Банкет в Блитве

Легко идти дорогой, пройденной другими. Блистать через триста лет после Кромвеля на международных конференциях, когда сидишь на двухсотдвадцатисемипроцентной ставке фирмы, которая под вывеской Ост-Индской компании окупилась еще двести пятьдесят лет назад, и когда каждый фунт стерлингов – драгоценная и котирующаяся на всех биржах имперская рента. Тут являются какие-то адвокаты в неглаженых штанах, трясут в широчайших, как у клоунов, карманах ключами от своих сейфов, курят в палец толщиной сигары, завоевывают Марокко по телефону и что-то декламируют блитванцам о “парламентском и демократическом” строе своей Медитеррании, которая, видите ли, ухожена, как национальный парк, и где граждане попивают шампанское, глотают устриц и аперитивы. Прежде всего, эта напарфюмированная и аперитизированная Медитеррания не так уж идеально устроена, как кажется этим несимпатичным господам, и потом, позволительно спросить, что значит через сто пятьдесят лет после взятия Бастилии декламировать о совершенстве медитерранского парламента, как будто это учреждение для варваров inimitable[18]. Через двести пятьдесят лет после славного грома фанфар pavane royale[19]Людовика Четырнадцатого плясать старую парламентскую польку a la Tardieu[20]– это никакая не мудрость, тем более когда за свой досточтимый рецепт raison d’état[21]имеешь в распоряжении столь же традиционное и значительное Deuxiéme Bureau[22], не находящееся под контролем семи кафе Блитванена, столицы республики, как здесь у нас, где о каждом, даже самом невинном политическом аресте ведет двойной бухгалтерский учет все так называемое общественное мнение глупцов, масонов и попов. Пожалуйста, пляшите, дорогие мои господа западноевропейские политики, пляшите мазурку между Анкерсгаденом и Плавистоком, среди блитванских мелочных торговцев всякой всячиной и курами, извольте, пляшите безукоризненную западно-демократическую кадриль, если умеете, уважаемые господа государственные деятели, потому что вы ничем не ограничены, ибо вообще вам здесь закон не писан, здесь нет протокола, нет никакого Второго бюро, нет традиций, нет церемониала, нет правовых обычаев и нет вообще никакой школы танцев поблизости, в которой можно научиться плясать нашу блитванскую карманьолу, этот наш спиритус-чардаш, что пляшем перед вами мы, голые, босые и презренные, пока вы за нами наблюдаете из своей роскошной золотой ложи.

Вы называетесь Европой, и поэтому мы должны вам платить полностью все сто сорок три процента, а на самом деле даже более высокую ставку, потому что вы Европа, потому что вы в золотой ложе Людовика Четырнадцатого и выдаете себя за якобинцев, а Нам непозволительно даже Памятник иметь, потому что Памятники – это, разумеется, привилегия ваших видных лжеякобинских комиссаров, которых вы, неизвестно почему, называете государственными деятелями. А ведь государственным деятелем позволительно называться только тому политику, который создал Державу, а таким, имею смелость сказать, являюсь “Я”, “Лично”, “Сам”, и поэтому ваш “Севильский цирюльник” не запудрит мне мозги, потому что решение о Памятнике принимает тот же “Я”, “Лично”, “Сам”, и я не поддамся влиянию ваших журналистских паразитов, и приглашу на открытие Памятника ваших же дорогих и уважаемых господ Депутатов и Посланников согласно якобинскому Протоколу во фраках с золотым шитьем и треуголках с подрезанными страусовыми перьями и розетками, словно потешных служителей похоронного бюро в нашем маленьком городе. И еще этим господам Посланникам повешу на шею каждому орден “Blithuania Restituta”, как собачий жетон, voila![23]То, что против этого дурацкого памятника протестуют клирики, капелланы и деканы философских факультетов, так это естественное и обычное явление. Они торгуют наукой точно так же, как цыгане пухом и салом. Эти вонючие дешевки, эти цеховые затюканные недоноски с так называемыми свободными академическими убеждениями, – где уж им иметь сердце, почки и мозг первооткрывателей, достаточно отважных, чтобы самостоятельно искоренить вековое блитванское невежество и темноту? В то время как Пороховский в одиночку во главе народной процессии пробивается сквозь туман со своим светильником, как настоящий lampadefor[24], эти мелкие блитванские душонки, укрывшиеся с головой одеялами, тихо пускают ветры и нюхают сами под периной свой академический ладан, но всякий раз они трясут головой, когда налетает шквал с таким грохотом, что дрожат все стекла в окрестных блитванских хижинах, как будто Блитва превратилась в дилижанс и в сумасшедшем галопе трясется по грязным ухабам, а куда мчится, неизвестно. “Мы” здесь в Бурегарде, вопреки своим лучшим убеждениям, возложили на себя обязанность быть законодателем и действуем с такой тейлоризированной атлантидской скоростью только потому, что Блитванией веками никто никогда не правил по ее собственным законам. Стало быть, ей надо спешить, чтобы догнать другие, “западные цивилизации”!

Говорят, много чиновников наплодилось. Говорят, чиновники дерут шкуру с мужика. А раньше, когда Блитвы не было, тогда разве чиновники не драли шкуру? Смешно. Поистине высокомерное замечание! Обдирают их как липку чиновники, это правда, но зато это блитванские чиновники, и говорят они с блитванским мужиком как с блитванцем, тут и там сооружая для него то один, то другой гигиенический писсуар! Per saldo[25]блитванский мужик опять-таки не останется внакладе! Куда уж там! Когда речь шла о разгоне того борделя вокруг Мужиковского, тогда это отвечало различным буржуазным и мелкобуржуазным интересам, тогда меня все одобряли, как будто я особо популярная певичка, колоратурное сопрано. А теперь ворчат! Куда уж там! Не нравится им бурегардская музыка. Как будто мы первые скрипки в оркестре и для того взяли власть, чтобы наигрывать прямо в волосатые уши блитванских омещанившихся болванов. Темп для граждан становится все стремительней, а граждане – слепые мыши, кишка у них тонка, гражданам вообще не на пользу бег наперегонки, а тем более бег за цивилизацией! Гражданин предпочитает наблюдать, это созерцательная натура, и из-за его пассивности и случается то, что рабы поднимают голову. Конечно! Сколь жалка его бурегардская команда, что бежит с ним. Это, в сущности, сплошные слюнтяи, ленивые байбаки, сладострастники, сибариты, обуреваемые одной идеей: ездить на “хорьхе”, купить виллу в Медон-Вал-Флёри, уехать за границу из этого болота. Для упомянутых господ Блитва дурно пахнет, и окруженный этими подданными господин полковник Пороховский живет в этом зверинце в абсолютном одиночестве. Один, как Кавказ, над этими грязными серыми блитванскими пашнями».

Размышляя о себе, Пороховский в самом деле как будто смотрел на серую, гранитную, прометеевскую панораму высоких снежных вершин, вокруг которых хлещет ледяной ветер с острым, режущим свистом, словно гильотина, а внизу, глубоко под его ногами, клубятся белые, озаренные солнцем громады облаков, там, глубоко внизу, слышится глухой бас громовых раскатов, там идет дождь, там круто вздымаются столбы дыма, там течет нормальная человеческая жизнь. Стада позванивают колокольчиками, журчит вода, дымят очаги, плющ тянется по стенам домов, в которых живут люди, где-то за скалой плачет ребенок. А здесь патетически пусто, в абсолютной голубизне неповторимого апофеоза. Орлиная перспектива, напоминающая пейзаж на банкноте в одну тысячу леев.

Несмотря на свою врожденную быстроту, встревоженный контрастами Пороховский вдруг оказался не в состоянии контролировать эту картину, рождавшуюся в его мозгу, и он даже не подозревал, что выглядел в какое-то мгновение просто комичным. Действительность здесь уже не совпадала с его представлением о ней, потому что это была чистая фантазия на грани оперного китча, чего Пороховский столь невыразимо страшился годами. Только не Кавказ на оперной сцене. Только не театральные раскаты грома, в сопровождении которых громовержцы спускаются с блистающих вершин на сцены провинциальных театров, где актеры чихают в облаках пыли. Только не прометеевские утесы из картона. Все это длилось одно мгновение.

«Он сидит в Бурегарде в своем рабочем кабинете и листает список гостей на большой торжественный банкет, который даст Он, полковник Пороховский, в честь вновь избранного Господина Президента Республики, почетного председателя блитванской Академии наук и искусств, члена сорока семи выдающихся европейских и атлантидских культурных учреждений, блитванского делегата на мирной конференции в Париже и блитванского представителя, поставившего свою подпись на мирных договорах, заключенных в Блате Блитванском в семнадцатом году и в Версале в девятнадцатом, скульптора, академика изящных искусств, господина Романа Раевского. Господин Роман Раевский примет на себя представительство суверенитета Республики в силу дипломатических и других менее важных международных причин, а Пороховский останется в Бурегарде как лорд-протектор Блитвы, как верховный Инспектор Армии, а на самом деле все и дальше будет развиваться в тех же условиях, как до сих пор, пока за два-три года не создадутся нормальные “событийные” предпосылки для возможной смены курса и возвращения блитванского корабля в воды парламентаризма. И при Раевском он будет править так же, как до сих пор, – с помощью расстрелов и банкетов. Граждане Блитвы – скот. Со скотом управляются по старым, проверенным животноводческим методам. Скоту предписано ярмо, а когда его запрягут, тогда он, понятное дело, везет. Средства, чтобы принудить скот к тяглу, безграничны, а лучше всего дать скотине несколько банкетов в год, так как граждане с ума сходят по торжественным банкетам, как коровы по соли. Невероятно, сколько крадут сигарет, шоколадных конфет, засахаренных фруктов на этих торжественных блитванских банкетах. А те заносчивые персоны, считающие ниже своего достоинства получить угощение за белыми скатертями в Бурегарде, эти господа-моралисты, распространяющие злонамеренные и подрывные измышления о том, что скатерти банкетов Пороховского закапаны человеческой кровью, эти гуманистические крохоборы абсолютно ничего из себя не представляли и во время демократическо-парламентского правительства Мужиковского с его Собором, потому что были quantité négligeable[26]как тогда, так и сейчас! Эти господа не разбираются в обстановке, эти господа переоценивают значение своего субъективистского притворства, и они будут раздавлены как что-то незначительное, ничего не стоящее, ничтожное, будут раздавлены, к сожалению, но по заслугам. Ибо обстоятельствами владеют не интеллектуальные суперкомбинаторы, а люди, которые в отношении обстоятельств имеют правильное суждение, а именно такое суждение, в рамках которого картина обстоятельств в большей или меньшей степени совпадает с ремеслом познания людских бед и слабостей. Немощные жалуются на обстоятельства, а настоящий человек их преодолевает и, побеждая, создает новые и еще более новые предпосылки для развития новых и новейших обстоятельств. Да, надо, чтобы тебе повезло, это правда! Но к везению не приходишь путем аутотренинга, необходимо готовиться к своему призванию, верить в достижение цели и уметь хотеть нужные вещи в нужный час! Надо стрелять по всем правилам баллистики, скакать верхом трезвым, плыть по ветру, никогда не переоценивать себя, а крохоборам, педантам, людям колеблющимся, пустомелям, мямлям, самовлюбленным типам и хитрецам никогда нельзя верить, что они не крохоборы, не мямли и не хитрецы, и недопустимо поддаваться самообману и думать, что хитрый трус способен служить в должности и положении, где может выстоять только храбрый и наивный глупец. Если кто-то донельзя несведущ и взялся за снаряжение флота, если он решил еще и армией заниматься, то пусть действует по рецепту Фридриха Великого: “Только с наивными и храбрыми глупцами!” Армия – это просто машина, как и любая другая: паровая машина, паровая лесопилка, локомобиль или пароход. Армией командовать что автомобилем управлять. Налево – едешь под защитой международно-правовых гарантий так долго, как только можно, а направо – имеешь полные пулеметные диски против своих собственных граждан. Рекомендуется бряцать оружием, это идеально действует время от времени, только спектакль не должен терять напряженность. Если появляются первые признаки скуки, тогда пожалуйста – новая программа! Новые программы необходимы для печати, ради фоторепортеров, ради Fox Movietone[27], ради рекламы, ради настроения граждан как такового, ради выгодного займа за границей, ради повышения своего собственного политического кредита. Все это необходимо постоянно иметь в уме, как партитуру музыкального произведения, написанного для огромного оркестра, и дирижировать по памяти и абсолютному слуху так, чтобы казалось, будто мятущееся море вздымается волнами под ударами наших собственных рук, и не беда, что напор волн продолжается сам по себе, без нашей диктатуры, лишь бы толпа об этом не знала, пусть лишь скептики догадываются! Мудрость в том, что человек привязан к вещам. Пускай лают псы, сколько пожелают, главное, чтобы они были на месте, когда им свистнут собираться на банкет. Все здесь, все виляют хвостами, все удовлетворенно умиляются – и послушные чиновничьи пудели, и генеральские доги, и два-три пинчера из деканата философского факультета; все возбуждены от воспаления помоев в собачьих головах, все с вонючей водкой в сердце, с супругами голубых кровей, которые уже три дня нервно прохаживаются по своим трехкомнатным квартирам с канарейкой и фикусом, преследуемые заботой о том, как все сложится на банкете и сумеют ли они наворовать сигарет, пралине и цукатов для своих внучат, ждущих казенный шоколад, махая хвостами. Гав, гав, гав, милая собачья компания, не так ли, вы откликнулись, пришли, преданные вы мои, машете своими вонючими хвостами, ползаете на полусогнутых – на пузе, не так ли, лижете ноги, сапоги, шпоры, пятки, руки, перстень. Но, но, но, не так бурно! Я знаю, вы верные чиновники, вы хотите выразить свою безусловную лояльность и преданность Его Превосходительству. Но, но, браво! Хоп, хоп, garde á vous![28]Осторожно, тихо, вот, на, на, полная горсть орденов Blithuania Restituta. Апорт! Кто сделает стойку, тому орден, тсс… кто хочет продления оплаты по векселю, кому золотую цепь камергера, прошу, хоп, хоп, хоп! Только поменьше песьего лая! Вот семьдесят серебряных блюд, пралине, сигареты, сигаретный дождь в Бурегарде, звон колоколов, открытие памятника, славословия, канонада, триумфальный рев толпы – а в центре происходящего, среди этого собачьего лая, одиноко стоит человек, он совершенно один.

Иметь за собой так называемые массы сторонников, толпы политических приверженцев, так называемых единомышленников (которые только притворяются, что думают по определенным вопросам так же, как и мы, а на самом деле их единственная забота сводится к тому, как бы перебраться в чужую лодку в страхе перед кораблекрушением), видеть вокруг себя так называемых друзей, мечтающих, подобно Кавалерскому, о власти над человеческими жизнями, спать с браунингом под подушкой и шествовать с напускным хладнокровием и достоинством вдоль шеренги согбенных захребетников, постоянно видеть плешивые черепа, целые кучи голых тыкв, приспособленных для ношения цилиндров, кланяться мрачным и неизвестным лицам и самому делать мрачное каучуковое лицо, растягивающееся по голливудским канонам в улыбку перед объективами, смотреть на подобострастно кланяющихся, читать одни и те же занудные восхваления, оплаченные построчно, шествовать во главе избранного народа, во главе истории, традиции, Блитвы, Карабалтики, стоять здесь, в этой скифской грязи как знаменосец между Блатвией и Хуннией, быть флюгером для монгольских, арагонских и азиатских бурь, громыхающих на далеком горизонте, и пребывать совершенно одному, не верить никому и ждать, с какой стороны прогремит выстрел, чтобы все исчезло мгновенно: и звон колоколов, и толкотня музыкантов, и колыхание флагов, и радостные клики масс, которые нам машут цветами и белыми платочками (носовыми) слева и справа от экипажа. Платочки в роли флажков, они символ праздника и триумфа.

Этого мусора вокруг него предостаточно, только на банкет он пригласил больше трехсот шестидесяти человек, а среди этих трехсот шестидесяти найдется ли хотя бы один, на которого он мог бы рассчитывать в данный момент, если дело дойдет до последней схватки, и не застрелят ли его в спину при попытке к бегству? Нет, он геройски погибнет лицом к лицу с теми, кто только и ждет удобного момента, чтобы ворваться в Бурегард. Где та единственная личность, черт возьми, та стопроцентно лояльная личность среди этих сотен и сотен тысяч, вопящих вокруг него на улицах, махающих ему носовыми платками, словно все поголовно с насморком, простудились!

Кто он среди этих трехсот шестидесяти приглашенных представителей блитванской элиты, этих отбросов из отбросов, среди отборных сливок высшего общества? Свенсен? Может быть, член блитванской Академии наук и искусств, господин академик Свенсен, великий блитванский поэт, написавший книгу сонетов о блитванских королях, а в прошлом году к сорокадевятилетию Пороховского опубликовавший в “Турулун Газете” сонет под заголовком “Лорд-протектор Блитвании”?

Свенсен – профессор первого блитванского университета, названного по имени своего основателя полковника Пороховского (Пороховский – первый почетный доктор этого университета), Свенсен – кавалер ордена Blithuania Restituta второй степени, который учредил и которым награждал Пороховский.

Свенсен получил кафедру истории блитванского искусства в этом первом блитванском университете, Свенсен голосовал за него во время выборов в сенат, Свенсен прочитал о нем лекцию, Свенсен посвятил ему сонет к сорокадевятилетию, напечатанный в “Турулун Газете”, Свенсен носит его орден, он его милейший гость, среди всех придворных бурегардских болтунов, Свенсен самый образованный, Свенсен самый остроумный, но тем не менее он, Пороховский, лично не верит ни одному слову этого господина Свенсена, и у него не хватило бы смелости доверить этому лояльному господину Свенсену ни одно ответственное и рискованное, требующее отваги дело.

Свенсен домовладелец, у него на бульваре Ярла Кнутсона шестиэтажный дом с флигелем во дворе и торговыми лавками, а все это дает солидную ренту, и на получаемые доходы Свенсен живет независимо и со всеми удобствами. Все эти свенсены вокруг него – домовладельцы, черт возьми! Семьдесят пять процентов этой банды, приглашенной в Бурегард от имени Его Гражданского Дома и лично от Его Имени, в честь Романа Раевского, все эти господа – домовладельцы. Все эти свенсены могут и дальше беспрепятственно оставаться домовладельцами, а в определенный момент, в тот момент, который, пожалуй, может случиться, для него, для полковника Пороховского, у них не найдется ни крова, ни пристанища. Снаружи бушуют ураганы, и никто не может предсказать направление ветра, а эти господа свенсены могут в своих норах укрыться с головой одеялом и храпеть дальше, потому что домовладельческое существование им обеспечено, а он, Пороховский, не может спрятаться даже под одеялом, потому что стоит один перед башней Кнутсона в виде бронзового всадника на вздыбленном коне и не может сдвинуться с места. Он прикован к этому своему бурегардскому пьедесталу, а любой такой Свенсен может либо состряпать сонет о нем как о лорд-протекторе Блитвании, а может напечатать заявление в газете, что с самого начала считал Пороховского криминальным типом и собирал подписи против безответственных методов правления с помощью политических убийств, а он, Пороховский, не может опубликовать никаких заявлений и не может сбежать с улиц этого хуннского солдатского гнезда, которое было маленьким, глухим захолустьем, пока он его не превратил во вполне порядочный город с пятнадцатью монументальными дворцами и двадцатью тремя фабричными трубами.

Имеется секретное донесение Витуша Канторовича о том, что в торговой палате о нем говорили следующее: “он якобы в чрезвычайно напряженном состоянии и в последнее время проявляет чрезмерную раздражительность…”»

В дверях налево, в глубине под стеллажами книг без приветствия появился отставной майор Георгис. Перед тяжелым, в стиле ренессанс, столом Пороховского стояло обложенное подушками лютеровское кресло[29], и майор Георгис, вынырнув неслышно на своих резиновых подошвах из полумрака огромного зала, молча опустился в кресло перед столом. Единственным источником света в помещении была густо-желтая затемненная лампа на письменном столе Пороховского, а через открытые окна в глубоких, обшитых деревом нишах, через светло-зеленые прямоугольники этих окон доносился далекий шум с центральной улицы Блитванена. Слышались лиры трамваев, скользящих на мостах за крепостью, издали, с конца бульвара Ярла Кнутсона, доносились стаккато автомобильных сирен и отдаленный звон колоколов, подхваченный ветерком благостного сентябрьского вечера.

Пороховский оторвался от чтения списка приглашенных на банкет в честь Романа Раевского и, взяв левой рукой одну Maryland-jaune[30]из пачки перед собой на столе, резко щелкнул указательным пальцем той же левой руки эту пачку в направлении майора Георгиса – таким щелчком обычно убивают надоедливых мух. Пачка «мэриленд-жюн» во мгновение ока скользнула по поверхности полированного дубового стола, а майор Георгис со страха, что она упадет на пол, прихлопнул эту светло-желтую посылку ладонью. Хлопок по столу прозвучал столь зловеще тупо, что эта неожиданная бестактность майора Георгиса получилась какой-то неопределенной: с одной стороны, чересчур угодливой, с другой – грубоватой. Он кинулся на желтую пачку, как сеттер на охоте, в то же время в хлопке было что-то, пардон, похожее на проявление собственного достоинства и равноправия. Левая рука майора висела как плеть: где-то на хуннском фронте ему перебили левую руку в плече так основательно, что ее потом просто пришили к телу, как оторванный рукав, и таким образом она у него сохранилась. Совершенно лишний реквизит. Задымились сигареты. Георгис вытащил из кармана правой рукой (довольно неловко) напечатанные странички, сложенные вчетверо, положил их на край стола и правым указательным пальцем подтолкнул это письмецо в сторону Пороховского. Получилось вроде маленького реванша за подачку «мэриленд-жюн».

– Итак, что это такое?

– Что? Элементарно! Если бы мы следовали моему первоначальному плану и сразу же все арестовали в типографии, было бы гораздо проще. А теперь это напечатано семидесятитысячным тиражом и разослано в неизвестном направлении, весь тираж до последнего оттиска. Нет человека в городе, который не держал бы это в руках. Мой диагноз оказался несравнимо ближе к действительности, чем твои возвышенные, метафизические мудрствования. Утверждаю и остаюсь при этом мнении, что перед нами зажженный бикфордов шнур, а мы на пороховой бочке, дружище!

– Да! А что надо было сделать?

– Все захватить на месте!

– Смешно, он бы напечатал в другой типографии. Я думаю, что так лучше.

Сделав необычно глубокую затяжку, которая для хорошего слуха показалась бы почти вздохом, Пороховский бросил свою «мэриленд-жюн» в огромную, оправленную серебром пепельницу, потом взял в руки аккуратно сложенные в несколько раз еще сырые листочки бумаги в виде книжечки, перелистал их, так что отдельные буквы прямо-таки отпечатались на потных и пожелтевших от никотина подушечках пальцев, и принялся читать. Текст был напечатан петитом и курсивом, густо, без каких-либо интервалов, тяжелым для чтения слогом:

Открытое письмо Нильса Нильсена Кристиану Пороховскому. Ваше имя, Кристиан Пороховский, стало известно в этой стране десять лет тому назад, когда Вы с подмастерьями и гимназистами под прикрытием ингерманландских штыков осуществили этот свой fait accompli, что сейчас зовется Блитванией. Бесспорно, Вы яснее, чем Ваши блитванские сограждане, понимали то, как маленькие политические группы, не располагающие какой-либо особенной политической программой, могут спастись от всеобщего развала, и то, что существуют условия, при которых только нацеленный ствол действует как доказательство. Это так же верно, как и подтвержденное опытом убеждение: при кораблекрушении важнее револьвер, чем цитата из самого мудрого открытого письма. Обвинять Вас сегодня за несколько тысяч убитых в тысяча девятьсот семнадцатом году было бы лицемерно, ведь Ваше имя появилось в тот момент, когда Вы приняли на себя командование при кораблекрушении, предвидя, что другого выхода нет – спасайся кто может! Голодное блитванское мясо, вековая пища чужеземных пушек, переплыло на другой берег, на берег нашей нынешней, современной блитванской действительности, в крови, голоде, смятении от ужаса, не имея ни собственного гражданского сознания, ни чувства собственного достоинства.

Независимо от обстоятельств, которые к этому привели, в Блитве сегодня правят по Вашим законам. Уже третий год в блитванских судах выносят приговоры от Вашего имени, а вот Вам до сегодняшнего дня еще никто не задал один обычный вопрос: во имя кого требуете Вы, Кристиан Пороховский, чтобы мы подчинялись Вашим судебным постановлениям? Вы же никого не представляете, какой же Вы тогда законодатель, Вы самый что ни на есть самозванец.