Не верь лисьим сказкам

Мира Ши

Не верь лисьим сказкам

Рукопись – вторая книга цикла "Повелители иллюзий" из четырех томов. На данный момент закончены две книги. Первая, "Не слушай колокольчики", вошла в шорт-лист конкурса "Нефинальная фантазия". Книги связаны миром, но каждую из них можно читать как одиночку и первую в серии.

Часть 1. Яоху.

Глава 1

(Кичиро)

Прах к праху. Пепел к пеплу.

Пламя дышало. Кичиро слышал его быстрый пульс. Твердые удары его сердца все ускорялись, пока оно разрасталось и охватывало соседские дома. Выгнутые ребристые крыши с охряной черепицей и острыми краями полыхали, как фонарики на празднике огней; тонкие, гибкие стены и перегородки-сёзде из рисовой бумаги тлели быстрее, чем ветер успевал разносить пепел. Гул пожара и эхо криков постепенно заполняли улицы, вытесняя все другие звуки суматохи. Столица боялась огня даже больше, чем высокой воды – лисы берегли свои шубы.

Кичиро отступал, теряясь в тенях. Кровь его отца вспыхивала в нем отголосками двухсотлетнего пожара, погубившего старый город. Его кровь помнила страх. И запах огня сменился на запах двухсотлетней горелой плоти. Это были не его чувства, не его воспоминания, но Кичиро знал: кровь не прошлое ему показывала. Она подсвечивала неизбежное будущее.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

«Будешь и дальше прятаться в тенях, вор? Шкуру свою спасаешь, лис?» – это был голос матери. Кичиро не знал его, он его себе придумал. Голос пел ему колыбельные в детстве. Голос уговаривал его отдать последнюю горсть риса Чиэсе, уговаривал не жадничать. Голос успокаивал его в час скорби и ласкал нежнее теплой летней воды. И теперь он укорял его в малодушии. Лисья кровь умоляла Кичиро бежать и прятаться, спасаться от огня, беречь свою шкуру. Кровь его матери велела остаться, велела исправить то, что он сотворил. Прежде, чем пепел укроет всю столицу непрошеной, мертвой зимой.

«От дела рук своих не сбежишь, Кичиро. Куда бы ты ни пошел теперь, от тебя будет пахнуть ими – гарью, дымом и трусостью».

Мимо укрытия Кичиро пронесся взвод стражников – сплошь юные буси1, не знающие страха, не опасающиеся огня. Не лисы – айну2. К рассвету – мертвые, сожранные огнем айну. Те, о чьих душах Кичиро будет молиться весь остаток жизни. Те, вину за кого он никогда не искупит. Ведь он знал, что огонь сметет все – он видел его силу в воспоминаниях своей крови. Как знал и то, что айну с огнем не совладать: лишь магии подвластно заклинать живое и неживое. Лишь она может утихомирить сердцебиение пламени. Она одна, тлеющая в крови его отца, вспыхивающая от крови его матери.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

Кичиро, поймав свирепо бьющуюся нить пульса, выступил из тени – сердце пламени трепыхалось в клетке его пальцев. Сквозь горячий пепел прошлого и зарево настоящего неведомый голос матери шептал ему о будущем.

Огонь трепетал и противился, пытался обжечь ему пальцы. Но Кичиро слушал внимательно: его дыхание, его желание, его волю. Всепоглощающий голод трепыхался в горле, и Кичиро сглотнул жадную, обильную слюну. Огонь хотел сожрать все, слизать лисью столицу с тела земли. Его воля казалась Кичиро слишком могущественной, его желание – ненасытным. Уговорить огонь, переломить его, подогнать под себя требовало огромных сил. Слишком больших – таких в Кичиро не было. Таких он в себе никогда не видел.

Пламя разносилось, охватывало город, а крики все ширились, топчущихся в панике ног становилось все больше. И Кичиро продолжал крепко держать неистово противящуюся нить пульса меж пальцами, пытаясь усмирить ее. И ему вдруг открылось, почему пуще прочего лисы страшились огня: его дурманящий голод отказывался подчиняться их воле. Он захлестывал того, кто пытался совладать с ним, и кровь разносила алчное желание пламени по венам. Подушечки пальцев горели, и кровь, насыщенная кислородом, закипала тем быстрее, чем больше Кичиро давил.

«Подчинись», – уговаривал он.

«Отпусти, а то сожру», – отвечало пламя.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

Огонь топил его изнутри, и Кичиро захотелось отпустить. Укоряющий голос матери казался теперь далеким наваждением – он бы понял, если бы Кичиро сдался, он бы простил его. Ведь, даже строгий, он не хотел его смерти. Он назвал его «Кичиро» – счастливым, первым, обожаемым сыном. И голос не желал, чтобы его радостный ребенок погиб в бессмысленной борьбе, чтобы его, как и все прочее, поглотил огонь. Кичиро представил, как голос успокаивает его, как остывает пепелище, как айну заново отстраивают лисью столицу. И ему показалось даже, что нет ничего страшного в отступлении, показалось, что он сделал все, что мог. Каждой клеточкой закипающей плоти он чувствовал свое бессилие – дикая нить пламенного пульса медленно уползала из ослабшей хватки Кичиро. Осторожная лисья природа умоляла его сдаться.

– Папа!

Кичиро сжал кулак на одних рефлексах – мизинцем ухватил самый кончик волокна. Этот крик, полный детского страха и отчаяния, рассказал ему все то, что Кичиро и сам знал про огонь. Он напомнил: вокруг была смерть. И смерть была делом его рук.

Мальчик, совсем еще малютка, метался в поисках родителей. Его заплаканное, испуганное лицо отражало отблески бушующего пламени. И сколько бы шагов он ни сделал, никто не появился рядом. Ни отец, которого он искал, ни носящийся в суматохе сосед, ни чужак, бессмысленно заливающий огонь водой из ближайшего колодца.

Кичиро вдохнул пламя, сжал зубы, дернул, перехватывая нить, наматывая волокно на кулак.

«Подчинись», – голос его больше не был ласковым, упрашивающим, в нем не слышалось хитрых лисьих интонаций и лести. Это был приказ. И он был сильнее, чем воля пламени, могущественнее, чем неутолимый голод. Огонь встрепенулся испуганно, прислушался… и склонил голову. Его голодное желание померкло перед волей приказавшего.

Но Кичиро не отпустил. Он держал, когда пламя пошло на спад, держал, пока оно затухало, как держал сам себя на грани сознания. Тлеющие угли имели свойство разгораться – он узнал это по собственной крови. Он не мог допустить второй волны. И лишь когда его покинуло всякое чувство реальности, когда огонь опустошил его, как опустошил и городские колодцы, Кичиро позволил отблескам пламени смениться прохладной темнотой беспамятства.

Он рухнул, подкошенный, посреди улицы – такой же лишний и инородный, как заплаканный мальчишка, метавшийся в поисках отца.

Прах к праху. Пепел к пеплу.

***

– Ну и вот, когда я пришел в себя, этот противный старик уже тыкал в меня морщинистым пальцем – как ему вообще удалось настолько состариться? – и голосил: «Вот он, это он, вор! Это он поджег гостиницу, держите его!» А буси эти даже разбираться не стали. Скрутили и сюда швырнули. Хоть бы один спасибо сказал, я вообще-то огонь усмирил! Нет, сразу в клетку. Сколько айну в шелка не обряжай, все равно варвары. В другой раз я бы их проучил, а тут сил вообще не осталось. Даже улыбка не сработала, гляди, какая!

Кичиро тут же продемонстрировал: вскочил на ноги, встал под свет тусклой масляной лампы – очаровательная ухмылка рассекла его скуластое лицо. Даже девы Ив от нее голову теряли, а они уж на зависть устойчивые к разного рода чарам. Даже лисьим. Особенно – лисьим. Но старик, его невольный слушатель, остался недвижим: по-прежнему глядел мимо него, вперившись взглядом в мрачные потемневшие доски.

– Ах, чего я перед тобой распинаюсь, ты ж не в себе, – Кичиро с досады присел на корточки, резко опустив руки по бокам. Скрутился в клубок, опустил лицо к коленям, вздохнул тяжело и печально – как любой, впервые понесший справедливое наказание.

За примерно девятнадцать лет жизни и за пятнадцать – воровства, он впервые оказался пойман. И не за то, что что-то там своровал, а за то, что город спас. Да, сперва сам его поджег, но так ведь совершенно ненамеренно. Откуда же ему было знать, что этот артефакт так силен? Он хотел всего лишь тихонечно обокрасть маридских купцов-толстосумов, снявших лучшую гостиницу в Янтарной столице. Те бы не обеднели, преподнеся императрице на один сундук меньше.

Кто просил их тащить пламенный артефакт джиннов в деревянный город? «Идиоты!» – думал Кичиро про них. И про себя тоже, когда понял, что украл. И когда буси наставили на него катаны. Если бы пожар не вытянул из него все до капли, он мог бы сбежать, очаровать, отступить в тень. Но колодец его магии был пуст, его дурманящее очарование не сработало на айну, и никаких других сил на сопротивление у него не осталось. Кичиро лишь уши успел привычной иллюзией закрыть, прежде, чем они опознали в нем полукровку. А потом осталось только приходить в себя в сырой, вонючей тюрьме с лучшими экземплярами его круга.

Теперь он распинался перед блаженным стариком. Не самым неприятным вариантом из тех, с кем можно было бы оказаться в одной клетке. Но собеседник из деда был никудышный: он предпочитал играть в гляделки с деревянной стеной, упрямо не признавая своей заведомо проигрышной позиции.

– Дед, она не моргнет, – подсказал Кичиро и устало рухнул на спину.

Подгнившие доски потолка заставили его тщательно вглядеться в деревянную решетку. Но та была новенькая, еще не тронутая влажностью островного климата. Стражники не приходили с прошлой ночи, словно бы специально держались от него подальше. Им неоткуда было знать о его магии, и этого Кичиро не опасался. Если бы кто из них заподозрил в нем полукровку, он бы не сидел здесь. Но отсутствие стражников было проблемой: без их содействия ему было не выбраться. А поджог – обвинение весомое, не кража слив. От такого чем дальше, тем лучше.

– Слушай, дед, у нас обед-то вообще будет? – Кичиро взглянул на соседа, лениво прикрыв один глаз. Он знатно вымотался. Силы еще не до конца вернулись. Благо, хоть скрывающая уши иллюзия давалась ему уже без всяких усилий – чтобы поддерживать ее, даже сосредотачиваться не приходилось.

Кичиро обучился ей, как только начал понимать мир вокруг, как только удрал из той проклятой деревни в Янтарную столицу, как только попал к Ивам. И ему не верилось, что весь его длинный путь должен был закончиться вот так – в вонючей лисьей тюрьме для всяких выродков, убийц и проходимцев. Та мысль, что он сам имел прямое отношение к проходимцам, обходила Кичиро стороной: равных ему в этой тюрьме не было. Были бы – не попались.

«Ты и сам попался», – ехидный шепоток появился в его голове, чтобы насмехнуться.

– Как знал, что не надо было вмешиваться, – цыкнул Кичиро, укладываясь на жестких досках. – Ну сгорела бы она и сгорела, мне какое дело?

Он никогда не любил Янтарную столицу. Ее излишества, бюрократия и ленивая глупость позволяли таким как он выжить – да и только. Только кицунэ здесь жили в комфорте и без тревог, айну же перебивались от случая к случаю. Хотя Кичиро уже давно не был тем мальчишкой, который радовался каждому мону3, добытому нечестным трудом, даже сколоченная среди преступников Угольного квартала репутация не сильно облегчала жизнь. Впрочем, в отличие от многих обездоленных, ему, можно сказать, даже повезло – у него хотя бы было преимущество в виде магии.

Будь его воля, он бы поджег столицу нарочно. Если бы верил, что это поможет, а не приведет к еще более жестким законам в отношении айну. Лисы отстроят свои высокие замки и сохранят свой статус, но сделают это все силами айну, которых считают своей собственностью. Золотые кицунэ пригонят рабов со своих больших островов, Серебряные отберут весь урожай, который собрали подчиненные на их землях, Бронзовые отнимут ресурсы и будут всю зиму топить столицу углем, пока айну замерзают во владениях своих господ. Уничтожение Янтарной столицы принесет лишь горе на их пропитанную кровью землю – Кичиро учил историю Яоху. С тех пор, как вместе с Чиэсой сбежал в столицу и научился читать в доме Ив, он впитывал любые знания, к которым мог получить доступ. Безделушки оставались лишь безделушками, а информация стоила дорого во все времена. Особенно та, которой владел Кичиро.

Кичиро прикрыл глаза, растворился в зеленых водах океана, в шуме волн, набегающих на борт и разлетающихся солеными брызгами – единственная картина из той деревни на берегу, которую он хотел сохранить в памяти. Все прочее из своего прошлого он бы с радостью забыл. Однажды он снова доберется до океана, сядет на причудливый корабль иноземных торговцев, и вместе с Чиэсой уплывет далеко-далеко от порочной и жестокой Янтарной столицы, от ненависти к ему подобным, от запрета быть собой.

Когда волны уже унесли его далеко от берега, а левый бок онемел от жестких, впившихся в ребра досок, по ту сторону решетки началась суета. Кичиро поднялся так резко, что в шее хрустнуло – от ворот тюрьмы два охранника-буси вели какого-то господина. Точнее, они следовали за ним, провожая – господин шел быстро и так уверенно, словно владел всей этой тюрьмой и еще парочкой окрестных строений. Но вся земля Медного квартала принадлежала Медным кицунэ, это знал каждый.

Когда господин приблизился, Кичиро удалось его хорошенько рассмотреть. Ушей у него не было, значит господин был айну. Значит, не был никаким господином – Кичиро чуть не плюнул в него от досады и разочарования. Не то чтобы он ждал высокопоставленных гостей, – ему было все равно, кто решит вытащить его из этой клоаки, – но он точно не ждал айну. Еще и буси, если принимать во внимание закрепленную на поясе катану. Буси уж точно не мог быть его спасением: бесправные и вышколенные, они могли лишь выполнять волю своих кугэ4. Если этот и явился сюда по чьему-то приказанию, то явно не по душу Кичиро. Никого из господ, владеющих собственными буси, не мог заинтересовать простой вор. Кичиро все девятнадцать лет жизни старался оставаться в тенях, чтобы не привлекать их внимания.

«Ты поджег город», – напомнил ему ехидный шепот. «Все еще думаешь, что остался незамеченным? Как глупо, лис».

Шепот оказался прав – буси кивнул, небрежно указав подбородком на Кичиро.

– Ты, – голос у него был на удивление мягкий. Но интонация – повелительная. Кичиро моргнул, не торопясь отвечать. Он рассматривал гостя.

Буси его заинтересовал: его манера держаться и внешний вид не выдавали в нем айну. Его длинные черные волосы явно были знакомы с гребнем; его одежды отливали оттенками дорогого шелка и тонкого хлопка; его катана была закована в ножны, выделанные кожей; он не чернил зубы, как делали подобные ему, а его прямая осанка и достоинство расправленных плеч заставляли нервничать не только Кичиро – охранники тоже заметно притихли и суетились, пытаясь отпереть клетку.

Внешне необычный гость был куда больше схож с лисом, нежели с варваром-айну, но катана на поясе выдавала его происхождение. Лисы не брали железо в руки: они верили, что оно проклято лисьими богами. Никогда бы кицунэ не опустился до владения железным оружием. К тому же, все оружие в Янтарной столице находилось на личном учете при дворе, и только самым заслуженным буси разрешено было носить катаны и кинжалы. «Неужели полукровка? Да нет, невозможно, давно бы избавились». Кичиро был заинтригован.

– Глухой? – повторил буси, не повысив голоса. Спокойным движением забрал у охранников ключи и отпер замок. Сам вошел в клетку, не дожидаясь реакции пленника, размотал веревку и протянул руку, видимо, в ожидании, когда Кичиро даст себя связать.

– А ты кто такой, чтобы я тебе отвечал?

Кичиро тянул время. Он огляделся: нужен был план. Цели буси были ясны – он пришел забрать его, потому что ему кто-то приказал. Но вряд ли на казнь: в таком случае его бы просто вывели во двор и отсекли голову. С приговоренными разговор был короткий. И Кичиро мог бы пойти с ним и попробовать улизнуть по дороге, использовав на буси магию, но он все еще сомневался в том, кто перед ним. Если он айну, даже тренированный, чары могут сработать. Но если он полукровка… С другой стороны, можно было попытаться сбежать сейчас: клетка была открыта, охранники не стали бы препятствием для быстрого, тренированного тела. Но и тут буси мог бы стать проблемой. «Насколько он умелый? Выглядит крепким, даже несмотря на всю лисью холенность. Вон, как волосы блестят… Но не зря же катану носит?»

– Мое имя Изаму, – отозвался буси. – Давай без дуростей? Вижу, что за плечо мне смотришь. Удрать думаешь? У меня приказ доставить тебя живого. А целого или нет – это на мое усмотрение. Я бы не стал на твоем месте так рисковать, – буси щелкнул катаной в довершение своих слов. Это произвело нужный эффект. Даже не сама угроза – Кичиро рассмотрел герб, обнажившийся на основании лезвия. Он принадлежал роду Золотых лис, глава которого, золотой Гензо, был известен в столице как Янтарный советник императрицы.

Попахивало катастрофой. Но нападать было не место и не время. Не когда буси стоял так близко, а рукоять его катаны указывала на Кичиро, будто присматриваясь к жертве. Она выглядела угрожающе. Как и спокойная величественность Изаму. С клинком встречать не хотелось и подавно – даже больше, чем с Янтарным советником. Кичиро расплылся в беззаботной улыбке, закинул руки за голову и пропел, как ни в чем не бывало:

– Да ты что, Изаму. Я и не помышлял о подобном. Пойду, куда скажешь. Только не гневайся.

Он сделал шаг навстречу, по-прежнему широко улыбаясь, но хищник внутри шептал ему разглядеть буси внимательнее, найти слабое место в его стойке или пробиться через броню его тренированного сознания.

«Попробуй, лис, чего тебе стоит? Он сам сказал – не убьет. Пойдешь с ним, будет начеку, не сбежишь потом. Удирай, тебе нельзя попадаться на глаза Гензо. Янтарный советник тебя на раз раскусит. Ты же слышал, что о нем говорят? Беги».

Укорененная стойка Изаму не вызывала сомнений в его мастерстве. Но левое плечо его было будто чуть слабее, чем правое – буси явно был правшой. И если бы Кичиро был достаточно быстр и удачлив, если бы смог хоть на мгновение отвлечь его внимание, была надежда осуществить задуманное. В конце концов, шепот стоило послушать еще вчера, когда он велел спасаться – он дело говорил. Природой и судьбой в Кичиро было заложено бежать, спасать свою шкуру, маленькую, беззащитную, что перед умелыми и всезнающими кицунэ, что перед могучими буси. Всех их Кичиро мог одолеть только своими хитростью и удачей.

На них обеих он и полагался обычно. Однако у него была еще и третья спутница, к услугам которой Кичиро прибегать не любил. Она была ему противна – она была его частью. И от этого казалась лишь еще более мерзкой. Но ситуация не оставила ему выбора. Он нырнул в свою магию, колыхнувшуюся от его визита – чары скапливались, плясали за грудиной, довольные, что Кичиро решил поиграть.

– Послушай меня, Изаму, – Кичиро ощутил, как вспыхнула искра. Он сделал шаг к буси, готовый искать среди множества ниточек ту бесхозную, за которую можно потянуть, и магия разлилась до кончика пальцев, дыхание стало горячим. Кичиро взглянул буси в глаза, упал далеко за область взгляда и даже почти нащупал.

Что-то неуловимо знакомое, сплошь в оранжевых цветах, проносится по кромке его внимания, но Кичиро отмахивается, ища нить. Она привычная, красная – ее видно, за нее легко ухватиться. Стоит лишь протянуть руку, и чужое сознание подчинится. Оранжевые цветы, преграждающие путь, мешающие обзору, отступят. Кичиро отодвигает эту завесу уверенно, как полог в шатре любимой. И в то мгновение, когда нить дразняще выныривает перед ним, тщательно оберегаемая, величественная в своем одиночестве, все вдруг рассыпается – страшный, непреодолимый кашель разносится по камере каким-то предсмертным хрипом.

Кичиро моргнул, упустил нить, и Изаму очнулся от короткого наваждения. Они оба резко развернулись к старику, скрючевшемуся у стены в приступе. Его немощное тело сотрясал кашель, подобный землетрясением, что часто одолевали лисьи острова. Его грудная клетка подпрыгивала при каждом судорожном вздохе, и Кичиро казалось, что горло его вот-вот прорвется от клекота и той силы, с которой уже не справлялись его легкие.

Кичиро обернулся к Изаму – тот сжимал челюсти и катану одинаково крепко и даже не глядел на него. Явным усилием воли буси оторвал взгляд от старика. Его сосредоточенность и верность миссии были достойны похвалы, господин мог гордиться своим слугой – эта мысль отозвалась в Кичиро легким презрением. Он хмыкнул про себя так же ядовито, как это делал лисий шепот в его голове.

– Что ты хотел, пленник?

«Сожрать твой разум, подчинить твою волю», – ответил лисий шепот.

Кичиро улыбнулся шире, чем прежде. План не удался, зато, оказавшись в разуме Изаму, Кичиро выяснил главное: он действительно, как бы невероятно это не звучало, при всем его внешнем лоске и достоинстве был айну. Обычным буси – слугой своего кугэ. И чары на него действовали почти также, как на любого другого айну. Но момент был упущен.

– Воды для старика попросить. Кажется, он давно здесь. Вы бы ему хоть миску риса дали, – обратился он к охранникам. Те скукожились, как сливы на солнце. Но Изаму кивнул им, и охранникам пришлось слушаться его приказа. Когда один из них вернулся с миской воды, на их лицах были видны брезгливость и нежелание прикасаться к немощному пленнику.

«Сами же айну», – с несвойственным ему гневом подумал Кичиро и протянул руку.

– Дайте сюда, я сам.

Дождавшись знака от буси, охранники передали Кичиро миску. Кичиро чувствовал взгляд Изаму даже спиной. Пока он ждал, когда стихнет кашель и пока поил старика, бережно прижав край грубого дерева к сухим губам, буси буквально прожигал его взглядом. «Откуда в тебе столько пыла?». Изаму казался Кичиро какой-то противоестественной переменной. Люди, которых Кичиро опасался, обычно были другого толка. Те, от кого он не мог бы улизнуть сам, или на самый крайний случай те, на ком его чары не сработали бы.

Беспомощный хрип стих – вода увлажнила пересохшее горло. Кичиро отнял миску от жадных губ.

– Поешь, когда дадут. Это поможет, – Кичиро улыбнулся одним уголком рта, но не успел отступить, как сухая рука с холодными пальцами схватила его за предплечье с необычной силой, дернула на себя – морщинистые губы припали к его уху, горячий, необузданный шепот тронул волосы.

– Чему суждено сгореть, того не потушишь водой. Кому суждено пасть в иллюзиях, того не разбудишь правдой. Кто не знает своей природы, не узнает своей силы. Не бойся огня, юноша, бойся тьмы.

У Кичиро перехватило дыхание, но раньше, чем он осознал странные, пугающие слова старика, кто-то схватил его за ворот, дернул, вытаскивая из не по-стариковски крепкой хватки. Кичиро засеменил, влетел спиной в крепкое плечо буси – они с Изаму были почти одного роста, но Кичиро по сравнению с ним казался сам себе худощавым, как тростник на пруду. С Изаму точно не следовало вступать в бой.

– Пора, – буси стянул руки Кичиро веревкой. – Покормите старика. И дайте ему покрывало, – велел он прежде, чем вытолкать Кичиро из клетки. Лишняя грубость – пленник и так не упрямился. Но резкие движения Изаму пробудили от того гипноза, в который его погрузили слова старика. Лисьим богам ясно, того не стоило слушать – он был блаженным. Но что-то в Кичиро откликнулось, что-то испугалось, даже не поняв смысла. Он бросил прощальный взгляд на оставшегося в клетке – старик по-прежнему пялился в стену.

– Куда идем? – беспечно осведомился Кичиро, когда они вышли за ворота тюрьмы. Словно граница, которую он перешагнул, помогла ему стряхнуть наваждение.

– К моему кугэ.

Этого он и боялся, даже если и понимал с той самой минуты, как заприметил герб на катане.

– А зачем?

– Не ведаю, – сурово отозвался Изаму. – Но каждый, кто решил сжечь столицу, должен быть удостоен встречи с Янтарным советником, – добавил он даже, как показалось Кичиро, немного мстительно. Хотя Изаму был не похож на того, кто наслаждается чужим падением и наказанием. Впрочем, в нем было то, что бесило Кичиро гораздо больше ядовитой мстительности – необъяснимая, совершенно неясная для айну-слуги спесь. И слепая, совершенно безмозглая преданность своему господину, видимо, тоже.

– Вот уж повезло, так повезло, – отозвался Кичиро с язвительной насмешкой. И спрятал свои лисьи уши в иллюзию как можно глубже, когда примерно в двух дзё5 от него показалась граница Серебряного и Золотого кварталов. – Ты бы прекращал меня пленником звать, мое имя Кичиро.

Изаму лишь кивнул. Он явно не собирался водить с ним знакомство.

– Нам следует быстрее дойти до господина. Так что постарайся не особо заглядываться по сторонам, хоть Золотой квартал для тебя и в диковинку. Он не для твоих глаз, – Изаму явно был настроен к нему враждебно. Еще бы, у него, такого холеного и лощеного, будто какого кугэ, покрытый золой и запахом гари Кичиро со спутанными, пыльными волосами точно должен был вызывать природное отторжение. Даже если Изаму был далек от правды и выбрал внешнюю обертку, чтобы судить о сути, в чем-то буси все же был прав: Кичиро здесь было не место. Все предыдущие годы он держался от Золотого квартала так далеко, как только мог. Ведь здесь, в одном из укрытых позолотой домов, его ждал смертный приговор.