Муха в янтаре

Она помолчала, давая им время.

— Но этой магией можно успокоить человека, который сходит с ума. Можно забрать его боль, его страх, его панику — и он будет думать, что ему стало легче, хотя на самом деле ничего не изменилось. Можно заставить его забыть что-то. Можно заставить его помнить то, чего не было. Немёртвая магия — это власть над тем, что делает нас нами. И это самая опасная магия из всех, потому что она не оставляет следов. Не страшно потерять ногу или руку, страшнее потерять себя. Но даже с её помощью можно помочь.

Она посмотрела на них. Никто не сказал ни слова. Даже тритон молчал, и его улыбка исчезла окончательно, сменившись выражением, которое Ясарида не могла прочитать.

— И неживая магия, — проговорила она. — Стихии и все неодушевленные предметы. Многие считают её самой простой и очевидной — земля, воздух, огонь, вода, металл, то, что вокруг нас, то, чем мы пользуемся каждый день, не задумываясь. Считают, что она либо бытовая, либо масимум боевая. Но это только на первый взгляд. Ею можно согреть, можно охладить, можно построить, можно разрушить. Ею лечат раны — потому что из воздуха можно сделать скальпель, из воды в крови — рычаг, чтобы остановить кровотечение, а воздух можно просто не пустить в лёгкие, если нужно прекратить агонию. Ею убивают, когда всё остальное уже не работает — можно перекрыть дыхание, можно заставить воду в теле вскипеть, можно превратить металл в кинжалы. Неживая магия — это инструмент, который всегда под рукой. И как любой инструмент, он не добрый и не злой. А что с ним сделают — зависит от того, в чьей он руке.

Она замолчала и посмотрела на класс. Пятеро. Разные. Сломанные каждый по-своему. И все они молчали, потому что впервые за долгое время им сказали не то, что они ожидали услышать. Не прописные истины. Не «магия — это дар». А правду. Неприятную, неудобную, но правду.

— И ещё одно, — добавила она. — Грань между видами магии размыта сильнее, чем принято думать. Живой магией можно убить, мёртвой — спасти, неживой — исцелить, немёртвой — сломать. Всё зависит не от того, какая у вас магия, а от того, что вы с ней делаете. Все зависит только от человека, в чьих руках эта сила.

Она чуть повернулась к окну и солнечный свет заиграл бликами на ее волосах.

— Я не буду спрашивать, кто из вас что понял, — сказала Ясарида. — Я не буду задавать вам вопросы, на которые вы не хотите отвечать. Многие из вас думают, что их магия определяет, кем им быть. Живая — значит, лекарь или пахарь. Мёртвая — значит, некромант или палач. Немёртвая — значит, менталист или дознаватель. Неживая — значит, воин или строитель. Это чушь, которую пытаются вам впихнуть в головы, как непоколебимую истину в последней инстанции. Но на самом деле никто не вправе вам указывать, кем быть. Любым видом магии можно лечить. Любым можно убивать. Любым можно сражаться. Любым можно созидать. Разница только в том, как ты к этому подходишь. Если ты умеешь думать, если ты готов искать, если ты не боишься идти против того, что тебе навязали, — ты найдёшь свой путь. Даже если все вокруг говорят, что это невозможно.

Ясарида вдохнула полной грудью после этого монолога. Давно она так много не разговаривала. Но она в целом рада, что она здесь.

— Урок окончен, все свободны. Завтра в это же время я буду здесь. Если же есть вопросы или предложения по поводу темы для будущих уроков — буду рада помочь и подсказать. И если у вас проблемы с тем, чтобы определить свой путь, я тоже готова помочь.

Первым поднялся Рейес. Он встал, потянулся, так что хрустнули плечи, и посмотрел на неё с той самой улыбкой, которая уже начинала её раздражать. Не сильно. Примерно так же как ссоры между Вейлором и Грайдером.

— А вы, я смотрю, не из тех, кто любит проводить полноценный день с шестью уроками, на которых больше время тянут, — сказал он.

— А толку заставлять вас сидеть тут подолгу? — подтвердила Ясарида. — Если будут вопросы, то вы спросите. Если будут темы, которые вам интересны, то я рада буду помочь с ними. До практических занятий по магии мы еще дойдем, но безлимитный пропуск на полигон я всем вам уже оформила. Если хотите практиковаться — вперед и с песней. Только дракона ради не разгромите там все и никого не убейте ненароком. Я потом устану бумажки заполнять и вас вытаскивать.

— Это хорошо, — пошёл к двери, но у порога обернулся. — А Ребон придёт рано или поздно. Просто ему нужно больше времени, чем нам. Он осторожный и ему важно понят суть вещей, которые его окружают.

— Я заметила, — сказала Ясарида.

Тритон ухмыльнулся и вышел. За ним, молча, поднялись остальные. Эльф прошёл мимо неё, не глядя, и она почувствовала, как от него пахнет чем-то терпким, травяным, как будто он провёл ночь в лесу. Брихт скользнул тенью, тихо, неслышно, и его клеймо на спине мелькнуло под тканью рубахи, как тёмное пятно. Вирява задержалась на секунду, посмотрела на неё, будто хотела что-то сказать, но передумала и вышла.

Последним уходил Фельким. Он встал, поправил рубаху, посмотрел на Ясариду долгим, внимательным взглядом, как будто запоминал её, и вышел, не сказав ни слова.

Ясарида осталась одна. В пустой аудитории, с закрытой папкой, с ладонью, лежащей на ней, и с чувством, что что-то произошло. Что-то маленькое, почти незаметное, но важное. Она не знала, что именно. Но знала, что это только начало.

***

Ясарида вышла из аудитории и пошла по коридору, не оглядываясь. Деревянная нога стучала по камню, и этот звук отдавался в стенах громко и ритмично, как метроном.

Она почти сразу поняла, что в академии что-то происходит. Студенты сновали стайками — по трое, по пятеро, — сбивались у окон, у лестниц, у дверей аудиторий. Дело было не в шуме — шума в академии хватало всегда, и к нему она давно привыкла. Дело было в том, что они говорили тише обычного — склонившись друг к другу, вполголоса, будто делились чем-то, что не должны слышать преподаватели. И взгляды были короткие, скользящие. Они косились на неё чаще, чем обычно, и отводили глаза быстрее, чем следовало. Весь этот фон был тревожнее обычного.

Ясарида отметила это. Как отмечают, что дождь пошёл или что чай остыл. Просто приняла к сведению и пошла дальше. Ей не было дела до чужих сплетен. Мало ли, что они там обсуждают. Может, сессию, может, чей-то роман, может, её саму. В академии всегда о ком-то говорили, и она давно перестала обращать на это внимание. У неё была своя дорога — в комнату общежития, — и она шла по ней, не сбиваясь.

Стражник стоял в конце коридора и смотрел на неё с таким видом, будто ему очень не хотелось быть здесь.

— Госпожа Ханкабатт. Директор просит вас зайти.

— Прямо сейчас?

— Он сказал, что дело срочное, — отчеканил стражник и пошел по своим делам. Не горел он желанием работать посыльным, как какой-то служка.

Ясарида кивнула и пошла в сторону кабинета. Вейлор ждал её стоя у окна, спиной к двери, и смотрел на тренировочный полигон. На столе лежала папка — тонкая, с гербом академии, — и рядом с ней стояла чашка с чаем, который, судя по пленке на поверхности, давно остыл.

Поняв, что сесть ей никто не предложит, Ясарида закрыла за собой дверь, прошла к столу и уместилась в одном и кресел. Вытянула ногу. Культя ныла — привычно, глухо. Она подождала. Он молчал. Она подождала ещё. Он всё молчал. Тогда она сказала:

— Вейлор. Мы тут посидеть пришли или поговорить?

Он не сразу повернулся. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо у него было усталое — сильнее обычного, и тени под глазами залегли такие, каких она утром не видела.

— Я не знаю, как это сказать, — произнёс он.

— Желательно ртом и на известном нам с тобой языке, — она взяла чужую кружку с остывшим чаем и отпила, смочив горло. На вкус оказалось так же отвратительно, как она и предполагала.

Он посмотрел на неё долго. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который держал это в себе слишком давно.

— Твой класс отправляют на практику через две недели. В Далликар на границу с Темными землями.

Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как мокрое одеяло. Ясарида смотрела на него, и в её глазах не было ни удивления, ни страха. Только холод. Она со стуком поставила чашку чая на стол.

— Первый курс, — наконец заговорила она. — На границу. К тварям, — в её голосе явно ощущалось удивление и горькая насмешка. — Это шутка такая? Очень смешно.

— Увы, — Вейлор развел руками и опустился в свое кресло. На его лице явно прослеживалось сожаление и безысходность.

— Это чья идея? И убери это скорбное выражение со своего лица — еще никто не умер.

Вейлор не ответил, но постарался вдохнуть поглубже и успокоиться. Он открыл папку и подвинул к ней поближе. Ясарида увидела лист с указом — сухим, официальным, с печатью.

— Как ты уже поняла, не моя, — сказал он тихо. — Мне приказали.

— Кто?

— Ты так спрашиваешь, словно есть много людей, которые способны приказать директору академии, и их не пошлют в дальнее пешее, — Он помолчал. — Такой человек в империи лишь один, и ты его знаешь.

Ясарида знала и даже слишком хорошо. Император. Разве что наследный принц мог это провернуть, но не без одобрения отца. Верхушка явно хочет, чтобы студенты поехали в очень опасно место. Именно её студенты.

— Приказ, соответственно, отменить может тот же человек? — вопрос не требовал ответа, но Вейлор кивнул. Ясарида начала догадываться, чего хотели добиться этим. Не подвергнуть опасности студентов, а выманить ее во дворец. Чтобы она просила пощадить ее класс. Нет уж, она не станет снова просить и оставаться должником.

— Я пойду с ними, — сказала она.

Вейлор покачал головой.

— Это оформлено именно как практика по документам, а на ней назначается непредвзятый смотритель — это часть учебного процесса. Студенты должны справиться сами. Преподаватели не вмешиваются. Я уже как мог договорился, им достанется хороший смотритель, который сможет в случае чего защитить твоих студентов.

— Мне плевать, — отрезала Ясарида. — Я их наставник, и я не собираюсь отпускать шестерых первокурсников на границу, где каждую неделю прорываются твари, не зная, что с ними там происходит. Или я иду с ними, или я развалю эту академию к чертовой матери. А потом перейду на саму столицу. Ты знаешь, что я это смогу.

Вейлор смотрел на неё долго. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который устал спорить.

— Хорошо, — сказал он. — Я оформлю тебя как сопровождающего. Но ты будешь молчать и не вмешиваться, иначе полетят головы. И твоя, и моя, и еще кого-нибудь в придачу. Поэтому вмешивайся осторожно и только если будет совсем плохо.

— Не “если”, а “когда”. Очевидно, что практика вряд ли пройдет гладко, учитывая последние новости оттуда.

Она встала, опираясь на посох, и чеканящим шагом направилась к двери.

— Ясарида, — ведьма обернулась. — Пожалуйста, будь осторожна. И держи своих цыплят поближе к себе. Я бы хотел видеть тебя живой. Да и студентов тоже. Они побывали на моем ковре больше, чем кто-либо другой за всю историю моей работы тут.

Лицо Ясариды смягчилось, она кивнула и вышла. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Гул голосов — тот самый, который она слушала по дороге, — всплыл в памяти снова, и теперь она слышала его иначе. Тревожные шепотки и больше косых взглядов, чем обычно.

Улей начали ворошить, а значит что-то надвигалось. Что-то, чего она не могла понять, но чувствовала — как чувствуют приближение грозы задолго до первого раската.

Глава 8. Заново

Лербия шла из мастерской, в носу до сих пор стоял запах металла и масла. Гверн продержал её дольше обычного — заставил переделывать руну, которую она запорола с самого начала, и всё ворчал: «Глаза у тебя есть, а внимания нет». Она не спорила, потому что он был прав. Она сегодня то и дело ловила себя на том, что думает о Ясариде.

Лербия видела, как она сегодня шла по коридору. Ведьма двигалась по коридорам с каменным лицом, с прямой спиной, с этой своей деревянной ногой, которая стучала по камню громче, чем обычно. И когда она прошла мимо Лербии, не сказав ни слова и даже не взглянув на нее, она поняла, что случилось что-то серьезное.

Она шла по коридору, потом свернула к лестнице, которая вела на улицу. Хотела выйти через западное крыло — там был короткий путь до общежития через полигон. В это время все равно там уже никого нет. Но когда Лербия толкнула дверь и вышла на воздух, она услышала звук.

Глухой и ритмичный, как будто что-то тяжёлое билось о землю. К этому звуку примешивалось еще и дыхание. Частое, сбитое, злое.

Она остановилась.

Уроки давно закончились, студенты разошлись по общежитиям, и на площадке оставался только песок, редкие фонари по краям да тишина. Так что чье-то присутствие на полигоне было неожиданным. Лербия сделала несколько шагов вперёд, вглядываясь в темноту, и только после увидела Ясариду в дальнем конце полигона.

Она стояла одна, расставив ноги — одну живую, одну деревянную, — и держала посох обеими руками. Не как палку для ходьбы, не как опору, к которой Лербия привыкла за эти дни, а как оружие. Наконечник — выдвигающееся длинное, узкое лезвие — смотрел вперёд, и в свете одинокого фонаря он тускло блестел, отбрасывая на песок длинную тень.

Ясарида сделала шаг. Потом ещё один. Двигалась она медленно, осторожно, будто пробовала, как тело слушается после долгого перерыва. А потом резко выбросила посох вперед — как копье, всем корпусом, с выдохом. Движение вышло быстрым, даже красивым, но что-то в нём было не так. Лербия не сразу поняла, что именно. А потом увидела: Ясарида слишком сильно перенесла вес на деревянную ногу, и та не выдержала. Её повело в сторону, она попыталась удержать равновесие, но нога не гнулась, не пружинила, не слушалась. Ясарида оступилась и тяжело упала на бок всем телом. Выпавший из рук посох прокатился по земле и остановился в нескольких метрах от ведьмы.

Лербия замерла. Она хотела шагнуть вперёд но что-то её остановило. Может, то, как Ясарида лежала неподвижно, лицом в песок и тяжело дыша. Может, тишина, которая вдруг стала очень плотной.

Ясарида поднялась не сразу. Сначала упёрлась ладонями в песок, потом медленно, с усилием, оттолкнулась. Села, скрестив ноги и смотря в землю, и Лербия увидела её лицо в тусклом свете. Оно было мокрым от пота, испачканным песком, и в нём не было ни злости, ни ярости, только усталость. Глухая и тяжёлая беспомощность, как у человека, который только что понял что-то очень неприятное про самого себя. Она смотрела на свои руки — на ладони, испачканные в песке. Лербия вдруг поняла, что ведьма их не узнаёт. Эти руки, которые когда-то держали посох, которые убивали тварей, которые вели за собой людей, — сейчас они были просто руками немолодой женщины с содранными костяшками.

Ясарида встала. Подошла к посоху, подняла его — медленно, не сгибаясь, как поднимают что-то очень тяжёлое. Вернулась на исходную, встала в стойку и снова выбросила посох. На этот раз падение не было таким тяжелым, что тоже результат, но этот результат Ясариду очевидно не устраивал.

Лербия не считала, сколько раз это повторилось. Может, пять, может, десять. Она стояла и смотрела, как Ясарида поднимается, как падает снова, как её дыхание становится всё громче и всё злее, как движения теряют чёткость и становятся отчаянными. С каждым разом в ней было всё больше ярости и всё меньше силы. И с каждым разом её лицо становилось всё более чужим — не потому что менялось, а потому что Лербия видела то, чего не должна была видеть. Она видела, как бывший генерал старается вновь им стать. Не по званию, а по сути. Как человек, который всю жизнь был опорой для других, вдруг оказывается не в силах удержать собственный вес.

А потом Ясарида остановилась. Просто замерла на месте, тяжело дыша, опустив посох. Она стояла так долго, что Лербия начала думать, что она уйдёт. Но она не ушла, а подняла голову, посмотрела на небо — серое, с редкими облаками, — и Лербия увидела её уставшее лицо. Как у человека, который только что понял что-то, чего не хотел понимать.

И тут Ясарида повернулась и заметила невольного зрителя.

Их взгляды встретились. Ясарида не отвела глаз, а просто смотрела, и в этом взгляде было что-то, что Лербия не могла прочитать. Это было похоже на смесь злости и стыда.

Лербия сделала шаг вперёд.

— Я не подглядывала, — сказала она тихо. — Я шла мимо.

Ясарида молчала. Потом вытерла пот и грязь со лба тыльной стороной ладони и сказала:

— И как тебе зрелище? — голос был слишком ровным, как у человека, который изо всех сил держит себя в руках.

— Паршиво, — сказала Лербия.

Ясарида невесело хмыкнула, и в этом звуке было столько усталости, что Лербия почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Ну хоть кто-то честный, — сказала Ясарида и села на песок, не заботясь о том, как это выглядит, а посох положила рядом. — Садись раз уж пришла.

Лербия подошла и села рядом на расстоянии вытянутой руки так, чтобы не мешать.

Песок под ними был холодный, вечерний, и где-то далеко, за стеной академии, перекликались ночные птицы. Ясарида дышала тяжело, но уже ровнее, и с её волос сыпался песок, когда она поворачивала голову.

— Ты знаешь, что я была генералом, — сказала она наконец.

— Знаю, — отозвалась Лербия. — Мне рассказывали, да и ты сама говорила.

— Я была хорошим генералом. Не потому что мне нравилось командовать, а потому что у меня получалось. Я умела видеть поле боя целиком, умела чувствовать, где дрогнет строй, а где нет. Я могла драться сутками, не смыкая глаз. Я могла убивать тварей десятками, — она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — А теперь я не могу даже выбросить посох вперед так, чтобы не упасть.

Лербия не стала говорить, что это ерунда, и утешать. Она продолжала сидеть рядом и слушать. Порой только этого уже достаточно.

— Я думала, что смогу, — продолжила Ясарида, глядя на свои руки. — Что тело вспомнит. Что это как ездить на лошади — один раз научился, и навсегда. Оказалось, нет. Оказалось, что двадцать лет — это двадцать лет. И что деревянная нога — это не нога. Она не чувствует земли, не пружинит. Это просто деревяшка, привязанная к культе.

Она замолчала. Лербия видела, как её пальцы сжались на песке, набирая горсть, а потом разжались, и песок медленно потек между ними.

— Я подведу их, — сказала Ясарида тихо. — Я иду с ними, чтобы защитить, а сама не могу даже нормально встать в стойку. Если там что-то случится, я не смогу их прикрыть. Я буду обузой, которую придется защищать в случае опасности. Да, у меня все еще есть моя магия, с помощью которой я даже легко сравняю академию с землей.

— И часто ты хочешь разрушить академию? — Лербия приподняла одну бровь.

— Из последнего — как раз сегодня.

Лербия смотрела на песок, на свои руки, на ночное небо, которое проступало между облаками. А потом сказала:

— Я видела, как ты встаёшь.

Ясарида подняла на неё глаза.

— Ты падала множество раз, — сказала Лербия. — И столько же раз вставала. Может, это не то, что делает генерал. Но это то, что делает человек, который не собирается сдаваться.

Ясарида смотрела на неё долго. Потом отвела взгляд.

— Ты слишком добрая, — сказала она.

— Нет, — Лербия покачала головой. — Я не добрая, но знаю, каково это — когда тело не слушается. И знаю, что если продолжать, оно рано или поздно начнёт. Не так, как раньше. Но начнёт. Без ноги ведь и ходить сначала было тяжело? Но ты научилась и довольно бодро. Так же будет и с умением сражаться.

Лербия немного помолчала, а потом добавила неуверенно:

— Я слышала недавно слухи, что у тебя была дочь.

Ясарида напряглась. Это было видно — по тому, как чуть сжались плечи, как она отвернулась к стене.

— Была, — сказала она сухо.

— Ты не хочешь рассказывать, — сказала Лербия. — Но я не спрашиваю. Просто... если ты когда-нибудь захочешь, я умею слушать без жалости.

Ясарида о чем-то долго думала. Потом вздохнула — тяжело, глубоко, — и откинулась на песок, глядя в небо. Лербия видела её профиль, впалые щёки, тени под глазами, серую прядь, выбившуюся из-под платка. Несмотря на то, что серые они от рождения, седые волоски было видно, если приглядеться. Это показывало, насколько много ей пришлось пережить.

Когда молчание затянулось, и казалось, что ведьма сегодня больше ничего не скажет, она внезапно разомкнула уста.

— Она была авантюристкой, — голос дрогнул. — Как и я в молодости. Но я авантюристкой стала только, чтобы накопить на учебу. А она этого жаждала, говорила, что армия и дрессура явно не для нее. Она шла за приключениями, каждый день рискуя все больше. Я говорила ей, что это опасно. В ответ она смеялась и говорила, что я слишком старая, чтобы её учить.

Ясарида моргнула и прикрыла глаза, словно так легче было вызвать картинку перед глазами.

— Однажды она ушла на очередное задание, но ее долго не было, поэтому, волнуясь, я пошла в гильдию, где она обычно брала задания. Узнала, что она пошла за опасной тварью в пустоши. И я понимала, что она могла не справиться в этот раз. Я пошла за ней. А когда нашла, мы поссорились. На самом деле ссоры были нередким явлением для нас. Отношения были между нами были напряженные, — в горле пересохло, но она продолжила. — Она кричала, что я её не понимаю. Я кричала, что она дура. А потом пришла тварь. Большая. Одна из тех, которых стараются обходить седьмой дорогой даже огромным отрядом. Я пыталась её закрыть, но не успела. Она умерла у меня на глазах. А я потеряла ногу. Весь ее отряд тоже погиб. В пылу ссоры мы даже не заметили, что они кричали о помощи.

Тишина стала плотной. Лербия слышала, как где-то далеко ухнула сова, как шелестит трава под ветром, но все это не могло пробиться сквозь мысли.

— Я не рассказывала об этом никому, — сказала Ясарида. — Даже Вейлору и Грайдеру. Они знают, что она умерла, но без каких-то подробностей. Я пришла к ним сразу после всего, чтобы рассказать, но мы напились, как свиньи. Меня хватило только на фразу “Кассия умерла”.

— Почему? — спросила Лербия.

— Потому что если рассказать, это станет правдой. А я не хотела, чтобы это было правдой. Я долго не могла осознать, что ее нет. Казалось, будто она просто уехала на очередное задание.

Лербия понимала. Она сама так делала с сестрой. Не рассказывала, не вспоминала, не позволяла себе думать, пока не стало поздно.

— Я тоже потеряла сестру, — сказала она тихо. — Ее отправили зачистить территорию в пустоши, я навязалась следом. Она даже не стала биться, сказала мне бежать и дала твари пустить себе кишки. Сделала все, чтобы тварь не последовала за мной.

— Мне жаль, — Ясарида повернула голову. — Ты тоже винишь себя?

— Винила довольно долго, а потом поняла, что это ничего не меняет. Она всё равно мертва, я всё равно жива. И только мне с этим жить.

Ясарида отвернулась к небу, разглядывая тучи, что начинали собираться.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она.

— А ты сильнее, чем думаешь, — отозвалась Лербия.

Ясарида хмыкнула. Но в этот раз в хмыканье было что-то другое — не горечь, а что-то похожее на благодарность. Или на то, что бывает после благодарности. Она ничего не сказала. Просто лежала на песке, смотрела в небо и дышала — ровно, глубоко, как тот, кто впервые за долгое время позволил себе просто дышать.

Лербия сидела рядом. Она не ждала, что Ясарида заговорит снова. И не ждала, что они что-то решат. Просто была рядом. Иногда это всё, что можно сделать.

Через какое-то время Ясарида села, отряхнула песок с рук, поправила пояс. Потом медленно встала, опираясь на посох и протянула Лербии руку.

— Пошли, — сказала она. — Холодает на улице и, кажется скоро начнется дождь. Не хватало еще заболеть.

Лербия взяла её за руку. Ладонь была сухая, тёплая, все еще в песке. Деревянная нога стучала по камню, но теперь этот звук не казался Лербии чужим. Теперь она знала, чего он стоит и о чем напоминает каждый день.

Коридоры в преподавательском крыле были пустыми, только редкие лампы горели по стенам, и шаги Ясариды отдавались в тишине громко и ритмично — тук, тук, тук. Лербия шла рядом, чуть позади, и смотрела на её спину. Она думала о том, что Ясарида сейчас, наверное, хочет остаться одна, но когда они подошли к двери её комнаты, Ясарида остановилась и обернулась.

— Зайдёшь? — спросила она. — Есть разговор.

Лербия кивнула. Она не ожидала, что Ясарида предложит ей поговорить.

Комната Ясариды была такой же, как в первый день: две кровати, стол, шкаф, печь. Только теперь на столе лежали бумаги — какие-то списки, карты, — и рядом с ними стояла кружка с недопитым чаем. Ясарида села на кровать, сняла ногу, поставила её в угол. Потёрла культю сквозь юбку ладонью — привычно, механически. Лербия села на вторую кровать, поджав ноги.

— Ты знаешь, что первый курс отправляют на практику? — спросила Ясарида.

Лербия замерла.