Не верь лисьим сказкам

Но Чиэса протянула ленту упрямо, села к гостю спиной, и волосы ее рассыпались по спине изысканным перебором кото9, волной чудесных его звуков.

– Завязывай. И молчи. Чтобы тени не украли твои слова и не отнесли лисьим богам. Завязывай.

***

Кичиро тряс головой, будто пытался вытряхнуть залившуюся в уши воду. Руки его привычно цеплялись за перегородки у окна Чиэсы, но туман в голове все не желал рассеиваться. То, чему он стал свидетелем, казалось ему сном. Кошмаром даже: неверным, но оставляющим неизгладимое впечатление. Теперь, когда он закончился, Кичиро не мог сказать, что это было наверняка. В нутре у него крутился тугой узел из желчной зависти, ревности и слепого гнева. И тому должна была быть причина. Нет, это был не сон.

– Кичиро! – Чиэса всплеснула руками, будто жонглировала собственным возмущением. Кичиро криво улыбнулся ей, перегнулся через раму, ввалился в комнату. – Опять в окно! Что за привычка такая?

– Не через парадный вход же мне идти. Хозяйка Набэ увидит, метлой гнать будет до самого Угольного квартала, – он так и остался лежать на татами, глядел на Чиэсу снизу вверх. Она, как и всегда, была дивно хороша: ее небольшой рот, обрамленный карминовой краской, бесконечно шел ее изящному лицу. Закрашенные черным брови подсвечивали темные глаза. Может, это была ее профессиональная маска, подчеркивающая все ее достоинства, но Кичиро все равно видел в ней подлинную Чиэсу – через слой белил на ее лице проглядывала маленькая родинка на переносице, а на шее проступил возмущенный румянец.

«Нет, это не возмущение. Это восторг от его визита», – мысль не задержалась. И Кичиро не хотел, чтобы она задерживалась. Он пришел попрощаться. Но заметил, как поспешно Чиэса спрятала фиолетовую ленту в ящик комода. Хотя никогда не хранила от него секретов.

– Неправда. Ты ведь теперь можешь деньги платить. Ходи, сколько хочешь, – в голосе Чиэсы были слышны обида и упрек: у Кичиро была возможность навещать ее, как у всех нормальных людей, а он упрямился и не приходил.

– Как гости твои? Нет уж, спасибо, – буркнул он в ответ.

Ему даже думать об этом было противно: покупать время своей милой Чиэсы. Пока он лазил через окно, все оставалось по-прежнему между ними. И не было этого несправедливого разделения, и Чиэса не принадлежила миру Ив – она все еще была той маленькой девочкой, что бежала с ним за руку из деревни, пока вслед им летели обломки посуды и камни с земли. Пока Кичиро лазит через окно, они все еще близки.

– Я должен уехать, – слова вырвались из него без подготовки. Он перевернулся, встал на колени, затем поднялся на ноги. Нужно было начать издалека, но тянуть было ни к чему: с Чиэсой он не водил своих обычных хороводов, не щупал почву. Чиэса понимала и принимала его даже в самых дурных его проявлениях. И пусть Кичиро не мог доверить ей всей своих мыслей и тайн, чтобы уберечь от беды, он верил: в глубине души Чиэса знает его суть, даже если никогда не говорит об этом вслух.

– Что ты натворил? – Ива прищурилась. Затем все же усадила его на подушку, подала чая – не как гостям, а очень по-домашнему. Он не спешил отвечать, и она принялась стирать макияж. Видимо, больше встреч на сегодня у нее не было. Оно и понятно: Ива ее статуса не будет тратить свое время на кого попало. Может, пару раз за месяц прогуляется с кем-то по улицам столицы – и будет.

Кичиро глядел, как она подвязала рукава лентой, как растерла масло между ладонями, как нанесла его на лицо и сняла белила чистой тканью. Кожа ее и без того была белая, но лисья белизна была почти что потусторонней чистотой, и Ивы пытались воссоздать ее с помощью макияжа. Движения Чиэсы были умелыми, отточенными: она провела перед этим зеркалом часы своей жизни, она знала свой ритуал до малейших деталей. Для нее, должно быть, это было священнодействие.

Чиэса любила столицу с самого момента, как оказалась здесь. Ее заворожили огни и архитектура, шум и блеск Серебряного квартала. На второй месяц жизни в столице она уже была городской жительницей и говорила, что нет в мире места лучше. Чиэса, должно быть, и подумать не могла покинуть остров – слишком уютно она здесь устроилась, а уюта она хотела всегда. Если бы он позвал ее с собой, она бы пошла, нехотя, со слезами на глазах, но пошла бы за ним. Даже через соль океана. Но Кичиро пока что не мог лишить ее дома, ведь еще был не способен дать ей новый. Как и сказать ей всю правду.

– У меня заказ, – наконец, когда на лице ее не осталось краски, сказал Кичиро. Он оставил в сторону так и не тронутый чай. – За морем.

Это не была ложь, а к полуправде Кичиро был настолько привычен, что даже Ива не могла разгадать его намерение, скрытое за словами.

– Ты вернешься? – спросила Чиэса, бросив на него взгляд через зеркало. Кичиро вгляделся пристально в ее отражение. «Зачем ты спрашиваешь меня, глупая? Не думаешь же, что я сбегу даже от тебя? Я все еще верен обещанию забрать тебя отсюда, если верен хоть чему-то вообще. Я все еще пытаюсь… Наверное. Пытаюсь ведь?»

Но в ее взгляде не было опаски. Чиэса знала про него все, и то, что Кичиро не мог бросить ее одну – тоже. То, что скрывалось за ее пристальным вниманием, оказалось откровением гораздо более сложным, гораздо более страшным, чем простое непостоянство в словах, чем банальная безответственность в действиях. Только позже Кичиро понял, что в ее вопросе была надежда. Надежда, что он ответит «нет».

– А как же, Угольный квартал без меня загнется, – улыбнулся он, и улыбка, вышколенная, заученная, далась ему без труда.

Хотя он уже не был уверен. Он не сомневался, когда карабкался по крышам. Но теперь Кичиро смотрел Чиэсе в глаза, и чувствовал колбеание в своих словах. Он хотел сбежать. За море, на другую землю. Он всегда этого хотел, оказаться подальше от земель кицунэ, и та сторона мира прекрасно подошла бы. Просто без Чиэсы не мог. Или все же мог? Он думал одну мысль, думал другую, и сам себе не верил. Окажись он там, окажись в Дану, избавься от Изаму и всех опутавших его сетей, смогла бы тогда Чиэса удержать его? Стала бы достаточной причиной для возвращения?

– Не ври мне, Кичиро, – Ива тут же почувствовала фальшь в его словах, его колебания. Сколько бы он ни улыбался, ее искусство проницать ложь и иллюзии было сильнее.

– Я вернусь, – ответил он твердо. И эта секундная решительность заставила Кичиро поверить самому себе. Таково было первое правило любых иллюзий, что Ив, что кицунэ: чтобы плести обман, нужно верить в его подлинность. И Кичиро уверился: обещанию свободы за морем не удержать его, он вернется за Чиэсой, ведь без нее свобода не будет так желанна. – Если страшные духи меня в лес не утащат.

Он поднялся, прошел к ее низенькому столику с зеркалом, положил ладони на плечи и опустился позади Чиэсы. От нее пахло травами. И совсем немного – лекарством от кашля.

– Опять страшилки твои, – отмахнулась Ива. – Но я не маленькая уже, не боюсь их!

– Да, ты вон, какая бесстрашная, – Кичиро хохотнул, стиснул ее тело крепко, уткнулся носом в изгиб ее шеи.

Времена, когда Чиэса хныкала от усталости, голода и холодов давно прошли. У нее была крепкая крыша над головой, ее тело каждый день обнимал ласковый шелк, омывала горячая вода, увлажняли масла. Чиэса была в безопасности, и все, что было в нем праведного, подсказывало Кичиро тут ее и оставить. Отдать Ивовому миру, столице… Тому, кто приходил сюда до него и смотрел на нее так, что Кичиро чувствовал тошноту.

Но она всегда принадлежала ему. Босая и замерзшая или холеная и завернутая в дорогую ткань – Чиэса была его, и Кичиро не находил в себе великодушия отказаться. Даже ради ее блага. Он был готов разве что дать ей передышку под крышей дома Ив, прежде, чем они покинут столицу навсегда. Прежде, чем он найдет способ выбраться из Яоху – он рассчитывал, что визит в Дану и услуга императрице этому поспособствуют. Он заведет связи, освоится в новом мире, узнает, есть ли жизнь за океаном. Не из книг – на собственной шкуре. И тогда он вернется за ней, заставит покинуть этот дом.

Но Чиэсе Кичиро ничего не сказал. Ни тогда, когда она привычно коснулась его лица теплыми кончиками пальцев. Ни тогда, когда он сдвинул натянутый ворот кимоно с белых, острых плеч. Ни тогда, когда губы ее запечатали опасное, правдивое обещание во рту Кичиро, и ему бы, вздумай он сказать правду, пришлось бы выталкивать ее через силу.

Кичиро знал правду – знал, что вскоре перевернет всю ее жизнь с ног на голову, что ей придется расстаться с привычной ролью Ивы, с любимой столицей и теплой постелью. Что он заставит ее этого лишиться – чтобы только ему больше не пришлось лазить через окно, чтобы близость их была подлинной, а не иллюзией мира Ив. Он знал, но обнаженная правда никогда не имела для него ценности. А обнаженное тело Чиэсы было самой великой.

***

Когда Кичиро выпрыгнул из окна второго этажа, уже рассвело. А Мори по-прежнему возился в саду. Сетовал на старческую бессонницу, которая не дает ему проводить дни в кровати, поднимает вместе с зарей. Бессонница Мори Кичиро не беспокоила, а вот чужое присутствие – очень.

– Старик, кто был тот человек? Раз ты ему открываешь, значит, он хочет держать свой визит в тайне.

– Кичиро…

– У него богатая одежда, он точно кугэ.

– Кичиро, не думал бы ты об этом.

«Даже если он ходит к Чиэсе давно, почему скрывается? Лисы ходят, не таясь. Визиты к Иве такого статуса как у Чиэсы почетными считаются. Разве что…»

– Мори, он отдал Чиэсе фиолетовую ленту, разве можно просто так дарить такой подарок? Ее не накажут за это?

– Не накажут, Кичиро. Тот человек…

– Принц Акихито.

«Да…» Кичиро почувствовал, даже несмотря на расстояние между ними – Акихито будто было невозможно перепутать с другим кицунэ. Ни Янтарный советник, ни императрица, ни прочие кугэ, которых Кичиро встречал – никто не приковывал так взгляд и внимание, никто не казался таким монументальным и всеобъемлющим. Он задыхался от кашля, а стены комнаты все равно не могли вместить его присутствия. Слухи не лгали: к его милой Чиэсе ходил лисий принц.

Когда это началось? Несколько лет назад Чиэса вдруг резко получила статус главной Ивы дома и огромные отдельные покои, стала каждый выход носить разные кимоно. Дорогие, нарядные, диковинные. Она выглядела в них, как тропическая птица на лисьем пиру – самое аппетитное и желанное угощение на столе. Должно быть, тогда Акихито и стал приходить. Тайно, разумеется, но в доме Ив все знали. Иначе бы хозяйка никогда не выделила Чиэсу, не самую талантливую и не самую рьяную. Ведь даже в дни обучения другие Ивы часто посмеивались, что из уверенного, игривого Кичиро с всезнающей ухмылкой вышла бы куда более пленительная Ива, чем из спокойной, почтительной, но не яркой Чиэсы.

Кичиро припоминал теперь, что весны три назад клиенты начали просить компании Чиэсы гораздо чаще, цена за нее взлетела. Хотя Кичиро был не слишком посвящен в дела Ив, – даже от такого проныры как он они умудрялись держать секреты, – все же до него доходили слухи. К тому же, от его внимания не ускользнули перемены в самой Чиэсе: она стала чувствовать себя комфортнее среди того внимания, что ей уделяли, стала обходительнее, инициативнее и умелее с гостями. Все вдруг разглядели в ней ту привлекательность, которую Кичиро видел всегда. Наверняка, она больше не отказывалась от подарков, как от того жемчужного ожерелья, которое Кичиро украл для нее несколько лет назад.

«Все из-за того, что принц к ней приходит?»

– Старик, ты присмотри за ней, – проникновенно шепнул Кичиро Мори на ухо. Ему не хотелось, чтобы из-за Акихито Чиэса ввязалась в историю. Вряд ли она осознавала, какую опасность для любого несла связь с принцем, которому традиция не позволила бы стать императором.

– Кичиро, ты будь осторожнее, – откликнулся Мори.

Его не нужно было об этом просить. Человека осмотрительнее во всей столице бы не нашлось.

Глава 4

(Изаму)

Насколько бы глубокого Изаму ни дышал, как бы крепко ни сжимал катану, как бы ни пытался расслабить челюсть и плечи, успокоиться не получалось. Его выводила из себя распущенность Кичиро и его наплевательское отношение к жизни, его полное пренебрежение всем, что свято и авторитетно для самого Изаму. Но даже недовольство ханьё не могло перебить в мыслях тревогу и опасение, которые не отпускали буси с прошлой ночи – с визита Ее Величества.

Всех кицунэ айну считали божествами – лисы были наделены долгой жизнью и даром магии. Императрица же была воплощением магической сути кицунэ, и ее род Черных кицунэ тянулся от первого божества, ступившего на острова. Могло ли кому-то из смертных быть дозволено глядеть на нее, слышать ее голос, ощущать ее шаги? Даже для высших кугэ она существовала во плоти лишь в те мгновения, когда принимала их в тронном зале, за бамбуковым пологом. Но и тогда ее голосом был Янтарный советник, а ее присутствием – пламя свечи, в отблесках которого даже хорошо знакомые лица лишь угадывались. Только Янтарному советнику был разрешен личный визит в покои императрицы, только Янтарный дворец мог носить отпечаток ее присутствия, божественного и властного. Императрица, как и ее божественные предки, благословляла Яоху своим присутствием на островах, и ее народ преклонялся перед ней.

Для Изаму ее появление в доме господина и его собственная смелость взглянуть ей в лицо были дерзостью настолько великой, что он не понимал, как мир продолжает существовать после этого, прежний и нетронутый. Он не понимал, как Ее Величество способна была ходить среди смертных, прятаться в тенях их домов, дышать с ними одним воздухом. Но еще страшнее: как могла она тратить свой голос на айну, как могла она смотреть в бесстыжие глаза ханьё, как могла она заключать сделки с ворами и миловать преступников?

Каждый раз, когда мысли эти вновь приходили в голову, пальцы Изаму сжимались на ножнах катаны, словно он пытался зацепиться за единственное осязаемое, что знал наверняка. Оружие заземляло, и мысли Изаму плавно перетекали к господину Гензо и той привычной бережности, что скользила в его жестах и словах к императрице. Он обращался с ней как с великой ценностью, но не как с божеством. И в этом была еще одна разница кицунэ и айну: лисы никогда не считали императорский род богами. Они питали к ним уважение, но не раболепное преклонение. Потому что своих богов лисы находили в другом: в беспрепятственно текущей воде, в палящем полуденном солнце, в бушующем океане, в шумящей листве и могучих корнях деревьев, в гуле и стоне горы. Лисьи боги были в мире вокруг них, невидимые, неосязаемые, но присутствующие в тишине вечности. И кицунэ не пытались искать им воплощение на земле.

Мысли увели Изаму так глубоко, что он потерял счет времени. А когда вынырнул из темных вод собственного сознания, фонари домов Ив уже не были так ярки – их свет таял в занимающемся рассвете. В это мгновение ивовый квартал замер: пустынные улицы отдыхали от торопливых шагов; опьяненные желанием и иллюзиями клиенты спали, утолив свой голод; музыка и гомон голосов пресытились сами собой, и шум их стих. Все остановилось – Изаму поймал легкий порыв ветра, коснувшийся кожи. И на мгновение он тоже поддался порыву замереть. Умиротворение легло на плечи прохладным шелком. И соскользнуло с него также легко и небрежно, когда в отдалении раздались шаги.

Двое мужчин, не обремененных проворностью молодости, чинно выплили из двери справа от Изаму. Во взгляде их была истома и желание сна. И тоска по ушедшей ночи. Их смуглая кожа и тугие черные кудри, у одного из них уже перемежающиеся седыми прядями, подсказали Изаму, откуда явились эти чужестранцы.

«Куда запропастился ханьё? Если не явится через пару минут, придется в дом Ив идти. В глаза им смотреть, на порог их ступать, пропасть в их иллюзиях. Проклятый ханьё, одни неприятности!»

Изаму еще не смирился, что из-за Кичиро ему вскоре придется покинуть господина Гензо. А теперь еще и выходки этой похотливой, плотоядной душонки вынуждали его нарушить давнее обещание самому себе, переступить порог дома Ив, погрязнуть в быстротечных и бессмысленных удовольствиях. К счастью, идти за Кичиро не пришлось – он сам явился, неуверенно шатаясь на ногах. Его привычная уже ухмылка разрослась, протянулась от уха до уха – все же ханьё был удивительно схож с лисами в некоторых своих проявлениях. И то, что он полакомился Ивой, было написано на его лице угольно-черной тушью. Изаму передернул плечами от отвращения.

– Не те ли это купцы, которых ты ограбил? – когда ханьё приблизился, буси кивком головы указал ему на двух мужчин, медленно бредущих по улице, будто в похмелье. Впрочем, может, они действительно были еще пьяны сливовым вином, а вовсе не чарами Ив.

– Я не запоминаю лица идиотов, – отозвался Кичиро небрежно и рухнул рядом с Изаму, пристроившись на пороге закрытого чайного дома.

– Ты их ограбил, уничтожил их артефакт, а идиоты – они?

– Если это были они, то нужно было лучше оберегать свой товар. А не бросать все на волю случая ради подола симпатичной Ивы.

– Будто ты вправе их за такое осуждать, жалкий лицемер. Сам за подолом Ивы побежал, как только возможность появилась, – будто весь гнев, что варился в нем этой ночью, Изаму вложил в это короткое предложение и выплюнул в ханьё. Пререкания с Кичиро уводили его от собственных мыслей. Но вместе с тем эта короткая перепалка придала ему бодрости, тишина улиц перестала казаться такой убаюкивающий, от былой расслабленности не осталось и следа.

– Ну, тут ты прав, – Кичиро вдруг согласился легко, и Изаму чуть не подавился собственным возмущением. – Но чего за мной следить не стал? Вдруг я бы и там кого ограбил? Или сбежал бы?

– От славы и титула? – буси хмыкнул. – Ты ханьё, и мотивы у тебя простые: разжиться богатством и получить удовольствие. Если бы даже ты решил сбежать из-за своей трусости, куда бы ты делся с острова?

– На другие восемь. Я не лис, не боюсь открытой воды.

– Тебе бы не было жизни ни на одном, ханьё. Я же пообещал, что найду тебя, куда бы ты ни сбежал. И я найду. Буду находить, пока ты не выполнишь просьбу Ее Величества.

На его открытую угрозу Кичиро лишь хмыкнул. И молчал несколько минут, провожая в новый день догорающие фонари.

– Ты знаешь, как при своих отношениях с водой кицунэ смогли расселиться по девяти островам? Или учителя в доме твоего господина не учили тебя этому? – Кичиро прищурился. – Ну, думать, – добавил он в качестве провокации. Изаму уже раскусил его дешевые фокусы.

– Просвети меня, – подыграл он, чтобы в момент, когда ханьё будет готов лопнуть от самодовольства, спустить его на землю.

– Да никак. Даже если Яоху стоит на девяти островах, кицунэ уже давно обитают только на двух из них. Кугэ владеют землей, владеют айну на этих землях, но на самом деле, если бы айну не падали ниц перед своими божествами, земля принадлежала бы им. Большинство из них своих божеств даже в глаза не видели. Это нам, столичным, повезло, – последнее слово Кичиро произнес с омерзением слишком явным, чтобы оно не было нарочитым.

«Говорю же, дешевые трюки твои уже не работают», – ухмыльнулся Изаму, воспитавший в себе закалку против провокаций ханьё.

Впрочем, в остальной его речи была правда. Большинство кицунэ и правда находились в Янтарной столице – быть удаленным от нее или, еще страшнее, изгнанным, было для них худшим из наказаний. И только Черные кицунэ на северном острове смогли избавиться от ее очарования и преодолеть океан еще в начале истории Яоху. Их тесное соседство с Бенну подарило им секрет оружия, и единственные из всех лис они не боялись прикасаться к железу. И даже больше: они узнали его секреты, стали плавить и ковать его. Другие кугэ называли их повелителями стали, боялись и уважали – и каждый в тайне мечтал о союзе с ними. Ведь Черные лисы единственные были способны подарить буси оружие, и только выкованные ими мечи можно было носить в столице. Изаму сам несколько раз присутствовал на казни маридских купцов, которые пытались ввезти в Яоху иноземное железо. Даже его не суеверный господин считал его проклятым металлом, что уж говорить про других кугэ. Лисы не прикасались ни к железу, ни к оружию из него.

Ханьё светился от чувства собственной значимости, будто считал, что раскрыл собеседнику тайну мироздания. Кичиро как будто пытался задеть Изаму за живое, но буси было странно-весело от этих попыток, хоть он и не понимал, чем они продиктованы. Никогда раньше ему не приходилось беседовать с кем-то в подобном ключе, словно приоткрывая дверь в чужое сознание и позволяя заглянуть в собственное. Чем бы ни были эти разговоры, в них Изаму оставался совершенно искренен. И теперь он не удержался от того, чтобы спустить Кичиро на землю с грубым весельем.

– И это все? – он постарался, чтобы выражение его лица походило на господина Гензо, когда он пытался донести низшим советникам, что не впечатлен их стараниями. – Я знаю об этом с детства. Там, где я родился, кицунэ не было. Только айну. Закономерно, что на других островах, подобных моему, они тоже не живут.

Ему показалось, что впервые за все время Кичиро взглянул на него пристально, будто только теперь действительно обратил на него внимание. Он уперся локтями в колени, качнулся вперед, подпер подбородок ладонью – будто был заинтригован.

– И все же ты уплыл с первым, кто пришел за тобой. Почему?

– Ты ничего не знаешь про преданность, полагаю, – Изаму изогнул бровь.

– Чужаку? Я бы даже мальчишкой с чужими не пошел. Если бы тебя силой волокли, ты б не молился на советника, как на божество. Так что же? Есть здесь какая-то тайна?

Видимо, одним из бесспорных талантов ханьё было умение задавать правильные вопросы. Но Изаму не позволил себе погрузиться в дискуссию. Он уже проходил это, когда был мальчишкой, новичком среди старших буси. Они задирали его, пользуясь его беспрекословной верностью господину, хотя сами были готовы выполнить любой приказ своих домов. Разница была лишь в том, что Тодо сразу нащупал в Изаму преданность глубоко личную, и не приходило ни дня, чтобы кто-нибудь не напомнил ему: «Глядите-ка, это же служка недавно вернувшегося в столицу Золотого лиса. Где это господин изгнанник его себе подобрал?»

Изаму бил их насмехающиеся рожи сперва от того, что не верил: господин Гензо не мог быть отлучен от столицы. Но затем, когда господин сам подтвердил ему эти слухи, рассказал, что был изгнан императрицей на целых семь лет и в своих странствиях нашел своего буси, Изаму стал ввязываться в драки, просто чтобы остальные не смели раскрывать свои рты и порочить имя его господина. Может, его тумаки помогли, а, может, быстрый взлет господина до статуса Янтарного советника, но очень скоро уже никто не заикался про изгнание.

– Преданность буси своим кугэ и есть тайна, недоступная малодушию полукровки, – отрезал Изаму и поднялся на ноги.

Если это была схватка, этот раунд остался за ним.

***

Мама ужасно кашляла той зимой. Сколько Изаму себя помнил, кашель всегда сотрясал ее немощное тело с приходом холодов. Он ничего не мог с этим поделать, лишь носил больше дров и держал дом в тепле. Она почти не заботилась о себе, отправила его в лес с младшими детьми. Чтобы не погибли от медведя, ведь у Изаму был лук. «Защищай слабых, Изаму», – велела она.

В зимние вечера, когда у нее не было сил даже подняться с постели, Изаму сидел у ее кровати, и она рассказывала ему истории. Далекие от него и мира в их деревни, они казались сказочными. Было там и про немеркнущие огни столицы; и про далекие дивные земли с причудливыми растениями и редкими драгоценными камнями; и про созданий из огня и света; и про людей со смуглой кожей, золотыми глазами и вплетенными в волосы монетами; и про земли, которыми правит Смерть. Многое было в ее историях, но ничего об их жизни.

– Мама, почему ты никогда не рассказываешь мне об отце? – спросил Изаму в один из вечеров. Он вырвал ее из плена историй, и ее затуманенный болезнью взор обратился к его лицу. Глаза ее тут же погрустнели, и она закашлялась так, что вся лежанка заходила ходуном. А после – она лишь грустно вздохнула, и тоска в ее взгляде заставила Изаму забыть свой вопрос.

Он уже задавал его раньше, потому знал: отца поглотила морская пучина во время одного из штормов. Он был рыбаком, но никто в деревне не умел строить суда, которые могли бы выдержать шторм в открытой воде. Немногие решались выходить в море с приходом ветров, но его отец хотел выловить всю рыбу с окрестных водах, чтобы отвезти маму в столицу и показать лисьим лекарям. Он верил, что их магия сможет ее излечить. Но он не выстоял против бушующей стихии и не вернулся из плавания – Изаму тогда еще не родился. Больше ничего мама не рассказывала, и этой историей, в отличие от других, она поделилась лишь однажды, велела сыну больше не спрашивать. А потом несколько дней провела в лихорадке. И Изаму не спрашивал без надобности. Лишь когда уже не было сил отодвигать свое любопытство, лишь когда отзвуки этой истории поднимали в нем эхо сомнения – только тогда он задавал этот вопрос снова.