Муха в янтаре

Это был амулет. Разобранный. Осколки кристалла, медная проволока, плата из дерева с выжженными рунами, и всё это — вперемешку, как будто кто-то разобрал его в спешке и не потрудился сложить.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Первокурсник. Решил, что сможет собрать сам. — Гверн сел напротив, и его единственный цепкий глаз уставился на неё. — Но ошибся. Буквально немного, конечно, но артефакторика такого не прощает.

— А вы его отчислили?

— Нет. Он отчислился сам. Сказал, что артефакторика — не его, — Гверн помолчал. — Может, и правильно, конечно, но жаль. Из него мог выйти толк, на самом деле. Но… Некоторым лучше растить репу или считать налоги.

— А мне дано?

— Почем мне знать, — он кивнул на осколки. — Собери, тогда и узнаем, чего ты стоишь и с чем мы имеем дело.

Лербия посмотрела на разобранный амулет. Потом на свои руки. Потом снова на амулет. И впервые за долгое время — за очень долгое время — почувствовала что-то, кроме страха. Кажется, это был интерес.

Лербия взяла первый осколок.

Кристалл был тёмно-синий, с неровными краями, и на его поверхности угадывались тонкие линии — следы старой руны, которая теперь раскололась на части. Она повертела его в пальцах, поднесла к свету лампы. Кристалл слабо блеснул, будто узнал её. Или ей показалось.

— Не смотри на него, — сказал Гверн. — Смотри на плату.

Она опустила взгляд. Плата из дерева лежала перед ней — тёмная, почти чёрная, с выжженными рунами. Руны были знакомы. Она видела такие раньше. Давно и в другой мастерской, почти в другой жизни.

Она взяла медную проволоку и начала её выпрямлять — медленно, большим и указательным пальцами, от края к краю. Проволока была жёсткая, неподатливая, и на сгибах она норовила сломаться, но Лербия чувствовала, где надавить, а где отпустить. Эту чуйку не пропить, не забыть и не выбить из головы.

Гверн в это время смотрел на ее руки единственным глазом с интересом, а на его губах играла хитрая улыбка. Она уложила проволоку по контуру руны — сначала одну, потом вторую, потом третью. Каждая должна была лежать ровно, без зазоров, иначе амулет не заработает. Лербия помнила это. Помнила, как Альвен ругался, когда она оставляла зазор: «Ты что, хочешь, чтобы оно взорвалось?» Тогда она смеялась, но теперь было не до смеха. Она не хотела быть обузой Ясариде, поэтому старалась изо всех сил.

Осколки кристалла она вставила в последнюю очередь. Каждый — на своё место, в углубления, которые кто-то вырезал задолго до неё. Один, второй, третий. Кристалл тускло светился изнутри, и когда последний осколок встал на место, свет ярко вспыхнул и погас. Лербия отложила его и только теперь поняла, что не дышала. Выдохнула. Плечи опустились.

Гверн взял амулет. Повертел в руках. Поднёс к свету. Долго молчал. Лербия смотрела на его лицо — на морщины, на бельмо, на второй глаз, который читал что-то в её работе, чего она сама не видела.

— Кто тебя учил? — спросил он наконец.

— Никто. Сама.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась она. — Но учителя уже нет.

Гверн посмотрел на неё. Долго. Потом положил амулет на стол.

— Швы неровные, — проворчал он. — Проволока в двух местах перекручена сильно. Кристалл вставлен не по порядку — сначала надо было крупный, а ты начала с мелких. Если бы амулет был боевой, он бы взорвался у тебя в руках.

Лербия опустила голову.

— Но, — продолжил Гверн, — он работает, а это главное, — он помолчал. — С первого раза у тебя вышло заставить его работать даже с этими недостатками. Кто бы тебя ни учил — он учил хорошо. Или ты сама училась. Что, в общем-то, одно и то же.

— Так я остаюсь?

— Приходи завтра с утра. И не опаздывай.

Она встала. Табурет качнулся, и она придержала его рукой. Гверн уже отвернулся — к печи, к своим делам, — и, казалось, забыл о ней. Но когда она была у двери, он сказал, не оборачиваясь:

— Лербия.

Она остановилась.

— Здесь никто не спрашивает, кто ты и откуда. Здесь спрашивают, что ты умеешь. Запомни это и не дёргайся.

Лербия кивнула. Потом поняла, что он не видит. Сказала:

— Хорошо.

И вышла.

Она поднялась по лестнице и остановилась в коридоре, прислонившись к стене.

Сердце стучало — громко, часто, — и только теперь она поняла, как напряглась там, внизу. Как сжалась. Как боялась лишний раз вздохнуть. Как следила за каждым движением Гверна, за каждым его взглядом, за каждым словом. Всё это время она ждала.

Ждала, что он спросит про повязку. Ждала, что он заметит её руки — слишком быстрые, слишком ловкие для «недоучившейся ведьмы». Ждала, что он поймёт, кто она. Что вызовет стражу. Что всё кончится здесь, в этом подвале, среди железок и кристаллов.

Неужели он догадался, кто она, но не выдал?

Она закрыла глаза и медленно выдохнула. Стена была холодная, и холод просачивался сквозь одежду, но это было приятно — отрезвляло.

Она вспомнила Альвена. Его мастерскую. Она была меньше, чем у Гверна, и чище — Альвен не терпел беспорядка. Он всегда говорил: «Если ты не можешь найти инструмент за секунду, ты уже проиграл». Тогда это казалось ей мудростью. Теперь — просто словами. Словами человека, который говорил много, а делал мало.

Гверн не говорил много. Он вообще почти не говорил. Но он смотрел. И он видел. Может быть, больше, чем Альвен. Может быть, больше, чем она хотела, но он ей понравился.

Она открыла глаза. Коридор был пуст. Из-за поворота доносились голоса — далёкие, неразборчивые, — и где-то капала вода: кап, кап, кап, по камню. Лербия постояла ещё немного, слушая эти звуки, а потом пошла — к своей комнате, к своей кровати, к своей тишине.

Она не заметила, как напряглась. И не заметила, как отпустило. Только теперь, в пустом коридоре, она поняла, что впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Не хотелось прятаться. Не хотелось исчезнуть.

Ей хотелось прийти завтра с утра. И, главное, не опоздать.

***

Она шла по коридору, не торопясь.

Голоса за поворотом стали громче — и вдруг Лербия поняла, что один из них она знает. Низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, будто человек всегда говорит чуть быстрее, чем думает. Ясарида. Второй голос был другой — молодой, наглый, тянущий слова, как ириску.

Лербия не успела решить, свернуть ей или подождать, — за поворотом показались двое.

Ясарида шла первой. Усталая, с посохом в руке, с деревянной ногой, которая постукивала по камню — тук, тук, тук, — и с тёмными кругами под глазами. Рядом с ней, чуть позади, шёл тритон. Сиреневые волосы, заплетённые в косички, ракушки, которые тихо постукивали при каждом шаге, и улыбка — широкая, наглая, никогда не сходящая с лица. Он был выше Ясариды почти на голову, и шёл, чуть склонившись к ней, как будто рассказывал что-то. Или выпрашивал.

— …и я говорю ему: «Если ты думаешь, что я буду сидеть в этой библиотеке до полуночи, то ты меня с кем-то путаешь». А он мне: «Ты не сдал зачёт». А я ему: «Зато я сдал экзамен на выживание». Ну, то есть, я выжил, — тритон засмеялся собственному рассказу.

Ясарида не смеялась. Она вообще, кажется, не слушала.

Они поравнялись с Лербией. Ясарида остановилась. Тритон — тоже остановился, подумав, что теперь-то Ведьма скажет ему, как он ее достал, но потом он заметил, что рядом кто-то есть.

— Привет, — Лербия решила, что стоит поздороваться с Ясаридой — они не виделись весь день.

Он пристально посмотрел на Лербию. Сверху вниз, потом снизу вверх, потом на повязку. Как будто приценивался. Или как будто пытался понять, что это за зверь и съедобный ли он.

— Госпожа учительница, — сказал он, не сводя глаз с Лербии, — а это кто с вами?

Ясарида посмотрела на него. Потом на Лербию. Потом снова на него. В её взгляде было что-то среднее между усталостью и желанием треснуть его посохом по голове.

— Это Лербия, — сказала она. — Помощник по артефакторике. И это не твоё дело.

— А, — протянул тритон. — Помощник. Понятно.

Он не отвёл взгляда. Лербия чувствовала его — как прикосновение. Как что-то липкое и тёплое, что прилипает к коже и не смывается. Она не показала вида. Просто стояла и спокойно смотрела в ответ. Без вызова и страха.

Тритон чуть наклонил голову набок. Его улыбка стала шире.

— А вы, я смотрю, неразговорчивая, — сказал он.

— Она разговорчивая, — сказала Ясарида. — Просто не с тобой.

— Это пока, — сказал тритон.

— Это навсегда, — отрезала Ясарида. — Рейес. Иди спать, дракона ради. Домашние задания поделай, попробуй опять сбежать, не знаю. Займи себя чем-нибудь помимо попытки вытрепать мне нервы.

— Иду, — сказал он и примирительно поднял руки вверх. — Уже иду.

Он улыбнулся ещё раз — широко, нагло, — и пошёл дальше по коридору. Но перед тем как скрыться за поворотом, обернулся, посмотрел на Лербию и подмигнул. А потом просто исчез.

Лербия смотрела ему вслед, пока не стихли шаги. Потом посмотрела на Ясариду.

— Кто это? — спросила она тихо.

— Один из моих, — сказала Ясарида. — Рейес. Самый наглый. С ним будут проблемы. Как и со всеми, если честно. С ним проблем меньше всего, но он просто шумный. Не знаю даже, насколько это можно считать обаянием.

— Я заметила.

Ясарида хмыкнула. И пошла дальше — тук, тук, тук, деревянная нога по камню. Лербия двинулась следом.

— Он так со всеми? — спросила она.

— Как?

— Ну… — Лербия запнулась. — Так. Как будто он уже всё про тебя знает и ему это нравится.

— Со всеми, — сказала Ясарида. — Пока не получит по носу. Тогда становится шёлковым. Но, — она помолчала, — не надолго.

— А вы его не выгоните?

— Нет. — Ясарида посмотрела на неё. — Он мне нравится. Знает, чего хочет, знает, что ему нравится, а что нет. А еще несмотря на попытки нарушить чужие границы, свои он знает и отстаивает получше дракона.

Они дошли до столовой. Внутри ещё горел свет — кто-то из студентов сидел за дальним столом, что-то писал. Пахло вчерашней кашей и мылом.

— Ты голодная? — спросила Ясарида.

— Немного.

— Тогда бери что есть, и идём. Я тоже хочу есть. А потом спать. И не думать ни о чём.

Они взяли еду — хлеб, сыр, остатки какой-то похлёбки — и сели за стол у окна. Лербия ела молча. Ясарида тоже. За окном было темно, и в темноте где-то далеко горели огни — окна общежитий, редкие фонари на дороге, и что-то ещё, что Лербия не могла разобрать.

Она думала о Рейесе. О его взгляде и о том, как он подмигнул. О том, что он запомнил её. И о том, что это — только начало.

Она не знала, что будет дальше, но чувствовала: этот тритон ещё вернётся. И, возможно, не один раз.

Глава 7. Грань

Два дня прошло, и Ясарида не считала их специально, просто отметила, что солнце дважды поднималось над академией и дважды садилось за холмом, а она всё ещё была здесь, всё ещё жива, всё ещё не передумала. Она стояла у окна своей комнаты, смотрела на тренировочный двор, где с самого утра кто-то из студентов отрабатывал заклинания, и думала о том, что сегодня нужно снова идти в класс, и что она понятия не имеет, кто на этот раз соизволит прийти.

В первый день класс был пустым. Когда она перешагнула порог, она даже выдохнула от облегчения. Она вошла в аудиторию ровно в назначенный час, села за стол, разложила бумаги и стала ждать, как ждёт учитель, который знает, что ученики не придут, но всё равно приходит сам, потому что не может иначе. Она просидела так час. Никто не появился, ни одна дверь не скрипнула, ни одна тень не мелькнула в коридоре. Она слышала только, как за окном ветер шевелит листья, да как где-то в соседних аудиториях жизнь кипела — ученики заходили, выходили, общались с преподавателем.

Она сидела, смотрела в бумаги, которых не читала, и чувствовала, как в груди медленно, тягуче, как смола, поднимается что-то похожее на злость, только не на них, а на себя. Она ведь знала, на что шла, когда соглашалась. Знала, что эти дети не бросятся ей на шею, не станут слушать её с открытыми ртами, не будут благодарны за то, что она вернулась из леса ради них. Она знала, и всё равно ждала, и это ожидание было хуже всего.

Потом она ушла. Просто встала, собрала бумаги, вышла в коридор, и кто-то из студентов, проходивших мимо, хихикнул ей в спину, тихо, но достаточно, чтобы она услышала. Она не обернулась, не сказала ничего, просто пошла дальше, стуча деревянной ногой по камню, и этот стук отдавался в пустом коридоре громче, чем хотелось бы.

Второй день был лучше, хотя «лучше» в её понимании означало всего лишь, что кто-то пришёл.

Это был человек. Ребон. Он вошёл тихо, почти неслышно, будто всем своим видом извиняясь за то, что вообще осмелился переступить порог, сел за самый дальний стол, у стены, достал из сумки книгу и уткнулся в неё так, словно надеялся, что если он не будет поднимать глаз, то и его никто не заметит. Ясарида видела его краем глаза, видела, как он держит книгу — чуть подрагивающими пальцами, как у человека, который привык читать в темноте и при свече. Такие личности при свете дня редко могли нормально сконцентрироваться на чтении.

Она не стала его трогать. Не окликнула, не спросила ничего, не заставила смотреть на себя. Просто кивнула, будто они так и договорились, и продолжила разбирать бумаги, которых у неё было достаточно, чтобы занять руки и голову. Он просидел весь урок, не сказав ни слова, не задав ни одного вопроса, и когда прозвенел колокол, встал, аккуратно закрыл книгу, положил её в сумку и ушёл так же тихо, как и пришёл.

Ясарида смотрела ему вслед и думала, что он, наверное, вернётся. Или не вернётся. Она уже не была уверена ни в чём.

Сегодня был третий день, и она шла в аудиторию с чувством, которое сама не могла назвать. Не надежда, не злость, не безразличие. Что-то среднее, вязкое, как остывшая каша. По дороге она встретила Лербию, которая выходила из подвала — из мастерской, с перепачканными в чём-то тёмном руками и с таким видом, будто она только что вылезла из драконьего логова, но при этом осталась жива и даже чем-то довольна.

— Гверн загонял? — спросила Ясарида.

— Немного, — Лербия улыбнулась, и улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. — Он сказал, что я делаю успехи. И что руки у меня, видимо, умнее головы, потому что голова у меня ещё ничего не поняла, а руки уже всё сделали.

— Это комплимент, — сказала Ясарида. — По его мнению, конечно же.

— Я знаю, — Лербия вытерла руки о фартук, который был ей велик, и посмотрела на Ясариду внимательнее, чем обычно. — У тебя всё в порядке?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя лицо, как у человека, который идёт на казнь, но не свою.

Ясарида хмыкнула. Это было настолько точное описание, что она даже не стала спорить. Просто махнула рукой и пошла дальше, а Лербия осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед, и, кажется, что-то поняла, но не сказала.

В аудитории было тихо, даже слишком. Ясарида открыла дверь и на секунду остановилась на пороге, как останавливается человек, который ожидает увидеть что-то конкретное, но ожидание не оправдалось, и мозг пытается обработать информацию. А обрабатывать было что: за столами сидели четверо.

Эльф — у окна, как всегда, развернув стул спинкой вперёд и положив на неё руки, с тёмными волосами, падающими на лицо, и взглядом, который ничего не выражал, но при этом, казалось, видел всё. Брихт — рядом, чуть позади, сгорбленный, с опущенной головой, так что серебристые волосы закрывали половину лица, и только один глаз, чёрный, неподвижный, смотрел в стол. Вирява — у стены, с серпом, лежащим перед ней на столе, как инструмент, а не оружие, и с вертикальными зрачками, которые чуть сузились, когда Ясарида вошла. Тритон — развалился на стуле, раскинув ноги, с ракушками в косичках, которые тихо постукивали при каждом движении головы, и с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу всегда, но далеко не всегда означавшая радость.

Не было только Ребона. Человека, которого продали бескудам. Того, кто пришёл вчера и просидел весь урок молча.

И не было самого бескуда соответственно. Это ведьму удивило многим меньше, чем если бы он все-таки пришел без брата.

Ясарида прошла к столу, положила папку, и этот тихий хлопок бумаги о дерево прозвучал в тишине громче, чем следовало.

— Ну, — сказала она, обводя их взглядом, медленно, по одному, как обводят комнату, в которой ищут что-то, но не помнят, что именно. — Уже лучше. Четверо из шести.

— Пятеро, — сказал тритон, и в его голосе было столько самодовольства, будто он лично привёл сюда всех остальных.

Ясарида обернулась. В дверях стоял Фельким. Он не входил, просто стоял на пороге, и его красные глаза смотрели на неё прямо, без страха, без вызова, без всего того, что она привыкла видеть в лицах тех, кто приходил к ней. Просто смотрели. Секунду. Две. Потом он шагнул внутрь и сел за дальний стол, в углу, один, так же далеко от всех, как сидел вчера его брат.

— Пятеро, — согласилась Ясарида. — А человек заболел?

Она не спрашивала у Фелькима напрямую, но вопрос повис в воздухе, и все поняли, к кому он обращён.

— Человек не заболел, — сказал бескуд. Голос у него был низкий, ровный, будто он говорил не о брате, а о ком-то постороннем. — Ребон решил наблюдать.

— За мной? — спросила Ясарида, без малейшей обиды в голосе. Словно просто поинтересовалась погодой.

— За всем, — Фельким чуть повернул голову, и свет из окна упал на его лицо, высветив шрам над бровью. — Он всегда так делает. Сначала смотрит, потом решает.

Ясарида помолчала. Она узнала в этой привычке себя. Она тоже когда-то так делала — сначала смотрела, потом решала, и это её не раз спасало, но и не раз подводило.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть наблюдает. У него есть время.

Она раскрыла папку, хотя знала, что там нет ничего, что она собиралась им сказать. Просто нужно было чем-то занять руки. Просто нужно было дать им минуту, чтобы они привыкли к её присутствию, а она — к их молчанию.

— Итак, — начала она. — Вы пришли. Пятеро из шести. Я не буду спрашивать, почему вы здесь, и не буду делать вид, что это что-то меняет. Просто скажу, что для меня это не пустой звук.

Она обвела их взглядом. Тритон всё ещё улыбался, но улыбка стала чуть настороженной. Эльф смотрел на неё в упор, не отводя глаз. Брихт не поднимал головы. Вирява чуть наклонила голову набок, как птица, которая слушает что-то, чего не слышат другие.

— У вас было два дня, — продолжила Ясарида. — Они кончились и начинаются наши уроки. Я заменяю вам все дисциплины, потому что все учителя отказались вести у вашего класса абсолютно любой предмет. Вы пришли сюда не только за знаниями. Знания — это то, что можно взять в библиотеке. Вы пришли сюда за чем-то другим, и я не знаю, за чем именно. Каждый из вас — за своим. И я надеюсь, что у меня получится вам это дать.

Она помолчала, давая им переварить.

— Я не буду вас уговаривать. Я не буду обещать, что будет легко. Я не буду делать вид, что мне всё равно, потому что мне не всё равно. Вы — мой класс. Единственный, который у меня есть, а я единственный учитель, что есть у вас. И я не собираюсь от вас отказываться, даже если вы сами от себя откажетесь.

Она закрыла папку и положила на неё ладонь. Потом посмотрела на них — на пятерых, которые сидели перед ней, кто с вызовом, кто с безразличием, кто с чем-то средним, что она пока не могла разгадать, — и сказала:

— Раз уж вы пришли, начнём. Сегодня поговорим о видах магии.

Тритон хмыкнул. Эльф чуть наклонил голову, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. Брихт не поднял головы, но его плечи чуть напряглись, будто он ждал подвоха. Вирява смотрела в стол. Бескуд смотрел ведьме в глаза. Все они молчали, и в этом молчании было столько же презрения, сколько и ожидания. Они явно ожидали прописные истины. Они ждали, что она будет говорить им о том, что магия — это дар, что её нужно использовать во благо, что сила требует ответственности. Что магия дает им путь. Они слышали это сотни раз, от сотни учителей, и все эти учителя сбежали, потому что не смогли ничего им дать, кроме этих самых истин.

Ясарида подошла к доске, взяла мел — он был холодный, шершавый, и оставлял на пальцах белый след, — и написала четыре слова. “Мёртвая. Живая. Немёртвая. Неживая.”

— Кто-нибудь может мне сказать, — начала она, не оборачиваясь, — чем отличается мёртвая магия от живой?

Тишина. Тритон демонстративно откинулся на спинку стула и скрестил руки. Эльф смотрел в окно. Брихт не шевельнулся. Вирява чуть заметно повела плечом. Бескуд продолжал смотреть на неё, и в его красных глазах не было ни насмешки, ни презрения — только внимание, ровное и холодное, как у человека, который привык наблюдать, а не участвовать. Оглянувшись через плечо и не заметив энтузиазма, она оперлась поясницей о стол, продолжая стоять спиной.

— Прямо таки пышете желанием ответить, — сказала Ясарида. — Хорошо. Я отвечу сама.

Она обернулась. Мел всё ещё был в руке, и она чуть постучала им по краю доски, стряхивая крошку.

— Мёртвая магия — это работа с некротической энергией. С тем, что осталось после смерти. С телами, с костями, с тем, что когда-то было живым. Живая магия — это работа с флорой и фауной. С тем, что растёт, дышит, размножается. Немёртвая — это душа и мысли. То, что нельзя потрогать, но можно почувствовать. Неживая — это стихии. Земля, воздух, огонь, вода, металл. Всё то, что никогда не жило и по сути никогда не умирало. Все зависит от ауры, которое источает предмет.

Она помолчала. Тритон зевнул, демонстративно, широко, прикрыв рот ладонью. Ясарида посмотрела на него, и он тут же перестал зевать, хотя улыбка осталась.

— Это то, что вы знаете, — продолжила она. — Это то, что написано в учебниках, которые вы не читаете, и что вам рассказывали учителя, которых вы вынудили уйти. Я не буду зацикливаться на правильности и неправильности деления магии. Хотя тут тоже есть о чем подумать. Я хочу поговорить о другом.

Она положила мел на полку и повернулась лицом, но не села — осталась стоять, опершись на посох, и посмотрела на них сверху вниз, как смотрят на тех, кого собираются удивить.

— Вы знаете, что живой магией можно лечить. Это очевидно. Живая магия — это рост, восстановление, жизнь. Но кто из вас знает, что живой магией можно и убивать?

Тишина стала другой. Не равнодушной, а настороженной. Тритон перестал улыбаться, эльф отвёл взгляд от окна и посмотрел на неё, брихт поднял голову — впервые за всё время, а его единственный глаз, чёрный и неподвижный, уставился на неё с чем-то похожим на интерес. Вирява чуть сдвинулась на стуле. Бескуд не изменился в лице.

— Живая магия ускоряет рост, — сказала Ясарида. — Она заставляет клетки делиться быстрее, чем они должны. Если направить её неправильно, можно вырастить опухоль за минуту. Можно заставить кровь свернуться в жилах. Можно сделать кость хрупкой, и она сломается при первом же движении. Живая магия — это не добро, а сила. Она не бывает доброй или злой, но она бывает направленной.

Она перевела взгляд на бескуда.

— Ты знаешь, о чём я говорю.

Фельким не ответил, но его красные глаза чуть сузились, и по тому, как он чуть сжал челюсть, Ясарида поняла, что попала. Он вырос среди тех, кто живой магией поддерживал жизнь в не совсем живом теле, видел, как она работает и знал, что она может и убивать.

— Теперь возьмём мёртвую магию, — продолжила Ясарида, отводя взгляд. — Все считают, что она — зло. Что некроманты — это те, кто поднимает трупы и насылает порчу. И это правда. Мёртвой магией можно убивать. Можно останавливать сердце, можно разлагать плоть, можно превращать живых в мёртвых. Но можно и помогать. Мёртвая магия может остановить гниение, может убить инфекцию в ране, может заставить тело не чувствовать боль — потому что боль — это жизнь, а мёртвая магия — это её отсутствие.

Она чуть повернулась, и свет из окна упал на её лицо, высветив шрамы — старые, белые, они тянулись от виска к подбородку, как следы от когтей.

— Я потеряла ногу в бою, — сказала она ровно. — Мне отрезали её, чтобы остановить заражение. Рядом был только лекарь с живой магией, который сделал всё, что мог. И знаете, что он мне сказал? «Если бы у меня была мёртвая магия, я бы спас твою ногу». Он не смог, потому что его магия была направлена на жизнь, а мне нужна была смерть. Маленькая, контролируемая, точечная смерть, которая спасла бы меня от потери ноги. Я обладаю мертвой магий, но я десятилетиями и даже веками оттачивала мастерство заклинаний, которые пригодились бы мне в бою. Именно после потери ноги я начала пытаться научиться новому.

Вся аудитория словно замерла. Каждый из них обдумывал что-то свое. В это время ведьма продолжила.

— А теперь немёртвая магия, — сказала Ясарида, и её голос стал чуть мягче, но не добрее — просто ровнее. — Душа и мысли. Самая непонятная и редкая из всех. Из известных представителей — императорская семья Карагиума. Вы знаете, что менталисты могут читать мысли. Это то, о чём вы все наслышаны. Но мало кто знает, что они могут не только читать, но и править. Не заставлять, а именно править — как рулевой правит кораблём. Они не ломают, они направляют. И если такой менталист захочет, чтобы вы сделали что-то, чего вы не хотите, вы сделаете это. И будете думать, что это была ваша идея.