”. В каких там “интересах” и какого “дела”, да и когда в истории “в рамках судебных формальностей” творилось меньше зла, чем при известных хирургических fait accompli? Заговорщики, крамольники, завсегдатаи пивных, подпольные подстрекатели, ресторанные клеветники, болтуны – всех этих паразитов необходимо взять на учет, а потом время от времени circumdederunt[13], аминь, гром и молния, готово, pour toujours[14]! Ликвидировать убийц и уголовников, охотников за головами, переписывающихся с заграничными бандитами, участвующих в тайных совещаниях с командирами дивизий, вот таких опасных типов, каким был покойный Кавалерский, только в рамках “судебных формальностей”? Все это может выглядеть логично только такому неврастеничному, эстетствующему маляру, как Олаф Кнутсон, но по сути – это неинтеллигентно, более того, это было бы наивно, да просто глупо! Политика в суде – смешная фраза даже для револьвер-журналистов! Политика обитает в театрах и церквях уже веками, только в либеральный гражданский суд вход ей, неизвестно почему, запрещен! В истории никогда не было ни одного суда, в котором бы не царила политика, и незачем манипулировать ложью, как на маскараде приказчиков или зубных техников-гитаристов! Скрываться под масками – это нам известно, и зачем что-то делать открыто, когда то же самое, и еще более основательно, можно совершить под маской? Пускай суд выполняет свою дурацкую гражданскую функцию с частноправовыми тяжбами по поводу завещаний и недвижимости! Лучше нанести удар в темноте! Вот эта работа под маской, она, бесспорно, целительно воздействует на нервы трусов, причем нет необходимости устраивать комедию с палачом и совершать старомодный ритуал зачтения смертного приговора. Только не на суд, только не под статью! Там старые маразматики грызут крендельки и восседают за судейским столом, как болтливые барышни на почте, уверенные, что ни одно письмо невозможно доставить адресату вне установленного законом порядка. Один замаскированный Георгис для меня ценнее всей судебной коллегии высокочтимой Республики Блитвании. Одно коммюнике Министерства полиции в черном обрамлении, в рамочке черной, словно некролог, о том, что какой-то преступник застрелен при попытке к бегству, две-три глупых статейки за границей в изолированной от внешнего мира социалистической печати – и дело полностью забыто, и на сотню лет никакой головной боли о том. А страх в костях граждан – лучший на свете эликсир. От такого чудотворного лекарства, как порох, и ревматики запрыгают. И пусть кто как хочет, так и думает, но у пороха есть своя, глубокая и необычайно убедительная логика. Немало подштанников пожелтело от пороховой лихорадки. Порох промывает кишки лучше самого рафинированного глицерина или касторки. Свинцовыми пилюлями лечат самые тяжелые болезни. Люди алчны и как таковые относятся к числу опаснейших плотоядных хищников. Поэтому их надо держать в хорошо запертых клетках, дрессировать с помощью пистолета и прикармливать зловонной падалью так называемой служебной карьеры.

Тот, кто хочет быть искусным dompteur[15]в этом современном сумасшедшем доме, каким обернулась наша блитванская комедия здесь, в Бурегарде, должен быть щедрым скрягой, сентиментальным людоедом и милосердным, в сущности, евангельски милостивым насильником в одном лице. Всегда готовым присягнуть трем конституциям, строго соблюдающим демократические формальности при избрании нового президента Республики (подобно тому, как я проявил себя возвышенно бескорыстным, когда предложил Романа Раевского кандидатом на это самое почетное место), клятвопреступником, который между первым и вторым сетом в теннисе одним махом срубает человеческие головы, но в то же время человеком, по-джентльменски внимательно следящим за протокольными конвенциональными мелочами, а также за соблюдением обязательств, особенно данных публично. С глазу на глаз можно попрать любое обещание, но для вульгарной толпы, для любопытной улицы, для печати надо показать себя образцом гражданских добродетелей. Хорош тот актер, в чью искренность верит публика. А уж как этого добьешься, слезами ли, гневом, умильностью, очарованием так называемого хорошего воспитания или добротой, это совершенно неважно. Никогда искренняя сила актерской игры и актерского чувства не имела решающего значения для достижения успеха. Лживые слезы, как правило, всегда убедительней действуют с театральных подмостков, нежели искренние. Даже в лирике искренние слезы скучны, и поэтому я, между прочим, не увлекаюсь лирикой. Это сфера моей дорогой супружницы Ингрид, которая уже многие годы систематически и глупейшим образом досаждает мне принцессами и белыми лебедями. Ох уж эта лирика Ингрид!

В последнее время все чаще слышатся голоса о том, что “в Бурегарде царит роскошь”. Вот тут недавно в секретном донесении шефа полиции Витуша Канторовича я прочел о разговорах в кофейнях, о том, что я как правитель Блитвы лично подписываю государственные договоры за границей и что мое личное имущество парижские биржевые маклеры оценивают в восемьсот миллионов франков. Все люди, которых блитванские паразиты издевательски называют “бурегардистами”, все эти мои “бурегардисты”, стало быть, понастроили особняков, дач, девятиэтажных домов, у всех виллы в Лозанне, все бороздят южные моря на собственных яхтах, и Бурегард, в сущности, не что иное, как своего рода экспортная база зерна, спирта, дичи, сукна, сахарной свеклы! В кафе, корчмах, кондитерских лавках, на улице – всюду наговаривают, клевещут, распространяют слухи, что у Блитвы сегодня нет конституции, нет народного мандата, нет выборов, нет судей, нет законности и юридических гарантий, преступность растет, судебные чиновники некомпетентны, постановления ошибочны, национальная валюта обесценилась, валютного запаса нет, договоры не имеют законной силы, подписи на официальных документах и гроша не стоят, торговых и всяких других гарантированных прав не существует, кредита нет, административного авторитета нет, взятка – единственный способ управления, декреты покупаются, политического единства нет, внешнеполитической ориентации нет, в следственных тюрьмах устроены пыточные камеры, обвиняемых расстреливают при попытке к бегству, личной безопасности нет, Блитва пьет, Блитва спивается, Блитва бредет в тумане, уличное движение все хаотичнее, правосудия нет, благосостояния нет, хлеба нет, а все, что строится, – это только пыль в глаза, только пустая и сверхдорогая декорация. Все дворцы и общественные здания на Валдемарасовом Поле – декорации, порт в Анкерсгадене с тридцатью тысячами населения, тремя пристанями и шестью новыми портовыми сооружениями для защиты от ветра – это тоже декорация, блитванская армия – декорация, семнадцать новых проспектов блитваненских – и это обычная кулиса, за которой нет ничего, кроме крови, голода, обмана и резни. Люди режут друг друга, ненависть проникла в идиллию тихой семейной жизни, все граждане раздражены, все нервничают, нарастает психоз, все друг за другом шпионят, все опутано сетью доносчиков, каждый второй – платный шпион, все превращается в дурацкий взбаламученный блитванский муравейник, в нем беспорядочно, с надрывом, бессмысленно, бестолково мечется туда-сюда население, все занято сумбурным шатанием толпы… Неизмеримо огромна человеческая глупость, что со страха обрела вампирскую мощь, идет демоническое, безголовое пожирание Сатурном собственной плоти, адский блитванский ноктюрн, по сути дела, проклятая Вальпургиева ночь, в которой По-роховский безумствует и зверствует, убивая, кого захочет и где придется. Повсюду творятся убийства, со всех сторон пожар, хаос и разруха, бандитизм, грабеж, ошеломляющий рост уголовщины… Крестьяне режут друг друга, как дикие звери, взаимно пожирают друг друга, глотки перегрызают, стреляют из-за заборов, хлещут водку, откусывают носы, отравляют родники, перебивают ноги домашней скотине, перепиваются ядовитым метиловым спиртом, разрушают мосты, жгут друг другу дома, словно диверсанты, совершают политические убийства, стреляют в жандармов, – блитванская жакерия в лучшем стиле, настоящее осадное положение, когда не слышно ничего, кроме топота конвойных и поступи нанятых Пороховским убийц; виселицы, чрезвычайные суды, нищета, пьянство, плач вдов, туман, густой блитванский туман и массовое вымирание. А Олаф Кнутсон, который при всем при этом не умеет ничего иного, как нарисовать три сардины или три груши на блюде, этот шелковый господин, этот тонко чувствующий лирик скромно замечает, что он “не придворный угодник” и что он “не будет играть роль Розенкранца и Гильденстерна”, и поэтому считает необходимым сказать мне, что в Блитвании судачат, как “в Бурегарде перебарщивают с роскошью”! Опять эта пресловутая роскошь? Какая роскошь? Где эта роскошь?

И Роман Раевский, которому я за свой собственный памятник (воздвигаемый по инициативе блитванской столицы) выплатил три с половиной миллиона леев и которому я выделил на личные расходы как будущему президенту Республики два миллиона, – и эта лживая обезьяна точно так же думает, что “экономия – единственная солидная основа любого хозяйствования” и что Его Превосходительство, “Он”, как вновь избранный президент Республики, начнет свою президентскую карьеру “всеобщей принудительной экономией”.

Одни только фразы да истерики! Лично я не вижу никакого furioso[16]в происходящем вокруг. Все довольно скучно, по-чиновничьи серо и однообразно. Эта так называемая “бурегардская роскошь”, эти три десятка лакеев, два-три генерала в позументах и швейцары – да разве это роскошь? В любом пристойном парижском отеле роскоши побольше, чем у меня.

И, наконец, здесь у нас, в этой грязной и отсталой Блитве, где никогда ничего не было, я, полковник Пороховский, живу во дворце арагонских и хуннских губернаторов – и это роскошь?

Что вообще значит эта суматошная, тенденциозная, сфабрикованная болтовня, что “Блитва несчастна”? Как будто Блитва была бы менее несчастной, если бы я не организовал первый блитванский филармонический оркестр, безукоризненно исполняющий “Тиля Уленшпигеля” Штрауса? Или не строил с кардиналом Армстронгом церквей? Не воздвигал памятников? Смешно! И это аргументы… Что бы ни хотели эти пигмеи по кофейням, но, судя по тому, как обстоят дела, Блитва – Мое личное творение, и неважно, нравится это неврастеничным болтунам или нет, но “Я” в сравнении с этими клопами и пигмеями до сей поры и как минимум самый настоящий Франческо Сфорца! Да! Именно в сравнении с косноязычными, горбатыми кондитерами и тупоумными торгашами. Ибо, если бы “Я” во всеобщем разброде и хаосе семнадцатого года не вышел со “Своим” мечом, если бы “Я” не предстал от имени этого нашего болота блитванского перед высоким собранием парижских адвокатов, если бы “Я” не создал Блитву такой, какая она есть теперь, – независимой, суверенной европейской державой, – если бы, следовательно, не было “Меня”, “Моего” (как меня сегодня величают) “сатрапского” Ничтожества, здесь, в этом же самом Бурегарде, сидел бы какой-нибудь хуннский, блатвийский или арагонский имперский князь, а пораженческие болтуны в кофейнях не имели бы возможности клеветать на “Меня”, что я самозванец, что я никого не представляю! А я поднимаю Блитву, строю города, вооружаю блитванскую армию! Вот и была бы сегодня не личная сатрапия Пороховского, а вековое чужеземное рабство. Если бы не было “Меня”, Блитва так и оставалась бы варварским предрассудком, и гениального блитванского художника и скульптора господина Раевского не встретили бы в Атлантиде по-королевски, когда он в прошлом году прибыл в Нью-Йорк, чтобы растолковать местным невеждам, что Блитва рождает не только таких людей, как Сфорца, но и таких, как Донателло и Вероккио. Наш Quattrocento[17]наступил с опозданием на пятьсот лет, но ведь наступил же! В Париже Раевский представил Блитву в золотом шлеме и с копьем, вроде кокетливой Афины Паллады, и в контексте такого развития видеть только то, что блитванские мужики режут друг друга и спиваются, что страна в грязи и мгле, значит быть злонамеренным глупцом. Я создал Блитву совершенно один, как самодержец, в самом деле, без чьей-либо помощи, а пока вокруг этой полной чаши наплодятся блитване, еще немало воды утечет и в Блатве, и в Истере. Подданных надо дрессировать, как собак, чтобы они развились до уровня политических субъектов, отвечающих демократическим нормам. Как гражданина превратить в послушного пса? Вот основной вопрос политической дрессировки, но это, вне всякого сомнения, нельзя осуществить писанием туманных гуманистических, моралистических и правдоискательских статей, тут требуются поводок, револьвер и сладкий шматок гражданской карьеры! В Блитве никогда не было никакой государственной традиции, для Блитвы нет прецедента. Блитва – мечта прыщавых гимназистов в ночных бдениях, это туманная иллюзия голодных сельских учителей о древней блитванской славе (которой, по правде говоря, никогда и не было), Блитва была под наркозом в условиях провинциальной прострации, а нынешний прыжок в державную суверенную свободу слишком велик для блитванского мужика, которому не понять, что, в сущности, здесь происходит и почему господин полковник Пороховский пристрелил их крикливого конкистадора Мужиковского. Блитванский мужик, бесспорно, даже понятия не имеет, что Блитву создал господин Пороховский по своей собственной господской воле и на свой собственный риск, что он выковал ее в своей собственной кузнице как “доспех для свободы”, только вот господин доктор Мужиковский, как истинный затюканный провинциальный адвокат, политикан и демагог, полагал, что серебряный, драгоценный символ “народного суверенитета” годится лишь для употребления в качестве крестьянского ночного горшка; и когда все, что есть чистого в Блитве, этот простак замарал, когда суверенный, благородный, рыцарский замысел блитванской державности он принизил до примитивной, ярмарочной, так называемой “парламентской торговли”, вот тогда господин Пороховский вновь возложил на себя бескорыстную, самоотверженную и возвышенную миссию освобождения Блитвы от псевдодемократической напасти и, разогнав крестьянских паразитов, очистил нашу захудалую блитванскую муравьиную ярмарку. А сегодня, когда он хочет продолжать в том же темпе, сегодня это называют его личной сатрапией! Сегодня голодная, щербатая богема и бездарные стихоплеты насмехаются над ним, воздвигает, мол, Себе еще при жизни памятник в старой блитваненской крепости, в парке перед башней Ярла Кнутсона, а вдобавок собирается написать письмо своему протеже кардиналу Армстронгу и потребовать, чтобы Церковь причислила его к лику святых. Но если роль Ярла Кнутсона в блитванской истории действительно была столь важной, что о ней спустя девятьсот лет с пафосом грезят блитванские дети, тогда и он, господин Пороховский, со спокойной совестью может принять в подарок конную статую, которая как весьма достойная красочная доминанта неплохо заполнит пустоту между Бурегардом и крепостью Кнутсона. Этот монумент полностью оправдан одними лишь градостроительными принципами. Неврастеники возмущаются тем, что с его личностью связано распространение навязчивой, безвкусной и бесполезной рекламы, которая не имеет, “в сущности”, никакой цели, ибо чему, “в сущности”, предназначена эта популяризация его личности? Это уже не культ конкретной исторической личности, а чистый фетишизм. Это, по сути дела, и не культ, не популяризация, не фетишизм, а обычный торгашеский трюк мелочных людишек, пускающих в торговый оборот дешевый товар с его изображением, чтобы этот ярмарочный бросовый товар было легче сбыть. А если полковник Пороховский изображен на почтовой марке или же на чашечке с золотой каемочкой, в медальоне, исполненном в четырех цветах, увековечен на своем белом коне Атланте в тот момент, когда он, лорд-протектор Блитвании, въехал в зеленые волны морские у Плавистока? О, сколько всемирных почестей, сколько вселенского фетишизма в том, что ему было суждено появиться на чашечке с золотой каемочкой у безграмотного канцеляриста, из покорнейшей, верноподданнической благодарности пачкающего ее каждое утро мокрыми усами, пропитанными кофе с молоком, под которым губчато взбухла блитванская земля, словно дохлая жаба. До какой степени человеческая природа самовлюбленна и мелочна, что даже чашечка с золотой каемочкой и медальоном может стать предметом злобной зависти. Ему воздвигают памятник еще при жизни, но, в конце концов, к чему ложная скромность, если Он это и заслужил в полной мере еще при жизни?