Не верь лисьим сказкам

Буси уверенно и спокойно, возможно, сам того не зная, вел Кичиро на казнь.

Глава 2

(Изаму)

Сливы опадали.

Изаму не мог удержаться от легкой грусти в это время года. Его кугэ всегда повторял:

– Все идет своим чередом, Изаму. Сколько бы ты ни жалел увядающих лепестков, сколько бы ни препятствовал течению времени – круг будет продолжаться. В следующую весну сливы снова зацветут. Но твоя тоска так и останется бременем на душе, упрямец. Ты так печалишься об увядании, словно сам не айну. Словно не знаешь, как близок твой конец. Или совсем не о сливах ты горюешь?

Ореховые глаза господина Гензо без труда вскрывали самую суть грусти Изаму, и тому в мгновение становилось совестно. Из-за своей мелочности и пустых надежд. Неужели его зависть господину была так очевидна? Неужели он, выряженный в шелковые одежды, с умасленными волосами, с тонкими дугообразными бровями, с непривычно светлой для айну кожей – неужели Изаму зашел в своем подражательстве кицунэ так далеко, что любой при одном лишь взгляде на него мог различить это желание? Мог играючи понять, что мальчишка, рожденный айну и воспитанный буси, стремился к единственному, чего не дали ему ни необыкновенно высокое для подобных ему положение, ни искусное владение оружием, ни любовь его господина – долгой, спокойной, благодатной жизни. Неужели его страх смерти, на которую Изаму всегда глядел исподлобья, но никогда – в глаза, был для всех так очевиден? Неужели все кицунэ столицы знали, как завидует он их долголетию?

Он бы многое отдал, чтобы походить на господина Гензо не только внешне – чтобы обладать его благословенным происхождением, его даром долгой жизни, его престарелой мудростью. Но Изаму так и не решился сказать своему кугэ об этом. Он сам видел в своем желании малодушие и трусость, за которую заслуживал одинакового презрения, что у кицунэ, что у айну. Не пристало буси страшиться смерти, не пристало горевать о быстротечности жизни, не пристало провожать опадающие нежно-розовые, молочно-белые и насыщенно-фиолетовые лепестки печальным взглядом.

Шедший рядом пленник вместо возвышенных переживаний, видимо, к опадающим деревьям испытывал только аллергию – он громко чихнул. И тут же заслонился рукавом. Этот жест застал Изаму врасплох: он не ожидал, что у встрепанного, перемазанного в саже и золе мальчишки найдутся манеры. Неприятное предчувствие царапнуло нутро, и даже подхваченный ветром цвет сливовых деревьев, пронесшийся над резными крышами, не смог заглушить это чувство. Больше всего оно походило на опасение.

Изаму удивился, когда господин велел ему добыть пленника из городской тюрьмы. Он ожидал чего угодно, – любое отродье из Угольного квартала, – но не юное, жизнерадостное лицо Кичиро, не умирающего ни от болезни, ни от истощения. Зачем кому-то вроде него понадобилось поджигать Янтарную столицу, Изаму не мог даже представить. Все мотивы, о которых буси мог помыслить, сводились либо к отчаянию, либо к мести. Кичиро же производил впечатление человека, который хочет единственного – выйти сухим из воды. Если в нем и было желание мести или застарелое отчаяние, то скрывал он их не хуже, чем лисы плели свои иллюзии.

– Золотой квартал в любое время дня золотой, – в ответ на очередной порыв ветра Кичиро накрыло серией чихов. – Слива эта везде, ненавижу внутренние кварталы за их бесконечные растения, – когда он отнял рукав от лица, глаза у него слезились.

Изаму среагировал на слова пленника мгновенно.

– Ты уже бывал во внутренних кварталах?

Вопрос был глупым: таким, как Кичиро, в золотой квартал ходу не было, не то, что в янтарный. Внутренние кварталы были такими же священными, как три острова на юго-западе лисьих земель. В Золотом квартале обитали древние рода кицунэ, в Янтарном – императорская семья. Даже по великим праздникам урожая во внутренние кварталы входили лишь избранные. И точно не какие-то там айну из Угольного. Кто-то вроде Кичиро ни за что бы не удостоился такой чести.

Но Изаму все равно спросил. Что-то было не так, что-то настойчиво царапало сознание когтистой лапой. Пленник не глазел по сторонам, пытаясь вобрать в себя изысканное убранство улиц и благоухание садов, не застыл, восторженно разглядывая резные фасады с позолоченными крышами и отпечатанным золотом рисунком на сёдзе. Кичиро не выглядел ни удивленным, ни захваченным – он лишь медленно моргнул в ответ на резкий тон Изаму.

– Нет, – откликнулся он, – куда мне, – добавил Кичиро с насмешкой, до того невесомой, что придраться к словам не получилось. Ему осталось лишь ощущение приставшей к нёбу тягучей рисовой клецки – навязчивой мысли, от которой никак не получается отделаться. – Люди рассказывают, – бросил Кичиро.

Изаму сжал зубы: пленник выводил его из себя. В нем словно не было никакого здравого смысла, ничего привычного или понятного. Эта непостижимость напрягала все чувства в Изаму, заставляла быть начеку. Даже если ни одного внешнего повода Кичиро ему не дал, инстинкты воина были обострены до пределы.

– Разве тебя не поражает красота этих улиц? Разве ты не видишь блеск и убранство? Ты либо слепой, либо бесчувственный.

Кичиро потер связанные запястья друг о друга, словно стараясь почесать кожу под веревкой. И бросил между прочим:

– Либо у меня есть вкус, и я считаю, что тыкать в голодных людей золотом – дурной тон.

Изаму схватился за катану прежде, чем разрешил себе это движение. Даже под протекцией своего кугэ он бы никогда не посмел обнажить оружие в Золотом квартале, разве что для защиты господина. Но и тогда бы его ждало наказание. Когда он наставил меч на Кичиро, дыхание его сбилось – от гнева настолько же, насколько и от удивления собственной реакции. Никто из знавших Изаму не смог бы обвинить его в пылкости. Искусство его, оттачиваемое годами, требовало терпения и выдержки, дисциплины и спокойствия. И Изаму получил признание и репутацию любимого буси Янтарного советника совсем не за то, что действовал не подумав.

Однако всего хладнокровия его внезапно оказалось недостаточно перед неоправданно-высокомерной насмешкой пленника, и он будто снова вернулся к тому семилетнему мальчишке, непокорному и не понимающему своего счастья, которого господин Гензо привез в столицу из деревни на южном острове Эмису. Этим мальчишкой Изаму быть больше не хотел.

– Ты говоришь, что у нашей императрицы нет вкуса? Ты дремучий невежа, и твои слова оскорбительны, – выдавил буси сквозь зубы.

– Я и слова про Ее Священное Величество не сказал. К тому же, разве не ты велел мне не пялиться по сторонам, потому что Золотой квартал не для моих глаз? – Кичиро произнес это нейтрально, ничто в его лице не изменилось, но все в его облике так и кричало об издевке. Затем он перевел взгляд с отполированного кончика катаны куда-то за спину Изаму. Словно ему наскучила эта ситуация. Изаму даже цыкнул от досады: этот наглый айну вел себя так, словно был выше него! Хотя это Изаму звался буси, это его тело окутывал шелк, это его катану, единственную в своем роде на все лисьи острова, выковали Черные кицунэ!

– Ты б опустил оружие, а то друзья твои косятся больно подозрительно, – Кичиро пришлось поднять обе руки, связанные веревкой, чтобы почесать покрасневший кончик носа. Но взгляда, направленного за спину Изаму, он не отвел.

Изаму обернулся через плечо – с другого конца улицы небольшая группа буси шла им навстречу. Он знал их, – все буси в столице были знакомы, все учились друг у друга или даже друг на друге, – но друзьями они точно не были. Во главе шел Тодо, любимец Серебряных кицунэ, остальные тоже были буси знатных родов. Любой из них, заподозрив его в нарушении, не преминул бы доложить начальству. Изаму убрал клинок. Буси двигались в их направлении, их грозные, широкоплечие силуэты и нечесаные волосы придавали им сходство со снопами неубранной травы, высящейся в полях в конце сезона сбора урожая.

– Вот это прически, – присвистнул Кичиро, когда группа подошла ближе. – Это я понимаю, варвары. Чтобы сразу жути нагнать первобытной. А у тебя почему не такая? И где охагуро6? Ты вообще, Изаму, больно на кицунэ похож. Я бы не отличил, если бы не катана. Товарищи не дразнят?

Это мог бы быть комплимент его внешнему виду, если бы не притаившаяся в словах издевка. Кичиро явно не особо переживал за репутацию Изаму среди остальных буси – он пытался задеть. И эту провокацию наученный опытом янтарной столицы Изаму легко прочитал.

В чем-то пленник был прав: Изаму всегда отличался от остальных воинов. Может, потому они его сразу невзлюбили – мальчишку, который не умел усмирить гнев, который жаждал справедливости и прямоты, а за любую насмешку в адрес своего господина кидался на обидчика с кулаками. Пока господин Гензо не научил его приличиям и хитрому лисьему этикету, Изаму успел рассориться со всеми буси столицы. Он так легко поддавался на их провокации, что, кажется, старшие воины даже расстроились, когда мальчик стал умнее и перестал инициировать потасовки.

А затем за Изаму и вовсе закрепилась репутация лучшего воина столицы, и друзей было уже не завести. Пусть в силе с тем же Тодо они были равны, в искусстве владения мечом Изаму превосходил многих. К тому же, любви кугэ ему досталось на порядок больше, а с ней и шелков, воспитания, чувства прекрасного. С того момента, как он попал в дом господина, Изаму выучился читать, писать, слагать стихи наравне с детьми кугэ, ему нравились искусства, его успокаивала каллиграфия. И хотя катана всегда была его судьбой, от которой он не посмел бы отказаться, он был благодарен узнать и другую сторону этой жизни.

Впрочем, едва ли неграмотный пленник вроде Кичиро мог его понять. Изаму сомневался, что во всех лисьих землях нашелся бы хоть кто-то, способный на это.

– Не дразнят, – холодно кинул Изаму в ответ, провожая взглядом свернувших в переулок буси. Тодо кинул на него нечитаемый взгляд, прежде, чем зайти за угол. Кичиро хмыкнул.

– Не похоже, что у тебя есть друзья.

Изаму подтолкнул больно разговорчивого пленника в спину. Кичиро пошел, но рта не закрыл.

– Не обидно тебе?

– Что я знаком с гребнем? – культивируемое спокойствие наконец-то вернулось к Изаму вместе с самообладанием.

– Что ты похож на своих господ. Раболепно. Сдается, он для тебя святой образ.

И тут же испарилось, стоило только на удивление проницательному пленнику нащупать больное место.

– Да что ты знаешь?! – вспылил Изаму.

– Что ты айну. Как и я. Как и те буси. Но мы с ними хотя бы не преклоняемся перед теми, кто нами владеет.

– У тебя острый язык, пленник. Не боишься его лишиться?

– Не похож ты на того, кто слабых обижает, – эти брошенные между прочим слова поразили Изаму до глубины души. Он словно вновь услышал давно забытый голос, наставляющий: «Защищай слабых, Изаму». Откуда? – Да еще и за правду. Знаешь ведь, Изаму, почему другие буси выглядят, как варвары с далеких земель – потому что душа их никому не подчиняется. Они хотя бы внутренне свободны и верны себе. А ты непохоже, что хотя бы себя знаешь.

Слова пленника несли необыкновенную силу, словно бы поднимали со дна души что-то заржавевшее, разгоняя тину и выковыривая ил. Они как шквальный ветер разрезали водную гладь. В этом вихре Изаму ухватился за то, что стояло недвижимым при любом урагане – за истину, которую впитал.

– У буси одна верность – своему кугэ. И что я, что они – мы все так думаем.

– Удобно, наверное.

Кривоватая ухмылка насыщенных губ Кичиро резанула Изаму за ребрами.

– Тому, кто никогда не был ни с кем связан, не пристало рассуждать о верности.

– Ну, раз ты так говоришь… – от притворного согласия у Изаму свело зубы, но он не успел возразить. – Это что, поместье Золотых кицунэ?

Беленые стены с два человеческих роста сходились у резных ворот из сосны редкой и священной красной породы. Такие росли у подножий гор, и срубить их было также трудно, как купить. Лишь императорской семье и высшим кугэ было позволено украшать свои жилища работами из красного дерева. Роду Золотых кицунэ достались целые ворота. Серебряным позволили вырезать украшения для торцов всех крыш поместья. Род Медных получил дозволение поставить алтарь в честь лисьих богов, а глава Бронзовых восседал на стуле из красной сосны, по легенде подаренным Первой Императрицей. И все же ворота из красной сосны были далеко не самой большой ценностью в поместье Золотых кицунэ.

– Мы пришли.

Кичиро, до этого не упрямившийся, встал перед этими воротами, как вкопанный. Изаму подтолкнул его в спину, но пленник не двинулся. Тогда взгляд буси упал на лицо Кичиро – впервые в его облике читалась тревога. Там, где другие возносили благодарственные молитвы лисьим богам за саму возможность увидеть Янтарного советника, Кичиро страшился. Не было похоже, что он боялся величия господина Гензо. Не того, что можно ослепнуть от его великолепия, как говорили в народе. Тень, залегшая на лице Кичиро, свидетельствовала о переживаниях более глубоких. Слишком глубоких для бездуховного вора из Угольного квартала, который искал только возможности прокорма и разбоя. Поэтому толкнуть его второй раз Изаму не решился. Он выждал несколько секунд, а затем сказал твердо и непреклонно:

– Ступай.

И Кичиро послушался. Ворота отворились перед ними, стоило лишь тронуть – их ждали. Слуха коснулось журчание воды, текущей в искусственный прудик по бамбуковым трубкам, а в нос ударило благоухание сочных, влажных, жирных цветов, набухших, как груди кормящей кобылы. Их тяжелые и яркие лепестки трепетали на легком ветру. Никакого другого движения в поместье не ощущалось – все тут словно застыло с приходом гостей. Изаму знал это притаившееся бездействие. Стоило кугэ бросить взгляд, и жизнь бы здесь забурлила: служанки сновали по мощеным тропинкам, все полнилось запахами еды и благовоний, все вертелось и кипело. В детстве Изаму казалось, что по воле господина Гензо восходит солнце.

Они сняли обувь, прежде чем ступить в дом. Кичиро не проронил ни слова, пока они шли по погруженным в полумрак коридорам. Затих вместе с поместьем. Изаму вел его во внутренние покои – туда, где кугэ обычно принимал тайных гостей, а незваный визитер запутался бы в коридорах. Когда-то эти покои принадлежали старшей госпоже дома, но с тех пор, как господин Гензо вернулся в столицу из изгнания, а его матушка почила, в малочисленном роду Золотых кицунэ не было старших лисиц, чтобы править. Господин взял на себя обязанности старейшины.

Прежде, чем раздвинуть сёзде, Изаму поклонился. Затем взял Кичиро за плечо – его нужно было держать ближе, такого непонятного. Они ступили в комнату вместе, и оба сощурились от ослепляющего света, лившегося из раздвинутых перегородок. Выхваченный светом силуэт заставил Изаму задержать дыхание. Во всем доме было темно, но господин Гензо стоял, объятый лучами, и само светило словно бы подтверждало его статус. «Перед вами глава Золотых кицунэ, падите ниц». Сияние солнца и золотых волос Янтарного советника заполняло комнату. Господин Гензо всегда умел произвести впечатление. Во дворце поговаривали, даже сама императрица не сумела избежать его естественного очарования.

Изаму надавил застывшему Кичиро на плечо, заставляя поклониться. «Тюфяк, ну что за манеры! Прояви уважение». Господин Гензо улыбнулся Изаму покровительственно, и это был предпоследний раз за всю встречу, когда кугэ на него взглянул. Кичиро приковал его внимание и взгляд моментально. Недоумение и нечто, похожее на сыновью ревность, шевельнулось в Изаму. «На что тут смотреть?» – возмутился буси и поджал губы, разглядывая пыльную, скатанную в клубок шевелюру.

– Удивительно, сколько шуму может натворить капля, упавшая в спокойную воду, – тон кугэ был приветлив и снисходителен, взгляд его словно приклеился к Кичиро. Тот, проморгавшись от яркого света, поспешно облизал пересохшие губы.

– Спокойная вода, господин, лишь в вашем саду… да в болоте.

Изаму перекосило. Под звонкий смех господина Гензо он сдернул катану с пояса, широкой рукоятью приложил дерзкого пленника в точку под ребрами. И услышал, как из Кичиро выбило дыхание. Изаму надеялся, что дерзость выбило вместе с ним. Пленник рухнул на колени – там ему и было положенно остаться. Изаму не без удовольствия глядел, как Кичиро пытается найти в себе вдох, как снисходительно, будто на слабоумного, смотрит на него кугэ. Смотрит, но теперь словно не уделяет прежнего внимания, наверняка, разочаровавшись.

– Разве капля, упавшая в болото, не становится его частью? – господин Гензо спросил это пренебрежительно, будто бы без интереса. Но все же Изаму легко различил в глубине ореховых глаз любопытство, такое чуждое и несвойственное всезнающему взгляду кугэ.

– У нее просто нет выбора.

– Ты сжег целую улицу, потому что у тебя не было выбора? – господин Гензо вдруг присел перед пленником, ухватил своей тонкой, белой, нежной ладонью пыльную прядь волос на макушке, дернул голову Кичиро вверх, заставляя взглянуть ему в лицо. Изаму прикусил щеку изнутри – пленник уставился на его господина прямым, упрямым взглядом без толики почтительности. И даже без прежних смятения и тревоги. Словно оказавшись перед господином Гензо лично, Кичиро перестал страшиться предстоящего.

– Дерзкие щенки, не знающие почтения, никогда не узнают благодарности, – не то что интерес, даже снисходительность выветрилась из господина. Будто он раскусил пленника, попробовал его на зуб, и не осталось ничего загадочного, чем он мог бы поживиться. – Ты должен благодарить судьбу и лисьих богов, что помогли тебе выжить. С этими глазами… Я удивлен, что ты протянул так долго.

Изаму не мог теперь видеть глаз Кичиро, но он помнил их глубокую синеву – темную, как чернила, искрящуюся, как зеркало моря. Необыкновенные глаза. Как и хозяин – с двойным дном.

– Вы удивитесь еще больше, господин, но милость судьбы и богов тут не при чем, – Кичиро даже не моргнул. Господин Гензо посмотрел на него еще мгновение, а затем выпустил его волосы и поднялся изящно и легко, едва царапнув раскрывшимся от движения подолом воздух. Он отошел к раскрытым сёдзе, обмахнулся веером и будто думать забыл о пленнике.

Изаму ждал. И все думал, откуда в айну столько дерзости, откуда столько неповиновения. Он слышал, конечно, что для обитателей Угольного квартала нет ничего святого, что там сплошь жестокие убийцы и невежественные преступники. Но Кичиро явно знал, кто перед ним – хотя бы потому, что Изаму сам ему сказал, что он видел герб Золотых кицунэ на воротах, что вглядывался упрямым взглядом в лицо господина Гензо. Он не мог не понимать, чем грозят ему дерзость и неповиновение. Но то ли это была бравада бандита, то ли надежда глупца, но пленник вел себя неосмотрительно. Изаму же недоумевал, зачем господин велел привести его в поместье.

– Вы меня казните? – после долгой паузы спросил Кичиро. В голосе его не было страха, только желание истины. Изаму тяжело сглотнул: он вдруг позавидовал этому спокойствию перед лицом неизбежного. Его кольнул стыд за собственный страх смерти.

– За пожар? – господин Гензо остановился вполоборота. – Надо бы. Но я не люблю лишних смертей. И слишком легких наказаний. А тебе, щенок, ни одна кара не будет достаточно тяжкой. Ты виновен за гранью допустимого. Даже Черные кицунэ не придумают пытки, достойного твоего греха.

Кичиро вдруг вскинул голову и рыкнул так, что у Изаму желудок сделал кульбит. Это был хищный, животный рык. Не человеческий. И хотя пленник не двинулся, Изаму скользящим движением оказался перед господином, принял стойку, щелкнул ножнами – этот рык заставил его отреагировать на опасность.

– Мой грех?! А как же грех тех, кто бросил беспомощного младенца умирать? За этот грех придумаете наказание, Янтарный советник?

Изаму никогда не видел в существе столько ярости и злости. Он сражался с другими буси, но даже жестокие вихри их схваток не были такими багряными. Он ходил по залам шепчущегося императорского дворца, но даже желчные пересуды и толки в его стенах не были такими ядовитыми. Опасность, притаившаяся в Кичиро, вдруг обнажилась, стала ясна Изаму, как буря становится ясной прямо перед тем, как набрать силу. Этот гнев был пропитан лисьей хитростью и упрямством айну – это был гнев всего мира сразу, каким знал его Изаму. Но у буси было лишь мгновение, чтобы его рассмотреть: в синие глаза Кичиро вернулось спокойствие.

– Ребенка? – смешок господина был совсем другим видом гнева. Это была та черствость, что приходит с годами, та нечувствительность, что продиктована опытом. И хотя Изаму до конца не понимал предмета их диалога, он чувствовал силу их противостояния. – Ханьё7 смеет называть себя ребенком и жаловаться на судьбу?

«Ханьё? Он? Невозможно!»

– Думаешь, достаточно спрятать уши, чтобы укрыть себя ото всех бед? Думаешь, прикрыться кровью своего отца, чтобы ускользнуть от наказания? Боишься приговора за поджог? Как смеешь ты зваться ребенком обоих миров, если не способен даже осознать свою истинную вину?

– Мою вину…

– Все должно быть целостным. Весь мир един. А ты, полукровка, нарушаешь эту связь. Само твое существование ошибочно, оно разрывает те нити, что связывают мироздание. Ты не способен понять, не способен увидеть… Ты! Тебя не должно быть.

– И все же я есть. Хотя и не просил об этом.

Первое, чему научили Изаму, не выпускать оружие из рук. Падаешь – падай с катаной. Лежишь – лежи с ней. Не давай врагу преимущества. Но этот момент в залитой солнцем комнате едва не заставил его забыть самое важное правило. Прильнувший к полу, коленопреклоненный пленник, высящийся над ним господин – первая сказка в жизни Изаму, ставшая реальностью.

Он слышал про ханьё, – детей кицунэ и айну, – как слышал любой. И как любой, Изаму не придавал этому значения. Они были страшилкой в лисьей столице. С ними никто никогда не сталкивался. И причиной тому был старинный запрет на рождение детей от союза лис и людей. До того строгий, что никто из кицунэ не решался его нарушить. Указ был прост: тот кицунэ, кто зачал ребенка с человеком, будет покрыт позором и изгнан из столицы в земли айну за кварталами; в присутствии свидетелей он собственноручно убьет человека, с которым зачал потомство, а ребенка бросит. Не предаст смерти сам, но оставит его судьбу богам. Ведь ребенку, дурному предзнаменованию, все равно не выжить – не природа заберет его, так голод и холод. Лис не совершит греха, не убьет собственное потомство – боги милостиво рассудят его судьбу. И никому никогда не избежать этого приговора, ведь Священная Императрица видит все грехи своих подданных, ведает души своих кицунэ, и взор ее простирается даже на земли айну за лисьей столицей.

И все же Кичиро, выживший и злой, стоял на коленях перед господином. Невозможный, ошибочный, оспаривающий само мироздание, он все же был. И заставлял спокойное ровное сердцебиение буси ускоряться от тревоги и опасения.

– Не стенай, – отрезал господин Гензо. – Ты проклятие, а не жертва. Ты даже не представляешь, сколько бед…

– Достаточно, советник, – Изаму подскочил от голоса, вторгшегося в комнату. Не только он – даже кугэ проглотил то, что собирался сказать. Прежде, чем Изаму осознал, он уже стоял на коленях, лицом вниз, а убранная в ножны катана лежала рядом. Он и сам не знал, что этот рефлекс сидел в нем так глубоко и так прочно. «Раболепно», – раздалось в голове издевательскими интонациями Кичиро.

Голос шел из полумрака соседней комнаты, не до конца задвинутой перегородкой – оттуда, куда никто из них, захваченный сиянием господина Гензо, не стал бы смотреть. Присутствие этого голоса и его обладательницы не смог ощутить даже Изаму. Он слышал ступающую по листве птицу и сорвавшуюся с ветки каплю воды – но не невесомое дыхание императрицы.

Будто неживая сидела она в темноте, и даже слух буси не улавливал биение ее сердца. Изаму прежде уже слышал ее голос, доносящийся из-за бамбукового полога, но даже тогда не смел поднять головы – сейчас же, когда она была перед ним, и вовсе не решался двинуться, даже зажмурился для надежности, уткнувшись лбом в татами.

– Как тебя зовут?

На секунду Изаму испугался, что пленник и тут заупрямится, решит молчать. Но он не упорствовал.

– Кичиро, – ответил он буднично.

– Ты знаешь, кто я, Кичиро?

– Ее Величество Священная Императрица.

Темнота шевельнулась, зашуршала, двинулась. Вместе с ней двинулся голос. Густой, нервный воздух заколыхался, коснулся напряженных пальцев Изаму. Лишь через мгновения он понял, что это был трепет ее шагов.

– Встаньте, – голос раздался уже близко, над ним. Изаму не шевельнулся. – Все. – Он повиновался с трудом, распахнул глаза, но все также смотрел в доски. – Подними голову, буси. И развяжи пленника. Он мне не угроза.