Не верь лисьим сказкам

Изаму застрял. Он бы ни за что не признал этого вслух, но он был фанатиком. Ладно, может, не фанатиком, но верность долгу затмевала в нем здравый смысл. Он был так привязан к своему господину, словно тот оставался ему и отцом, и матерью, и учителем, и женой. Самым близким человеком, смыслом существования. Даже внешне Изаму хотел быть подобен ему, хоть внешность господина Гензо была совсем лисья, утомленно-изнеженная, а в безупречно натренированным Изаму притаилась странная смесь силы и утонченности. Кичиро казалось, буси не понимает своей притягательной противоречивости. Даже его внимательные зеленые глаза, смотрящие всегда с напряженным прищуром, не были похожи ни на глаза кицунэ, ни на глаза айну. Изаму тоже был где-то посередине. Не как Кичиро, не из-за своего проклятого происхождения, но из-за своей несчастной судьбы. Оставаясь айну, он отчаянно пытался сойти за кицунэ.

«Должно быть, это дает ему чувство принадлежности хоть к чему-то», – Кичиро всегда относился к человеческим страстям снисходительно. Себя он не причислял к тем, кто испытывает такие примитивные желания. Но хорошо их понимал, других айну.

Его снисходительная симпатия к Изаму родилась в тот момент, когда буси спас его. Возможно, он и сам не понял, что сделал – его тело двигалось быстрее, чем мог сообразить его ум. Но от той атаки когтей господина Гензо Кичиро сам бы не ушел вовремя – может, головы бы она его не лишила, но шрам бы точно оставила. Изаму дернул его, встряхнул за плечо, и его господин промазал – его когти прорвали ткань воротника. Так что по крайней мере верность идеалам чести у Изаму была настоящая: он оказался готовым спасти даже вора, чуть не спалившего столицу. А это что-то да говорило о его подлинном характере – не только том, в чем его воспитали лисы.

К тому же, строгие идеалы Изаму можно было легко использовать против него. Кичиро всегда без труда находил слабые места, заранее готовый, что придется надавить для получения желаемого. Манипуляции, запугивания, деловитая хитрость в переговорах – в Угольном квартале не чурались самых бесчестных методов, чтобы не остаться в дураках. И это умение, не оставаться в дураках, Кичиро хорошо усвоил. Только инструментов у него было побольше, чем у обычного преступника.

***

Кичиро проспал до самого обеда. Кажется, слуги господина Гензо боялись к нему приближаться – или им просто велели держаться от него подальше. А Изаму, видимо, хотел избежать его компании.

Кичиро зевнул, и тут же понял, что его разбудило – острый, пружинистый звук спущенной тетивы и тугое деревянное тело стрелы, вошедшей в мишень. Он слышал подобное только раз в жизни – на городской ярмарке во время фестиваля урожая. Но с тех пор так и не забыл.

Кугэ развлекали толпу своих поданных либо в награду, либо в поддержку во время неурожайного года. В тот год риса было много, и фестиваль был пышный. На городской площади Серебряного квартала горожане не только пробовали самые разные угощения, но и смотрели театральные представления, танцы Ив и поединки буси на мечах. Кичиро проходил мимо всего этого шумного великолепия, безразлично выискивая набитые лисьи кошельки, пока его не привлек звук копыт. «Кто-то из кугэ расщедрился на целую лошадь?» Это впечатляло, и Кичиро захотелось поглядеть. Но вместо коня первым, что он заметил, был всадник: в простом и свободном кимоно, со священной лисьей маской на лице, он пронесся мимо толпы, взвел лук, натянул тетиву – стрела его пролетела через всю площадь, вонзилась в основание столба урожая. Наконечник стрелы пылал, и обложенный сеном столб вспыхнул в то же мгновение. Это был выстрел точный, уверенный и злой – выстрел, способный разжечь пламя. Толпа загудела удивленно, возмущенно, восхищенно, и лица жриц исказила такая злобная гримаса, что Кичиро не удержался от смешка. Они ужасно разгневались, что какой-то буси позволил себе отнять у них священный ритуал возложения огня. Кичиро, завороженный огнем, не уследил, куда делся всадник и его конь. Но никогда больше он не видел подобного мастерства.

До этого момента, пока не высунул свою сонную голову из-за сёдзи. Изаму в простом кимоно для тренировки пускал стрелы с середины лужайки. Мишени для него слуги закрепили у самых ворот: какие-то стояли у подножия, какие-то были подвешены под самый герб Золотого рода. Некоторые из них расположились под невообразимым углом, параллельно земле или совсем отвернутые от лучника; другие и вовсе не были закреплены и виляли при любом дуновении ветра. Разбросанные тут и там, мишени требовали внимания. И, протерев глаза кулаком, Кичиро с удивлением осознал: ни одна из стрел Изаму не пролетела мимо цели. Центры мишеней походили на утыканных иголками ежей.

– Полагаю, это еще одна привычка Угольного квартала, просыпаться в середине дня? Неудивительно, что вам некогда честно зарабатывать, – не повернув головы в его сторону, поприветствовал буси. Кичиро тут же захотелось проверить, смог бы Изаму ощутить его приближение, если бы он скрывался в тенях, как и подобает умелому вору. Что оказалось бы сильнее: инстинкты воина или навыки грабителя?

Кичиро зевнул, почесал голову, запустив пятерню в растрепанную шевелюру. Он не переживал, что представляет собой жалкое зрелище – ему все равно было не дотянуть до стати и опрятности Изаму.

– Редко можно увидеть лучника в Янтарной столице, – заметил он, пропустив мимо ушей подколку.

Изаму напрягся, но все же посчитал нужным ответить:

– Меня с детства этому учили. В деревне, откуда я родом.

– Вот как… Удивительно, что за все годы в доме советника ты этого не забыл, за всеми другими навыками, – Кичиро сказал это, чтобы просто подразнить. У Изаму дернулся уголок рта, и это ужасно повеселило ханьё – как отчаянно его собеседник пытался скрыть раздражение. Кажется, он твердо решил не реагировать на выходки Кичиро. И теперь Кичиро очень хотелось проверить силу воли и решительность Изаму.

Он видел конечно, что буси не просто не забыл – что довел свои детские умения до восхитительного результата. Подобный уровень мастерства невозможно было воспитать за один год. И чтобы поддержать его, нужны были жесткие тренировки. Кичиро сам, прежде чем научился передвигаться бесшумно и исчезать бесследно, набил не одну шишку и не раз терпел побои, когда попадался. Но в какой-то момент навыки вора стали для него делом принципа: он не мог вечно прибегать к помощи своей магии. Наоборот, он хотел, чтобы она значила в его жизни как можно меньше. Чтобы она не определяла его и его достижения. Это его часть была ему ненавистна.

Впрочем, магия служила удобным инструментом. Кичиро это понимал. С тех пор, как он обнаружил ее в себе, он не переставал изучать ее. Сперва осторожно – в теории, а затем и спонтанно на практике. В теории ему помогали письменные источники. Нередко в его конуре в Угольном квартале среди награбленного были свитки и книжные трактаты из далеких земель. Золото он тратил сразу, ничего ценного дома не хранил – за знаниями воры не приходили. Особенно за такими ненужными для айну, как знания о магии. С практикой было сложнее. И – парадоксально – сильно легче одновременно. Однажды запустив руки в этот колодец, Кичиро интуитивно уже знал в следующий раз, что требуется делать. И он продолжал изучать, погружаться глубже.

Он начал с собственной, лисьей. А затем ночами просиживал за свитками, силясь понять, как работает чужая. Волхвы Мариды писали про джиннов, что питаются огнем и людскими желаниями. Ярлы Бенну хранили секрет бессмертного войска и стояли на страже самой смерти. Купцы рассказывали про фейри, что крадут детей и заключают сделки со смертными. Кичиро каждый свой интерес изучил предметно. А когда полностью освоился со своей, начал будто понимать суть, связующее звено между всем живым.

Кажется, мастерство Изаму тоже позволяло ему понимать суть, только в своей сфере. Суть жизни и смерти – как и подобает воину, чье оружие может в любой момент отнять жизнь или помиловать.

– Ты случайно не знаком с лучником, выступавшим на празднике урожая в год зеленого зайца? – прищурился Кичиро.

– А что? – отозвался Изаму, дернув плечом.

Стрела в его пальцах дернулась вместе с ним, ее немного повело в сторону – и это был единственный выстрел, который пришелся не в центр мишени. Изаму цыкнул. Кичиро понял, что этого он ему точно не простит.

– Да так… Хотел передать мое восхищение его мастерством. Ты видел лица жриц, когда он столб поджег? Они поверить не могли в такую дерзость. Просто умора, эти лисицы.

Должно быть, неподдельное веселье в голосе Кичиро хоть немного передалось Изаму – уголок губ буси приподнялся, и Изаму скрыл усмешку в поспешном кашле. А затем вновь возвел лук, выпустив последнюю стрелу из колчана.

– Нет, я с ним не знаком, – негромко сказал он, когда стрела угодила в цель. Тяжелая, пробитая мишень рухнула с ворот, прямо из-под герба Золотого рода.

***

– Через несколько дней вы отправитесь на остров фей вместе с нашей делегацией. Там новый правитель, нужно выяснить, что происходит, – Янтарный советник смотрел в окно, на опрятное грушевое дерево. Форма его ветвей была неестественно округлой, цвет листьев имел глубокий неприродный окрас – грушевое дерево было искусственно прекрасным, как и все во владениях господина Гензо.

– В Дану? – голос Изаму звучал удивленно. Наверное, он не ожидал.

Но Кичиро уже догадался, куда пошлет их императрица: лекарством, что было ей нужно, могли владеть лишь бессмертные. Торговаться с джиннами было бесполезно – любой дурак знал, что их магия не способна даровать, продлить или вернуть жизнь. Соваться к фениксам лисы бы не стали: слишком темна и загадочна была их магия, слишком суров был их ледяной край, и ярл их владел смертью, но не жизнью. О фениксах ходили легенды, и даже Кичиро, который цеплялся за любую информацию в самых сомнительных источниках, не смог узнать про повелителя фениксов хоть что-то внятное.

Дану же хранил ту магию, которая могла быть ключом к лекарству для принца. Рассказывали, что фейри похищают больных человеческих детей, чтобы вылечить их и забрать себе. И, возможно, чары фейри были не тем, с чем Кичиро решительно был готов познакомиться, но это путешествие открывало ему столько возможностей – он так давно хотел выбраться, так давно хотел найти подтверждение тому, о чем до этого лишь читал и грезил. Он слишком долго скрывался. В ненавистной деревне айну на окраине – чтобы повзрослеть и набраться сил, в иллюзиях Ивового мира – чтобы заручиться связями и опытом, в тенях Угольного квартала – чтобы заработать репутацию и деньги. Но больше всего он хотел оставить этот мир позади. И наконец-то, после стольких лет трудов, падений, возвышений и пустых мечтаний, у него появилась настоящая возможность увидеть это все самому. И, как иронично, принесла ее никто иная, как Ее Величество.

Кичиро не смог сдержать наглой ухмылки и упустить возможность подразнить Золотого лиса.

– Разве не проще было бы кицунэ договориться с фейри?

Янтарный советник взглянул на него, как на последнего глупца. Он с трудом выносил его присутствие, и Кичиро это веселило. Как эта надменная лисья маска спадала с господина Гензо, стоило Кичиро только шевельнуться не по регламенту, взглянуть на него без благоговения. Янтарный советник был прав: для людей, подобных ему, само существование ханьё было ошибкой. И проблемой. Только никто из них не спешил вслух признавать, что еще его существование несло для них опасность. Поэтому Кичиро так страшно бесил Золотого лиса – он не говорил вслух, но всем своим видом показывал, что догадывается об этом страшном секрете. И радовался этому совершенно искренне: в его обстоятельствах это была единственная отдушина.

– Чтобы кицунэ и фейри договорились, должно произойти чудо. Начнут мериться мастерством, никто не уступит.

– Почему же? Вы же слышали, как могущественна магия фейри. И в бою они хороши. По-моему, победитель очевиден, – Кичиро улыбнулся шире прежнего. Изо рта господина Гензо, возможно, против его воли вырвалось шипение.

– Еще раз оскорбишь моего господина, и я буду вынужден не подчиниться приказу, – мрачность придавала угрозам буси веса.

– Расслабься, Изаму. Не обязательно быть таким напряженным, – пропел Кичиро.

– Переговоры нам ни к чему, нам нужен вор, – может, господин Гензо и презирал его, но ослушаться приказа императрицы не мог. Кичиро подозревал, что не только лишь из-за долга. – Фейри не станут просто так раздавать свои секреты. Забрать силой их нельзя, разве что ты решишь сражаться со всей армией Дану. И мы не знаем, сможем ли договориться с их новым герцогом. В такой ситуации остается только одно – выкрасть.

– И если кража будет совершена мастером, все обойдется, – подхватил Кичиро. – Ведь фейри никогда не признают, что их провели. Они горды и ценят свою репутацию мастеров иллюзий.

Господин Гензо бросил на него взгляд, который мог бы кого более чувствительного пробрать до костей. Он словно пытался забраться Кичиро под кожу, разглядеть саму его сердцевину. Но Кичиро отбил его легко – обнажил клыки в полуулыбке. И злость, написанная на лице советника, сообщила ему все, что требовалось узнать. Кицунэ давно уже проиграли фейри звание мастеров иллюзий. Янтарный советник не мог с этим смириться, и клокотавший в нем гнев заменял ему отсутствующую магию. Лисы искали лекарство для принца в далеких землях, потому что сами были слишком слабы. Они истощили свою магию.

– Ты много знаешь про земли Дану, – расслабив лицо, заметил господин Гензо.

– Ну, ветер разносит слухи, – отозвался Кичиро, и его ответ отразился недоверием в ореховых глазах советника. Как будто он всерьез ждал, что ханьё разболтает ему все свои секреты. От глупости или тщеславия. Кому-то вроде господина Гензо Кичиро бы и под пытками не признался в своих знаниях.

– Я понял, что от меня требуется. И рад выполнить просьбу императрицы, – немного лести бы не помешало, и Кичиро склонился в почтительном поклоне. – Но перед тем, как отправиться на другой конец мира, мне нужно кое-кого повидать.

Он поймал удивленный взгляд Изаму. Взгляд этот было легко истолковать: «Неужто у тебя есть родной человек, ханьё? Неужели есть кто-то, с кем ты не можешь не попрощаться?» Кичиро оскалился в ответ – репутацию нужно было поддерживать.

– Есть один дом Ив, где меня всегда ждут и рады видеть. Ну, знаете, за особенные заслуги… – начал он с выражением лица настолько похабным и плотоядным, что его тут же прервали.

– Замолкни, – отрезал советник, скривившись. – Изаму отвечает за тебя и, если сочтет нужным, отведет. Не хочу ничего про тебя слышать до отплытия. Достаточно уже того, что ты находишься под моей крышей, ханьё. Убирайся.

Изаму тоже выглядел как человек, у которого прямо в это мгновение под носом протухла рыба. Он глядел на Кичиро со смесью разочарования и жалости. Кичиро шутливо поклонился. Злить Гензо дальше – проверять собственную удачу. Его терпели. Золотой лис откусил бы Кичиро голову, если бы его присутствие не было желанно императрице.

Когда они покинули комнату господина Гензо, Изаму кинул на Кичиро внимательный взгляд. Наверное, надеялся не невозможное, искал в нем что-то порядочное.

– Ты действительно настолько разложившийся, что единственное твое желание перед опасным путешествием – сходить в дом Ив?

– А ты что, не любишь легкие радости? Или тебя такое совсем не интересует… ну, женщины? Ты похож на кого-то, кого даже красота Ив может оставить равнодушным, – рукоять катаны чудом остановилась у самого его подбородка, иначе бы Кичиро буквально прикусил язык.

Он дразнил Изаму с намерением: то, что он ощутил тогда в его голове, то знакомое присутствие – оно было женское. Мелькнувшее кимоно с оранжевыми цветами, затаенное дыхание и сдержанный порыв – Изаму очень шло. А Кичиро получил подтверждение: буси действительно не интересовала красота Ив. Но вовсе не потому, что ему не нравились женщины.

– Ладно, молчу-молчу. Но серьезно, ты же должен меня понять. Вдруг меня убьют в Дану? Как же я на прощание не полакомлюсь Ивой…

– Какой ты мерзкий! Я отведу тебя. Один раз. Сегодня ночью. Но вздумаешь удрать, догоню и прирежу.

Тут обманываться не приходилось: Изаму бы сделал так, как сказал. От силы его обещания даже по нечувствительному Кичиро поползли мурашки.

– Понял. Без дуростей.

***

Ивовый мир был омутом, в котором тонули даже волевые и упрямые. Кичиро не раз наблюдал, как длинные и цепкие ветви Ив обвиваются вокруг очередного глупца, считающего, что ему подвластна любовь. Они цепляли его, крепко связывали, утаскивали на самое дно омута и не выпускали, пока в легких у него был воздух, а в карманах – золото. В мутной воде было не разглядеть всех жертв Ив, но и считать их толку не было: каждый, хоть раз оказавшийся в их мире, становился пленником их изящной грации, заложником их искусных речей, рабом их пленительных тел. И Ивы, безусловно, знали о своем могуществе.

Рожденные айну, они превосходила кицунэ в умении очаровывать. Ив с детства учили пленять тех, кто так умело ловил в свои сети – они оставались равнодушны к очарованию лис, умело развеивали их иллюзии, видели сквозь обман ясно. Головы их были трезвыми, сердца – холодными, а речи – искусными. Всю юность свою они посвящали тренировкам и единственные из айну легко противились дешевой притягательности кицунэ. Единственные они могли вдохнуть лисью магию, а выдохнуть обман еще более убедительный и великий. Ивы владели самой опасной из магий: могли убедить каждого в том, что он любим.

Лисы боялись Ив, но все равно стремились в их мир, не умея ни признать поражения, ни избежать искушения. Лисы были гордецами, не намеренными делить магию обмана с безродными девицами и юнцами айну. Они поджимали губы, морщили носы, называли себя покровителями очередной незадачливой пташки – они придавали себе значимости, принимали позу ложной уверенности, переживая лишь о том, что в любой момент пташка сменит милость на гнев и предпочтет другого покровителя. Ивы обладали бесконечной властью над лисьими сердцами.

Но Кичиро всегда ступал в их мир без опаски. Выросший среди трясины и зацветшей воды, он не боялся омута и когтистых ветвей. Он, кто по своей природе не был ни лисом, ни айн, всегда считал, что вышколенное искусство Ив было подобно его врожденной магии. И Ивы принимали его, как родного. Сперва, пока голос его не сломался, а плечи не стали слишком широки, его учили вместе с Чиэсой. Но Кичиро слишком часто встревал в неприятности, чтобы многочисленные синяки можно было замазать; слишком часто острил в ответ, чтобы слова его можно было счесть кроткими; был слишком непокорен, чтобы терпеть нежелательные прикосновения. Когда стало ясно, что Ивы из него не выйдет, его оставили в доме служкой и зазывалой. Он завязал бессчетное количество оби, привел множество клиентов, скатал и раскатал футоны столько раз, что сбился со счета. Но это забылось, стоило только новой хозяйке вступить во владение домом.

Тетушка Химэне, вырастившая их с Чиэсой, скончалась, а сестра ее Набэ, злобная, черноглазая, с тяжелым кашлем и хриплым голосом, вышвырнула Кичиро из дома за первую же оплошность. В тринадцать он оказался в Угольном квартале, разделенный с Чиэсой – он был рад, что хозяйка оставила хотя бы ее. Она бы не выжила на улице, он бы ее не спас. Он и сам выжил только благодаря лисьим чарам и собственной ловкости.

Но теперь, когда больше не нужно было выживать, Кичиро хотел лишь одного: выкупить Чиэсу у Ив и уплыть с ней за море. Он мог бы ее выкрасть, но за такой знаменитой Ивой послали бы наемников буси. Проще было заработать. И ему почти удалось скопить нужную сумму, не хватало какой-то сотни рё. Если бы тот джинн не вспыхнул, у Кичиро уже были бы деньги для Набэ.

– Нужно в какой-то конкретный дом? – Изаму не терял надежды найти в нем приличного человека. Кичиро не собирался потакать его надеждам.

– Вообще, любой бы подошел. Но в одном у меня скидка. Знаешь, за что? – ухмылка вышла крайне похабной, хотя Кичиро даже не репетировал.

– Даже слышать не хочу, – отвращение, щедро размазанное по холеному лицу буси, грело озорную душу Кичиро.

– А ты со мной пойдешь? Расслабиться, попуститься, хоть немного познакомиться с весельем. Уверен, я смогу найти Иву по душе, – Кичиро не рассчитывал, что выйдет уговорить. Наоборот, он понял уже, как далек буси от мира легких развлечений. И легких чувств – тоже. Уговоры его служили другой цели: приглашая Изаму присоединиться, Кичиро показывал, что ему нечего скрывать, что он проникся доверием к своему тюремщику, что он безопасен и безобиден. Подобная тактика усыпления бдительности всегда служила его отличным подспорьем. «И не таких проводили».

– Постерегу у выхода, – Изаму отмахнулся.

«Ну и дурак. Я ж могу через черный ход удрать. Впрочем, ожидаемо, что ты станешь держаться от всего сомнительного подальше. Слишком ценишь свою репутацию, слишком благороден для любви за монету. Да и вряд ли хоть одна Ива сравнится с теми иллюзиями, что уже живут в твоей голове».

Кичиро беззаботно махнул буси на прощанье. На самом деле, все обстояло не совсем так, как он рассказал Изаму. В доме Кичиро не жаловали: Набэ выгнала его, заподозрив в серьезном воровстве. Он бы никогда не стал красть ценное у своих, но, как известно «приюти лису в городском замке»… И если за деньги хозяйка Набэ могла бы его стерпеть, то босоногого погнала бы метлой. Впрочем, сами Ивы всегда были рады его видеть. И старик Мори, занимавшийся садом еще с тех пор, как Кичиро было восемь, всегда открывал ему заднюю калитку. Старик Мори знал, что Кичиро проскальзывает в дом Ив не ради быстротечных удовольствий. Точнее, не только ради них.

Кичиро постучал. Мори, отворивший калитку, улыбнулся ему по-отцовски тепло. В руках его были привычные грабли, в волосах окончательно поселилась зима, и его длинная, но скупая борода стала еще реже. Кичиро обнял старика коротко, с признательностью.

– Давненько тебя не было, юноша, – улыбнулся тот понимающе. И тут же придержал его за плечо. – Но ты не первый, кому я сегодня отворяю. Подожди немного, Чиэса занята. Можешь помочь мне с садом пока.

Кичиро кивнул – он не мог отказать Мори в просьбе, даже если она была зашифрована. Собирая граблями опавшую листву, Кичиро задавался только одним вопросом: «Кому еще понадобилось идти к Чиэсе вот так, тайком, через заднюю калитку?»

***

С крыши соседней чайной комната на верхнем этаже дома Ив была видна насквозь. Кичиро устроился удобно, не мешала даже скользкая от дождя черепица. То, что снизу было лишь силуэтами, неверными тенями по ту сторону окон из рисовой бумаги, открылось ему лицами. Подведенными бровями и карминовыми губами Чиэсы; бледным, измученным лицом ее гостя, чьи разноцветные – золотой и черный – глаза упрямо вспыхивали сопротивлением, стоило лишь напасть кашлю.

Мужчина, пережидая приступ, оперся о плечо Чиэсы, чтобы устоять, и та бережно обернула руки вокруг его корпуса. После приступа кашля дыхание вырывалось из него со свистом и бульканьем, противоестественно, словно вопреки. Чиэса протянула ему тканевую салфетку, вышитую серебряной нитью. Гость взглянул на Иву с благодарностью, с обожанием – Кичиро везде узнал бы этот взгляд. И даже болезнь, заставляющая гостя выкашливать весь воздух из тела, теряться в скручивающих приступах, не способна была расположить Кичиро в нему. Не тогда, когда Чиэса наградила мужчину в ответ тем же взглядом.

Она подвязала распущенные волосы шелковой фиолетовой лентой, как только гость протянул ей этот изысканный подарок. Цвет, который могли носить лишь императрица и члены ее семьи – может, он не знал, что Иву за такую дерзость обязательно накажут. Но Чиэса рассмотрела ленту, и глаза ее радостно и лукаво сверкнули, отражая всю глубину цвета.

– Затяни, – велела она, поймав его ладонь и подставив под нее голову. Гость медленно провел по ее зеркально-черным волосам, но просьбу выполнять не спешил.

Осторожность мелькнула в его спокойных, плавных чертах. И правый – черный – глаз его сверкнул опасением. Он был будто не из этого мира вовсе. Таким глазом только на мертвецов глядеть.

– Не страшно тебе, Чиэса? Лисьи узлы так просто не распутать. Захочешь – не сможешь. Как клятву, скрепленную чарами, оборвать.

– Да сказки все, – она насмешливо повела плечом. Уголок рта мужчины дернулся – он выглядел серьезно и торжественно.

– Я жив еще, потому что мать моя привязала меня к этому миру узлом из собственных волос, а жрицы каждую ночь плетут тысячи таких же из локонов юных девиц айну. Отдают их лисьим богам, тугие и крепкие настолько, что даже жизнь через них не просачивается. Даже смерть. Говорю тебе, узел – обряд, древняя лисья магия, – он посмотрел испуганно обернувшейся Чиэсе в глаза, и слова его донеслись до Кичиро горечью. – Бойся затягивать узлы с мертвецом.