Пропавшая в тумане

У лотка с новинками Элеанор первой поздоровалась с Ноа и спросила, нашёл ли он что-нибудь интересное. Ноа ответил, что ищет подарок партнёру по аукциону, любит первые издания, а запах старых книг действует на него успокоительно. Подошедшая Сара спросила прямо, не встречал ли он её сестру в Данидине прошлой осенью. Ноа посмотрел на неё внимательно и ответил, что с сёстрами деловых партнёров предпочитает не знакомиться во избежание путаницы. Ответ прозвучал гладко — слишком гладко, — и Маргот от прилавка с выпечкой заметила вслух, что такие ответы обычно скользят мимо правды, как масло по горячей сковороде. Она слушала не слова, а паузы, и паузы у гостя были репетированные.

Кусок торта «для партнёра, который обожает яблоки» Ноа купил с такой широкой улыбкой, будто ждал комплимента, и попросил завернуть с собой. Джесс завернула в вощёную бумагу с печатью кофейни, Хеми отметил время покупки — вторая вощёная обёртка за два дня была уже системой, — а Хлоя сняла всю сцену целиком, включая улыбку Ноа, жест Маргот и руки Джесс. Дэниел тихо присвистнул: кадр сложился сам, как танец, в котором все давно репетировали, но никому не признались.

После ухода Ноа Элеанор собрала своих за прилавком и предложила разложить факты, как на формулярной полке: купюра из хостела, торт целиком, фотографии витрины. Хеми подтвердил, что все три факта ведут к одному человеку, но для задержания этого мало, а для наблюдения — вполне достаточно; наблюдение он возьмёт на себя, «если никто не будет ему мешать заботой». Джесс в тишине проверила тетрадь продаж: целый торт до вчерашнего брали всего дважды за год, оба раза в декабре и оба раза — для поминок, так что вощёная бумага с печатью, возможно, до сих пор лежит у кого-то между письмами. Линда, подошедшая за тортом, попросила держать её в курсе: аукцион касается репутации бухты, а репутация — её прямая должность. Морин, торговавшая по соседству вязаными носками, вдруг вспомнила, что видела Ноа летом на ярмарке в компании Айзека Лоу, и те долго спорили у палатки с книгами. Хеми записал показание, поблагодарил и попросил вдову не подходить к скупщику близко; потом купил у неё две пары носков — «жена просит, а я не спорю с людьми, которые видели больше меня». Морин мотнула головой с достоинством человека, который в этом городе вяжет носки дольше, чем Ноа носит дорогие ботинки.

К вечеру рынок подвёл итоги: конкурс зимней выпечки выиграла Прия со слойкой с карри, собравшей больше всех голосов, а выручка ярмарки почти довела фонд выкупа кофейни до четверти нужной суммы. Прие вручили главный приз — деревянную ложку с выжженной надписью «За риск» — и фартук, который Джесс вышила ещё в октябре «на всякий случай»: случай, как видите, наступил. Джесс объявила, что четверть — это начало, а начало — уже половина дела, и все засмеялись, потому что арифметика была женская, но правильная. Сара весь день держалась молодцом: считала выручку в отдельной тетради, улыбалась покупателям и лишь под вечер призналась Элеанор, что разговор с Ноа дался ей нелегко. Самые трудные разговоры обычно самые нужные, ответила Элеанор и налила ей горячего сидра из фляжки. Сара подержала кружку обеими руками, как в день, когда прибыл ящик, и сказала, что сестра наверняка гордилась бы её тетрадью учёта — у Квинов, кажется, учёт в крови.

По дороге домой Маргот развозила торты, шали и уснувшую на заднем сиденье Хлою, которая сжала камеру даже во сне. В пикапе пахло яблоками и кожей, из радиоприёмника шёл старый блюз — тот самый, под который отец когда-то чинил в гараже секатор. Маргот прибавила звук чуть-чуть, никому в этом не признаваясь.

У старого причала Маргот остановилась у Джесс, которая распродавала остатки выпечки со скидкой. Хлоя проснулась, услышала про колокольчик — как Падди нашёл его на блошином рынке в Данидине, отдал три банки варенья, а в первый же вечер услышал звон: к лодке подплыл тюлень. «С тех пор у меня есть сторож», — сказал тогда Падди, и Джесс добавила, что колокольчик звонит до сих пор, когда кто-то думает о Падди слишком громко. Хлоя записала звук на телефон и пообещала смонтировать ролик «Колокольчик, который слышит» — первый в рубрике, где не будет ни слова про еду.

Пока они ждали, к прилавку подошёл подросток в футболке «Я люблю Золотую Бухту, но не её пробки» и спросил, можно ли купить маффин с кумарой за баллы школьной программы «Здоровая перемена». Джесс посмотрела на него, потом на включившую камеру Хлою и назначила цену: баллы принимаются, если клиент придумает мем про рынок. Подросток подумал и выдал: «Рынок — это как TikTok, только медленнее и с запахом». Площадь засмеялась, маффин достался бесплатно, а Хлоя вписала мем в блокнот с пометкой «цитата дня, не резать». К вечеру подросток привёл двух друзей, и у лотка стихийно открылся конкурс мемов; Линда, проходя мимо, остановилась, выслушала три лучших и потребовала передать ей авторские права на афишу — «юмор города должен работать на город». Мем про TikTok решили печатать с подписью автора, потому что подписи на афишах делают людей добрее.

Старые фото с Томом Элеанор перелистала в телефоне, пока ждала пикап: на одном он держит книгу и делает вид, что читает, а на самом деле слушает, как она спорит с ним о третьей главе. Она вслух представила, как он прокомментировал бы рынок: «Осторожно, здесь ложный след в виде скидки на слойки». Маргот спросила, что смешного, и, выслушав, ответила, что цена на яблоки — это тоже улика, только сезонная.

Последним сегодня уходил с площади Сэм, водитель межбиблиотечного фургона — пришел за слойкой, остался у огня. Джесс налила ему горячего сидра, взяла у него пустую фляжку и наполнила, а потом открыла «Книгу спасибо» и вписала новой строкой: «Сэму — за то, что возит чужие истории целыми». Сэм прочитал, крякнул и пообещал, что за такие слова он теперь и в метель будет ездить, но пусть это остаётся между ними и накладными. Заодно поделился новостью с маршрута: в межбиблиотечную службу поступил заказ из Данидина — двенадцать томов Нуайо Марш разом, с пометкой «срочно, для партнёра». Элеанор молча подняла брови: утром коллекционер брал у неё три, а теперь кто-то на юге строил из Марш целую стену. Сэм пожал плечами: заказы бывают странные, но двенадцать томов — это уже не чтение, это строительство.

Поздно ночью Элеанор надиктовала пятую заметку: купюра, торт, показание Морин о летней ярмарке, наблюдение за Ноа. Барнаби, услышав голос диктофона, фыркнул прямо в микрофон, и она оставила и это: следствие у кота получалось громче, чем у полиции.

Глава 7 — допрос и две редакции

Утром понедельника Хеми вернулся из Данидина с папкой, в которой лежали обе редакции каталога аукционного дома Southern Vines, протоколы осмотра телефона и заключение эксперта по ботинкам. Папка пахла типографской краской и чужим чемоданом. На обложке красовался свежий отпечаток пальца, и Хеми, водрузив её на свой стол, подумал, что любое дело начинается там, где кто-то трогает бумагу, не думая. Стол в участке был расчерчен царапинами, как школьная парта, и он это ценил: на идеальной мебели не о чем думать. Он разложил содержимое по краям, как пасьянс, и сел ждать, пока пасьянс сойдётся.

В кабинете Ноа Хадсон сидел так прямо, будто репетировал осанку перед зеркалом, и отвечал вежливо, подробно и совершенно безлико — как автоответчик с хорошим воспитанием. Адвоката аукционный дом прислал из Данидина за свой счёт: представился из фирмы, в названии которой было три фамилии и одна цена. Он записывал каждое слово и дважды просил занести в протокол уточнения о безупречной репутации клиента. Хеми смотрел на чистые руки адвоката и думал, что бывают люди, которые защищают слова, и бывают те, кто защищает человека; вторых на этом стуле он подождал бы охотнее. Для порядка Хеми разложил перед собой ламинированные карточки «Правило трёх проверок» — делал их сам, уголки обрезал и ламинировал в два слоя, — и адвокат тут же спросил, можно ли их приобщить к делу как образец методичности. Хеми ответил, что карточки для внутреннего пользования, но готов уступить вторую — с оборотом.

Первым делом на стол легла фотография витрины книжного — та самая, снятая Хлоей через дорогу. Ноа объяснил: выбирал подарок партнёру, сомневался между двумя изданиями, фотографировал, чтобы посоветоваться по телефону, а внутрь не зашёл из-за позднего часа. На вопрос о свете в окне библиотеки пожал плечами: сторож мог перепутать окно, в темноте все окна одинаковые — особенно если не смотреть. Ответ был гладкий, как подкатанный волной камень с набережной, и Хеми уже привык отмечать такие гладкости в блокноте, в отдельной колонке. Красноватую пыль на ботинках адвокат парировал заявлением, что сурик встречается во многих подвалах бухты, а ботинки его клиента за неделю успели побывать во многих подвалах. Тогда Хеми выложил заключение эксперта: на подошвах два слоя, нижний — сурик, верхний — серая пыль с крыльца поместья, и порядок слоёв говорит сам за себя: сначала подвал, потом крыльцо. Эксперт приложил к заключению фотографию подошвы с масштабной линейкой и подпись «порядок слоёв не врёт»; Хеми подумал, что ботинки в этой бухте дают показаний больше, чем некоторые свидетели, — и это после чистки. Ноа разглядывал лист долго, будто надеялся, что бумага передумает, потом признал: заходил накануне днём, со сторожем, который за отдельную плату показывал фонд. Признание вышло тихое, почти вежливое — как извинение пассажира, наступившего на ногу в очереди на паром.

Следом вызвали Теда, и тот давал показания стоя, теребя фуражку: деньги брал, дверь открывал, но гость провёл в библиотеке не десять минут, а больше часа. Время Тед повторил трижды, и Хеми записал дословно, подчеркнув дважды. На вопрос, зачем брал деньги, сторож честно ответил, что фонд надо охранять, а зарплата сторожа охраняется хуже всего. В протокол это занесли дословно: у Теда дословность была формой уважения к правде.

Вечером Билл, вышедший проверить швартовы, увидел над бухтой низкие зимние звёзды, загадал желание раньше срока и никому о нём не рассказал — что не помешало ему занести в журнал ветров и время, и облачность, и лёгкую волну с юга. Желание было про тихую погоду на аукцион, но в журнал его не внесли: погода пусть остаётся сюрпризом. Журнал был честнее человека: в нём ничего не загадывали.

Расхождение во времени Хеми зафиксировал отдельным пунктом и перешёл к главному: две редакции каталога расходились в одной строке — у спорной бочки. В редакции аукционного дома бочка значилась без пометок, в экземпляре Ноа рядом с номером стояла карандашная галочка и пометка «проверить». Ноа объяснил пометку привычкой проверять всё лично, но не смог объяснить, почему накануне уверял, будто каталог даже не открывал. Адвокат попросил перерыв, вернулся через десять минут с заявлением о готовности сотрудничать и назвать печатника репринтов. Воды за это время он выпил две кружки залпом, и Хеми занёс в блокнот: «выдержка есть, жажда тоже». Имя печатника совпало с тем, что назвал Айзек Лоу: мастер уехал на север весной, оставив долги, счёт за краску и запах скипидара в подъезде.

Под подписку с запретом покидать бухту Ноа отпустили. К вечеру Прия из хостела «Причал» позвонила в участок: постоялец с дорогими ботинками вернулся, попросил комнату потише, платит вперёд и спросил, во сколько закрывается кухня. Заодно поинтересовался, можно ли продлить до аукциона. Прия ответила, что можно, если он перестанет ставить свою чашку на её противни, — и попросила всё это официально зафиксировать, потому что с её постояльцами никогда не знаешь, что важнее: показания или противни. Номер такси постоялец записал в блокнот с окантовкой из якорей; Прия разглядела и сообщила, потому что считала своей обязанностью докладывать всё, что видит мимо противней.

Вечером того же дня позвонила Ароха Нгахау из Данидина и сообщила главное: почерковедческая экспертиза подтвердила, что три старые надписи выполнены рукой Молли Квин, а вчерашняя — другой рукой. Элеанор слушала разговор по громкой связи в книжном и спросила, чья рука вышла у вчерашней. Для вывода, ответила Ароха, нужен образец почерка Сары. Сара побледнела, но тут же достала блокнот: диктуйте хоть сейчас, хоть три раза. Ароха продиктовала, Сара написала фразу трижды — к третьему разу уже почти каллиграфически — и отправила снимки тем же вечером. Маргот, наблюдавшая сцену с дивана, заметила, что невиновные обычно спорят и отказываются, а эта согласилась мгновенно. Хеми согласился, но экспертизу оставил в плане: в деле уже был человек, отвечавший гладко и отвечавший неверно.

Ночью Элеанор не спала, перечитывала список из двенадцати имён и вдруг увидела: идут не по алфавиту, а по датам вступления в клуб. Маргот, которой позвонили за полночь, спросонья ответила, что алфавит придумали сытые, а очередь — те, кто ждал свою книгу, после чего повесила трубку и уснула обратно, по слухам, мгновенно. Утром Элеанор сверила даты со скриншотами Прии: совпало всё, до последней строки. Следующей после Молли по очереди значилась Морин Донован.

К дому Морин отправили патруль, но вдова открыла дверь раньше стука, позвала всех на травяной сбор — соседи пришли с кохой: кто с банкой мёда, кто с анекдотом, кто ноты для духового оркестра, репетирующего только по большим праздникам, — и сама показала пустой тайник под половицей. Ящик фонда она передала дальше ещё неделю назад: месяц её хранения истёк, а следующей в очереди шла женщина из Данидина, имя Морин назвала. Имя ничего не сказало даже Элеанор, зато Ароха узнала его сразу: женщина работает в аукционном доме и отвечает за проверку подлинности лотов. Круг замкнулся во второй раз, и Элеанор продиктовала в диктофон, что очередь выстраивается быстрее, чем они успевают её записывать.

О проверке фонда Линда вспомнила сама: узнав про женщину из аукционного дома, она помолчала и достала из сумки папку с цветными ярлыками — проверку решила не откладывать, «пока очередь не занялась проверкой всех подряд». Коха на травяном сборе тут же сменила направление: кто-то поднёс ей мёда, кто-то совет, и она приняла поровну.

После обеда в участок заглянула Лили Чжан — девяти лет, внучка рыбака, главный по честности на прошлом конкурсе — и торжественно вручила Хеми свою рыночную таблицу дегустации. Спросила, судят ли подозреваемых по баллам, и можно ли ей быть в жюри. Хеми серьёзно ответил, что подозреваемых судят присяжные, присяжных должно быть двенадцать, и Лили, подсчитав, вздохнула: значит, без неё ещё одиннадцать человек в бухте найдётся, но лучше позвонить ей первой. Таблицу к делу приобщить не удалось, зато настроение следствию она приобщила. А на прощание получила обещанную карточку «Правило трёх проверок» — вторую, с оборотом — и унесла в рюкзаке, пообещав завести в школе факультатив по честности.

Заодно днём в книжное заглянул Сэм с межбиблиотечного фургона и поделился маршрутом: тот самый заказ из Данидина — двенадцать томов Нуайо Марш с пометкой «срочно, для партнёра» — утверждён и поедет в пятницу — если, конечно, дорогу опять не перекроют овцы, как на прошлой неделе, — причём в накладной значился адрес букиниста Айзека Лоу. Элеанор записала это в блокнот и подумала, что Нуайо, землячка из Крайстчерча, вряд ли мечтала когда-нибудь стать грузом. Сэм крякнул: по его части, книги — они как пассажиры, только безбилетные всегда признавались раньше. Пятничный рейс он обещал отработать по всем правилам — с накладной, штампом обмена и лёгким недоверием к пометке «срочно».

Вечером в книжном Элеанор раскрыла «Восточный экспресс» на полях третьей главы, где когда-то красовалось «Здесь ложный след» и маленькая улитка. Поставила рядом маркером галочку: след в виде белой суперобложки Ноа оставил бы и без подсказки. Маргот, зашедшая за книгой, посмотрела на это дело и предложила завести общий чат «Третья глава» — скидывать туда только улики, найденные до обеда. Элеанор поставила условие: без мемов. Маргот выставила встречное: один мем про кота в фуражке допустим. Решили, что чат называется «Третья глава», а кот назначается модератором — у него и так всё для этого есть, включая фуражку и независимость. Сара попросила добавить в чат и её — тихо, без мемов и, по возможности, без драм; её тут же назначили хранителем порядка, что всех устроило.

В тот же вечер Сара перечитывала письма Молли и нашла то самое, годовой давности: Молли писала, что ставит завитушку на букве «ю», чтобы буква не скучала. Сара улыбнулась — у сестры даже подпись была тёплая. Теперь завитушка жила в деле как вещественное доказательство, и от этого было неловко, будто сестру вызвали в участок без повода. Сара попросила Хеми, чтобы в материалах её ничего не переклеивали; Хеми пообещал, и это был единственный его ответ за день без единой оговорки.

В «Медном чайнике» Джесс учила нового бариста рисовать на пенке колокольчик — получалось похоже на грушу, но хоки-поки по сезону никто из посетителей не отменял, так что претензий к рисованию не было. Банка фонда выкупа пополнилась рыночной выручкой до четверти нужного, и Джесс наклеила на неё стикер: «до свободы кофейни — три четверти». Бариста спросил, что она будет делать, когда сумма соберётся. Джесс ответила, что тогда наконец узнает, чем люди занимаются по выходным.

Монтируя рыночный выпуск, Хлоя наткнулась на кадр, где Джош чинит фонарик и протирает руки лезвием ножа с якорем. Замедлила, показала Элеанор: так и просится рубрика «инструменты, которые говорят». Дэниел в это время прислал ей смайлик-папоротник, и Хлоя впервые за их историю ответила словом: написала «вижу», стёрла, написала «красиво», стёрла и это, и отправила «вижу». Роман на знаках препинания сделал первый шаг в сторону алфавита — осторожный, как первый покупатель на рынке.

У хостела Джош тем временем менял проводку в фонарях, и счётчик «на катер» пополнился ещё на один процент — чаевые за срочность. Нож Билла с якорем и гравировкой «Держи курс» он после работы протёр по привычке и убрал поглубже: курс он держал уже третий месяц, и, если верить листку у погреба, до цели оставалось ещё больше половины. Билл, заглянувший спросить про погоду, посмотрел на фонари и хмыкнул, что свет теперь горит ровнее, чем совесть некоторых; Джош уточнил, чьих именно, но Билл ушёл в туман, так и не ответив, — в его возрасте загадки разрешено оставлять младшим.

В погребе Маргот полировала отцовский секатор и слушала подкаст про виноделие, ведущий которого с воодушевлением открывал то, что она сама резала тридцать лет в Отаго, — на улице такой крутизны, что дома стояли, как после шторма, а почтальоны вырабатывали икры, достойные памятника. Отец учил её: не дави — слушай. Она тогда порезалась, плакала, а он резюмировал: кровь у винодела — статья расходная. Сейчас секатор лежал в бардачке ближе, чем аптечка, и Маргот это устраивало: некоторые инструменты возвращаются в руки, когда их ждут, а некоторые из этих рук вообще не выходят.

Перед сном Хеми позвонил наставнику в Окленд — сверить мнение о показаниях, где время троекратно. Наставник выслушал, хмыкнул и посоветовал не путать гладкие ответы с честными: гладкое — это когда человек отвечал быстрее, чем думал. Заодно напомнил, как старейшины в его детстве определяли время по тени, и добавил, что торопиться некуда: очередь тут торопится за всех. Хеми записал в блокнот: «завтра — север», и отметил, что блокнот за неделю стал толще на одну привычку.

Поздно ночью Элеанор надиктовала шестую заметку: слои пыли, две редакции каталога, имя печатника, очередь по датам вступления и женщина из аукционного дома, которая проверяет подлинность — подлинность, вышедшая на проверку сама. Барнаби спал прямо на списке из двенадцати имён, и она списала это на высшую инстанцию: если кот лечит на бумаге, значит, бумага пока безопасна. Последней строкой в заметку легло: следующая в очереди — Морин, а за ней, если верить датам, кто-то, чьё имя им ещё предстоит услышать. Диктофон щёлкнул, и в тишине книжного на секунду показалось, что звякнул колокольчик, — но это был только Барнаби, перекатившийся с имени на имя.

Глава 8 — секатор отца

По дороге в Отаго, куда Маргот согласилась ехать ради встречи с молодым виноделом из фермерской школы, пикап дважды останавливали овцы — переходили трассу с достоинством хозяев этих мест, не торопясь и не извиняясь. Маргот сигналила, овцы смотрели сквозь машину, и Элеанор прошептала, что так ведут себя комментаторы в прямом эфире: пауза важнее содержания. Сара смотрела в окно, прижимая к коленям корзину для веток, и в её глазах было что-то похожее на надежду — осторожную, как первый лёд. На одной остановке Сара купила в придорожной лавке открытку с видом на снежные пики и, вернувшись в машину, подписала её сестре: «Вижу горы — ты бы шутила, что они стоят навытяжку». Отправить открытку было некому, но Сара уже месяц покупала их по одной и складывала в бардачок, как недописанный разговор. Продавщица на кассе одобрила выбор: пики в этом году особенно синие. Пикап пах кожей, шерстью и шоколадной крошкой от утренних маффинов. В бардачке лежал отцовский секатор, завёрнутый в тряпку; на остановке, пока овцы совещались, Маргот достала его и проверила клеймо. Двенадцать лет ей было, когда отец впервые вложил ей секатор в руку и сказал: «Инструмент — это продолжение руки». Она тогда не поняла, а рука, что характерно, поняла сразу.

Винодела звали Томас, ему исполнилось двадцать три, и руки у него были настолько обветренные, что Маргот признала в нём своего ещё от забора. Встретил он их у сарая с кружкой «лучший винодел», которую, судя по лицу, подарил себе сам — и не пожалел. Как выяснилось, Томас вёл тайный блог о винограде в стиле дневника капитана: «штиль, лоза спит», «юго-запад, коварные сорняки». Читал он блог вслух только овцам, а теперь впервые — людям, и волновался сильнее, чем на экзамене по сусам. Маргот пообещала подписаться, если он перестанет называть черенки «маленькими детьми», и, не дожидаясь согласия, достала секатор, показала клеймо и рассказала, что этим инструментом обрезаны её первые розы и последняя лоза отца. Дальше начался урок: Томас пробовал срезы на тренировочных ветках, задавал короткие точные вопросы, а Маргот одним движением пальца поправляла угол его руки — так, как поправляют не позу, а судьбу. Заходил разговор и о сортах: в Отаго королём числился пино-нуар, и Томас объяснял, почему капризная лоза любит здесь утренние заморозки, — «строгая порода для строгого климата», — а Маргот переводила его поэзию на язык агрономии. Ветки падали в корзину, Сара складывала их по размеру, и её пальцы слегка дрожали: она думала о сестре, о записке «Ты следующая», и ей хотелось, чтобы Молли это как-нибудь услышала.

С табурета у сарая за всем этим наблюдала Элеанор, записывая реплики для подкаста; к концу часа в блокноте родился заголовок «Как секатор стал терапевтом», и она впервые за месяц пожалела, что эфир длится сорок минут. Овцы у забора слушали урок тоже — по крайней мере, жевали в такт. Маргот, которую в бухте считали тараном, оказалась лучшим учителем на всём восточном побережье — она объясняла лозу так, будто извинялась перед ней за наше незнание. Сара вдруг спросила, почему Маргот тридцать лет не приезжала домой. Ответ занял три ветки: поссорилась с отцом из-за продажи фермы застройщикам и поклялась вернуться только с собственным виноградом. Через десять лет виноград был, отца уже не стало, а ехать на могилу с победой она не захотела — победа без свидетелей горчит, как недозрелая кумара. Потом Томас робко добавил, что в фермерской школе рассказывают легенду про деда Маргот, который в шестидесятых во время наводнения перевязал лозы в подобие спасательного круга, — его там зовут «первым виноделом-спасателем», и не добавить ли это в школьный буклет, с фото секатора. Сара слушала молча, а потом призналась, что понимает Маргот лучше, чем та думает: сама она приехала к сестре с опозданием на три месяца, и опоздание это теперь живёт у неё в сумке. Обеих по очереди обняла Элеанор и объявила перерыв на напиток из фляжки Джесс, в которой всегда было место чуду и одной запасной кружке.