Читать книгу Пропавшая в тумане (Мира Хартвелл) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Пропавшая в тумане
Пропавшая в тумане
Оценить:

3

Полная версия:

Пропавшая в тумане

Глава 4 — отражение в витрине

После обеда у Джесс, где горячий суп с кумарой примирил всех с холодом поместья, Хлоя Пак позвала Элеанор и Маргот в подсобку кофейни — смотреть свежий материал для рубрики «Тёплая Бухта». В подсобке пахло корицей и мокрой шерстью куртки Дэниела, который принёс штатив. Над дверью висел колокольчик с лодки Падди, и он звякнул, когда дверь закрылась.

— Джесс говорит, что Падди любит, когда о нём помнят, — заметила Хлоя, включая планшет. — Я добавляю: помнят его и колокольчики.

Подсобка была завалена коробками с сезонным мерчем к Матарики, и среди них Элеанор нашла свой старый томик «Восточного экспресса» — подарок Тома на серебряную свадьбу. На форзаце он вывел мелким, почти библиотечным почерком: «Элеанор, читай медленно, убийца любит спешащих».

— Я тогда спросила, зачем, — рассказала Элеанор вслух, не поднимая глаз от форзаца. — Он ответил: убийца любит спешащих, а ты нет.

Весь год они спорили, с какой главы читатель видит убийцу: Том ставил на полях красные галочки, она синие, и к финалу книга напоминала карту метро. Однажды Том притащил из антикварного магазина лупу и объявил:

— Теперь будем проверять сахар на подлинность, и ты не смеись.

Элеанор смеялась, а он серьёзно записал в блокнот: «сахар — улика номер один». В тот вечер, когда Тома не стало, том лежал на его столе открытым на странице с пометкой «Убийцу видно с третьей главы». Она тогда решила, что это подсказка, и в общем не ошиблась — только адресат у подсказки оказался другой.

Кадр, который показывала Хлоя, был тёплый: набережная в огнях первых фонариков, Прия у входа в хостел развешивает шали и поправляет каждую складку, Дэниел устанавливает штатив с серьёзностью человека, запускающего спутник.

— Свет удачный, пробный проход для рубрики, — похвалила себя Хлоя и покосилась на старших.

Элеанор смотрела не на набережную, а на стекло витрины, мимо которого проезжала камера, и видела в отражении не улицу, а историю.

— Том говорил: в каждом отражении живёт вторая история, — проговорила она. — Стеклу он доверял больше, чем людям.

По экрану Маргот постучала ногтем и спросила:

— А где здесь улика? Свою набережную я могу смотреть и без телефона, прямо из погреба.

Держала она телефон так, как держат пробку, которую подозревают. Вспомнился отцовский голос, учивший ещё в юности, что хороший бокал сперва слушают, и Маргот вдруг послушала экран, а потом фыркнула на себя за сентиментальность.

К моменту, где камера проезжает мимо книжного, Хлоя попросила всех смотреть не на улицу, а на отражение в стекле.

— Вот сюда, — пояснила Хлоя, водя пальцем по кадру. — Стекло врёт реже, чем камера, смотрите внимательнее.

В витринном отражении за спиной оператора виднелась фигура в тёмном пальто: человек держал книгу с белой суперобложкой и снимал на телефон вход в магазин. Элеанор попросила увеличить кадр, вгляделась и узнала сначала пальто Ноа Хадсона, а потом и суперобложку — одну из тех, что лежали в ящике хранительницы.

— Время на записи вчерашний вечер, — проговорила она медленно. — Выходит, он был у витрины ещё до нашего визита в поместье.

— Скупщик изучал витрину заранее, — кивнула Маргот. — Это уже не совпадение, а рабочая поездка: он знал, на что смотреть и зачем приехал накануне.

Хлоя смущённо призналась, что не заметила мужчину: он стоял тихо и не портил кадр.

— Я тем вечером думала о мамином рецепте, который когда-то выдала за свой, — вздохнула Хлоя. — О рецептах легко думать, когда совесть играет в прятки.

Элеанор вздохнула и вслух закончила мысль, которую ей подсказал полустёртый карандаш на полях: смотри не на улицу, а на стекло. Том бы поставил красную галочку.

Про ботинки фигуры рассказал Дэниел: он выбирал себе зимнюю обувь, перемерил половину магазина в Данидине и теперь опознавал подошвы уверенно, как сапожник.

— Такие скользят на мокрой гальке, — объяснил Дэниел и показал фотографию собственной подошвы, снятую для памяти.

— Молодцы, оба заслуживают похвалы, — согласилась Элеанор и повернулась к Хлое. — Невнимательность оператора иногда ценнее внимательности свидетеля: камера не умеет врать из вежливости.

Перед Сарой, которой показали кадр, Джесс поставила большую кружку какао. Сара побледнела и призналась:

— Я вчера действительно видела тёмное пальто у витрины, но приняла его за позднего покупателя.

— Пей до дна, — велела Джесс, придвигая кружку ближе. — Испугалась, и правильно сделала: бояться не стыдно, стыдно молчать.

— Рассказывать почти нечего, — начала Сара, обжигаясь о край кружки.

— Тогда вывод сделаю я, — добавила Джесс деловито. — Поздние покупатели заходят внутрь и покупают, а не фотографируют витрину с улицы.

Элеанор записала обе версии: у страха и у расчёта бывают одинаковые очки. Слушая спор о подошвах, Сара крутила в руках чашку и молчала.

Через полчаса в кофейню приехал Хеми, посмотрел запись трижды, скопировал файл на свой носитель и оформил изъятие как по протоколу, с подписями понятых.

— А что в его телефоне? — спросила Маргот и постучала по стойке.

— В галерее нашлись снимки витрины, каталога и вчерашней надписи крупным планом, — ответил Хеми.

— Все снимки сделаны раньше, чем книга уехала в полицию, — подчеркнула Элеанор. — Значит, фотографировал тот, кто держал её в руках до опечатывания.

— Полностью согласен, — подтвердил Хеми и записал время в блокнот. — Снимки сходятся со светом в окне библиотеки, о котором рассказывал сторож, в пределах десяти минут и не больше.

Время он теперь сверял по трём источникам, как по картотеке, — привычка, которую у него не отнимало никакое начальство.

— Ну что, арестом пока не пахнет? — спросила Сара прямо.

— Снимки ещё не проникновение, — покачал головой Хеми. — Проникновение придётся доказывать, и пусть доказательства едут в Данидин аккуратными, а не в спешке.

— Подошвы его ботинок проверить стоит, — напомнила Маргот.

— Ботинки уже едут на экспертизу вместе с перчатками, — ответил Хеми и попросил у Хлои исходник записи в максимальном качестве, потому что «полиция по-прежнему смотрит видео в разрешении прошлого века».

— Пришлю сегодня же, — пообещала Хлоя, уже доставая телефон. — Добавлю таймкоды на каждую секунду, где мелькает стекло. У меня дома такие файлы разложены по алфавиту.

Маргот осталась довольна собой и объяснила всем сразу:

— Я не следователь. Я полвека смотрю, чего и сколько берут люди. По покупкам видно больше, чем по лицам.

Свежий номер местной газеты Джесс развернула на стойке: на первой полосе красовалось объявление аукционного дома Southern Vines о главном зимнем аукционе года. Лотом номер один значились три ящика винтажного вина Эшфорд вместе с коллекцией книг по виноградарству из библиотеки поместья.

— Стартовая цена занимает целую строку, — присвистнула Маргот. — За такие деньги я бы гарантировала и погоду. Но погоду гарантировать нельзя, а вино можно, если знаешь пробку.

Элеанор прочитала вслух пункт о гарантии подлинности:

— «Продавец отвечает репутацией, посредник кошельком». Мелким шрифтом приписано: претензии принимают только до удара молотка.

— А дальше юристы, которые никогда никуда не спешат, — вставила Джесс.

Не успела газета долежать до второй полосы, как в кофейню позвонила Линда Кроуфорд: голос у мэра был празднично-политический, из тех, на которых держится бюджет.

— Аукцион на первой полосе меня устраивает, — говорила она на весь зал. — Покупатели приедут, заночуют, купят слойки. Но ниже в той же газете завтра же должен встать анонс зимнего рынка и конкурса пирогов, и желательно крупнее, чем аукцион.

— Крупнее и с фотографиями слоек, — пообещала Джесс и повесила трубку. — Теперь у меня личный стимул дожить до рынка.

Заголовок «слойки для новых лиц» она отвела в тетради продаж заранее: аукцион, предчувствовала Джесс, поднимет спрос на всё, что посыпано сахарной пудрой.

Идею отдельного выпуска про аукцион подхватила Хлоя, а Дэниел вызвался показать зрителям, как отличить настоящую лозу от пересорта по почкам. Элеанор поддержала идею с одной оговоркой:

— В выпуске не должно быть ни ящика, ни списка, ни второй надписи. Не пугаем того, кто пишет третью.

Сара вдруг вспомнила записку сестры — очередь нельзя прерывать — и спросила:

— А что будет, если хранительница опоздает с передачей?

— Очередь не поезд, она дождётся, а аукцион ждать не станет: сначала каталог, — ответила Маргот.

Тогда Хлоя, помолчав, объявила новость, которую, видно, держала про себя весь день:

— Редакция согласилась на моё условие. В завтрашнем выпуске я впервые покажу лицо и назову мамин рецепт её именем. Та готовила его тридцать лет, и стыдиться этого рецепта мне теперь кажется смешным.

Дэниел молча придвинул ей блюдо с нарезанной кумарой — у него это вместо аплодисментов. Элеанор поймала себя на том, что хочет увидеть этот выпуск ничуть не меньше, чем результаты экспертизы.

Уезжая, Хеми сообщил собравшимся, что завтра утром едет в Данидин к Арохе сверять две редакции каталога: ту, с которой ездил Ноа, и ту, что хранится в аукционном доме. Элеанор приложила к поездке копии надписей для почерковедческой экспертизы, а Маргот сунула в папку спичечный коробок.

— Образец клея с корешка, — объяснила она. — Пусть эксперты понюхают.

Джесс упаковала для констебля слойку с яблоком, Прия передала судок с похлёбкой, а доктор Пател, заглянувший за имбирём, оставил баночку мёда со своей пасеки.

— Констебли тоже люди и тоже простужаются, — объяснил Пател.

Сара вышла проводить Хеми до машины и попросила передать Арохе весы из пакета Молли на время, пусть эксперт проверит их по контрольным гирям.

— Никаких встреч с Ноа, никаких ночных библиотек без полиции, — напомнил Хеми, и по тону было слышно, что повторяет это в третий раз и готов повторять четвёртый.

Заглянул на минуту и Джош — доложил, что магазин цел, а Барнаби переехал с писем на стопку свежих кроссвордов и не подпускает к ним никого.

— На одном кроссворде уже стоит отпечаток лапы, считаю это соавторством, — усмехнулся Джош. — Счётчик на катер я сегодня не красил: совесть дороже любого процента.

После чего Джош утащил у Джесс две слойки по дружеской цене и был с почётом изгнан обратно на пост.

Вечером Элеанор надиктовала третью заметку: отражение в витрине, время снимков, расхождение редакций каталога и обрывок вощёной бумаги с печатью. Маргот, слушавшая с дивана, вдруг села прямо.

— Вощёную бумагу Джесс продаёт только тем, кто берёт торт целиком, а целиком берут редко, — уточнила она.

Элеанор немедленно позвонила в кофейню, и Джесс по книге заказов установила:

— Вчера целый морковный торт купил мужчина в тёмном пальто и расплатился крупной купюрой.

Хеми, которому доложили немедленно, добавил своё: купюру такого достоинства вчера же разменяли в хостеле Прии при оплате номера за неделю вперёд. Круг замкнулся так аккуратно, что Элеанор рассмеялась и продиктовала в диктофон:

— Очередь, кажется, начала выстраиваться сама. Том считал бы, что так и задумано хорошим детективом, — и в этот раз она с ним не спорила.

Пока диктофон щёлкал, в подсобке разгорелся почти ритуальный спор о способах правильно снимать отражения.

— Меня учили держать камеру под сорок пять градусов, — настаивала Хлоя, — чтобы стекло не ловило блики неоновой вывески пекарни. Это знание стоит дороже моего диплома.

— В моей деревне дед говорил иначе, — вставил Дэниел. — Улица врёт, а стекло помнит.

— Заведём чат «Отражения», — предложила Сара, всё ещё не веря, что её увидела камера. — Будем скидывать туда только кадры с витрин.

— У меня уже есть чат «Падди звонит», — усмехнулась Джесс. — Кидаю туда фото колокольчика каждый раз, когда тот звякает без ветра. Участников двое: я и мой муж, в виде аватарки с якорем.

Посыльный с бандеролью из Данидина вошёл как раз в этот момент — колокольчик звякнул, и все посмотрели на него с необоснованной надеждой.

Историю колокольчика Джесс рассказала между делом, пока заваривала травяной сбор. Падди вешал его на корму, чтобы слышать, кто подходит сзади: в море, говорил он, главное — слышать. Однажды ночью колокольчик зазвенел, а на палубе никого не было; Падди вышел и нашёл дельфина, который толкал лодку носом, будто подталкивал к берегу.

— Иногда колокольчик звонит не людям, а событиям, — передала Джесс его слова и добавила серьёзно. — С той минуты я верю в это всерьёз.

Слушая, Сара крутила в руках лупу из пакета сестры и вдруг выпалила идею, которую носила в себе весь день:

— Возобновить блог Молли. Она два года вела его с отзывами о первых изданиях, у блога остались читатели. Первая публикация от её имени: «колонка продолжается, у руля другая Квин». Это будет послание: мы идём, выходи.

— Я обеими руками за, — загорелась Джесс, а Хлоя уже прикидывала макет блога.

Но Хеми, перед уходом, строго настоял: сначала Ароха.

— Публиковать послание пропавшей, не спросив полицию, — всё равно что размахивать фонариком в тёмной комнате, где прячется не только тот, кого ищут, — предупредил он.

Идею не убили, а заморозили до завтрашнего звонка, и Сара впервые за день засмеялась — от того, что у неё, оказывается, снова есть планы.

К отъезду Хеми в подсобке стало тихо. Хлоя показала черновик выпуска, где отражение в витрине наложено на кадр с набережной, и спросила:

— Не слишком похоже на клип?

— Клип — это тоже расследование, только с музыкой, — ответила Элеанор.

— Добавьте звук колокольчика, — предложила Маргот. — Зрители узнают, когда приходит важная мысль, и у рубрики будет собственный звонок.

Все согласились, и Барнаби, дремавший на коробке с мерчем, фыркнул в такт, будто ставил подпись под решением, которое он в любом случае считал бы ошибочным. Уже на улице, под моросью, Маргот неожиданно призналась Элеанор:

— Всю неделю я ждала, когда стекло меня подведёт. Сорок лет смотрю в бокалы и приучилась не верить отражениям, а оказалось, что отражение — единственное, что не врёт.

— В этом и весь бухтский стиль, — ответила Элеанор. — Улики ходят тут открыто, просто никто раньше не считал их уликами. На том, кто первым начнёт считать, город однажды сэкономит.

Глава 5 — двенадцать хранительниц

Список из двенадцати имён Элеанор переписала на доску в подсобке книжного крупными буквами, чтобы видеть целиком, а рядом прикрепила карту Золотой Бухты с вымпелами Матарики. Карта пахла старым клеем и солью, а на обороте кто-то оставил карандашную пометку Тома: «Не забывай про возвраты». Том всегда считал библиотеку по тому, сколько книг вернули вовремя.

— Верну все двенадцать, — пообещала Элеанор пометке вслух. — Живыми, если под таким залогом вообще работают библиотеки.

На доске были имена женщин, которые держали город на плечах, пока все думали, что город держится сам. Третьим номером в перечне значилась Молли Квин, первым — тихая вдова Морин Донован с набережной, а остальные десять принадлежали женщинам, которых Элеанор знала в лицо по формулярам за тридцать лет.

— Одна брала «Виноделие для чайников» и возвращала его с пятнами сока кумары, — вспоминала Элеанор, касаясь корешков по памяти. — Другая читала только детективы, но с последней страницы.

— Почему с последней? — спросила Маргот, входя без стука.

— Чтобы злодей не давил, — пояснила Элеанор. — Формуляры тоже улики, они пахнут временем. Я читаю их быстрее, чем некоторые читают книги.

Утром Маргот объехала все адреса из списка на своём пикапе, развозя приглашения на собрание в погреб, споря с односторонним движением на набережной и сигналя знакомым рыбакам. Вернулась она с новостью и положила на прилавок секатор, завёрнутый в тряпку.

— Все десять согласились прийти, — доложила она. — Три даже обещали маффины.

— С инструментом разговаривать собралась? — спросила Элеанор, глядя на тряпку.

— С отцом я разговариваю работой, — ответила Маргот. — Разложу на столе заседаний журнал купажей, и он всё увидит. Он всегда видел мой погреб насквозь.

Первой, за полчаса до назначенного времени, пришла вдова Морин — с банановым хлебом, завёрнутым в полотенце, и с книгой, на форзаце которой красовалась та же надпись спокойной рукой с завитушкой. Шла она медленно, будто проверяла каждую плитку набережной на прочность.

— Так ходят люди, привыкшие, что у любых новостей плохие ноги, — прошептала Элеанор Маргот и вышла к порогу.

Джесс, принимая хлеб, сделала над собой заметное усилие: чужая выпечка на её территории была испытанием, но она отломила кусок и признала вслух:

— Крепкий, деревенский, не для слабонервных. Дайте рецепт.

Морин оказалась тронута этим больше, чем всем будущим собранием. Она спросила, можно ли сесть у окна, достала из сумки носовой платок, вышитый её дочерью, и положила на колени. Молчание у неё было не пустое, а собранное, как у человека, который долго репетировал этот вечер.

К вечеру погреб Маргот превратился в зал собраний: вдоль бочек выставили стулья из кофейни Джесс, на бочке номер три расстелили скатерть, фонарики повесили раньше срока ради настроения. Свет падал пятнами, на стенах танцевали тени виноградных лоз, нарисованных Маргот ещё в молодости. Пахло древесиной, старым вином и розмарином с сушильной полки.

Проверяя стулья, Маргот вспомнила, как отец в последний раз зашёл к ней в погреб и вымолвил:

— Ты построила дом из бочек.

— Дом — это люди, — ответила ему тогда Маргот, и он пожал плечами и ушёл, не споря и не соглашаясь.

С супницей, двумя фляжками и подносом овсяного печенья в погреб въехала Джесс и провозгласила:

— Тайные общества без горячего супа долго не живут и быстро ссорятся.

Под курткой на ней оказалась футболка «Падди навсегда», и она не стала делать вид, что надела её случайно. Колокольчик с лодки Падди над дверью звякнул сам, когда она входила.

— Он всегда звонит, когда приходит кто-то важный, — объявила Джесс, и проверять это утверждение на других гостях никто не взялся.

Шалями и стопкой бумажных вымпелов запаслась Прия и раздавала всё входящим, будто зимний штаб открывался официально. Доктор Пател принёс фляжку с имбирным напитком, извинился, что может остаться лишь на час, и заметил, что имбирь помогает говорить правду.

— А сколько имбиря нужно для правды целиком? — осведомилась Джесс.

— Хотя бы банка, — серьёзно ответил Пател.

Шали на стульях пахли сандалом, и погреб понемногу становился местом, где можно рассказать то, что долго носишь в себе.

— Люди говорят правду не от имбиря, — записал Хеми, оглядывая супницу. — А от того, что рядом кто-то разливает суп и зовёт по именам.

В штатском, у самой двери, расположился сам Хеми: присутствует неофициально, слушает внимательно, записывает только с разрешения собрания. Фляжку с водой ему дала Анна с подписью «пей, а не кивай». Глядя на женщин вокруг бочки номер три, он подумал, что в Окленде его учили слушать именно таких старейшин и что все важные протоколы этого города давно написаны, только не его рукой.

У печки со своим журналом ветров и моторов устроился Билл Маккензи и пообещал фиксировать, кто вошёл и вышел, с точностью до минуты, для истории. Открыл журнал на чистой странице и начал рисовать схему расположения стульев.

— В прошлом году такая же схема помогла найти пропавшего кота, — сообщил Билл собравшимся. — Он приходил на фестиваль каждый день в 15:40 за песочным печеньем с мисо и тыквой. По задержкам между входом и выходом мы установили его любимый сорт.

— В бухте всё записано, — добавил он, не поднимая головы. — Просто не все об этом знают.

Первой заговорила Морин. Со стула она поднялась медленно, будто со дна поднимала тяжёлое ведро, и рассказала историю клуба «Вторые экземпляры» от самого начала — тихим голосом со сталью внутри.

— Молли Квин предложила подругам складываться на редкие книги и винтажные вина, — говорила Морин. — Общий фонд храним по очереди, учёт ведём в школьной тетради, а очередь отмечаем надписью в книге, которую невозможно перепутать ни с чем.

— «Ты следующая» было не угрозой, а приглашением, — уточнила она и обвела взглядом комнату. — Получившая книгу становилась хранительницей фонда на месяц, потом передавала всё следующей по списку.

Сара слушала стоя, и у Сары побелели костяшки. Она спросила только одно:

— Почему мне, сестре, никто не рассказал хотя бы о существовании клуба?

— Молли хотела рассказать сама, — ответила Морин, опуская глаза. — Когда перестанет казаться, что всё это игра.

— В игры играют вместе, а тут по очереди, — возразила Сара, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает печка.

Фонд рос быстро: взносы вносили аккуратно, книги дорожали, а три ящика вин Эшфорд, купленные до скандала с продажей, превратились в главную ценность клуба. Беда началась прошлой осенью, и Морин дошла до неё без пауз.

— Айзек Лоу нуждался в деньгах на аренду и подменил два первых издания репринтами, а оригиналы он продал на сторону, через Ноа Хадсона.

— Молли заметила подмену по весу бумаги, — продолжала Морин. — Написала в общий чат предупреждение, а потом исчезла, забрав кассу клуба и тетрадь с настоящим списком.

Элеанор подошла к Саре и прошептала, чтобы слышали только двое:

— Дыши. Мы рядом. Спрашивай что хочешь.

— Почему мне никто не позвонил раньше? — спросила Сара, и голос её не сорвался только чудом.

Морин опустила глаза и призналась, что клуб поклялся не втягивать родных, чтобы не подвергать их риску, и клятву предложила она сама.

— Обещания тоже книги, — произнесла Элеанор ровно. — Их возвращают, даже с опозданием.

Тишину после признания нарушил Барнаби: он запрыгнул на бочку номер три, уселся на скатерть и потребовал внимания так громко, что все рассмеялись. Смех разрядил комнату лучше любых речей, и Хеми попросил разрешения задать три вопроса по существу.

— Первый о кассе, — уточнил он. — Где она и кто видел её последней?

— Кассу увезла Молли в Золотую Бухту, к Прии, — ответила Морин. — Банкноты сложены по годам взносов и перетянуты резинками тех же цветов, что и вымпелы клуба.

— Второй о чате, — продолжил Хеми, и Прия ответила сразу.

— Скриншоты с предупреждением Молли лежат у меня в телефоне с осени, я их ни разу не перечитывала: боялась стереть случайно.

— Третий о Ноа: видел ли его кто-нибудь из клуба раньше этой зимы? — спросил Хеми, и руки подняли сразу три женщины.

— Я продавала ему вязаные носки, — отозвалась первая. Вторая добавила, что он фотографировал чужие цены, а третья заметила, что он улыбался так, будто знал секрет, который ей не расскажут.

— По улыбке всё было понятно раньше, чем по ботинкам, — резюмировала третья, и погреб одобряюще загудел.

Хеми задал и четвёртый вопрос, тихий, как все его главные: кто получил фонд после Морин, если её месяц закончился.

— Очередь ведёт тетрадь, а тетрадь у Молли, — ответила Морин. — Но передачу я помню точно: коробку забрала женщина в жёлтом дождевике, с серьгой-кольцом в левом ухе и смеющимися глазами. Бросила только: «Не волнуйся, я читаю быстрее тебя».

Примету Хеми записал и подчеркнул дважды, а потом прочитал вслух:

— В городе на двенадцать тысяч жителей женщина в жёлтом дождевике — не аноним. Это почти адрес.

Записав ответы, Элеанор подчеркнула совпадения и объявила всему погребу:

— С этого вечера клуб выходит из подполья и действует открыто, под защитой полиции.

— Погреб становится официальным штабом, — добавила Маргот, — а бочка номер три столом заседаний.

Возразить никто не решился: лучшего стола в бухте всё равно не было. Тут же на бочку встала жестяная банка с наклеенной бумажкой «на катер Джоша: 31%, подтверждено общественностью» — Маргот унесла её из погреба, чтобы город мог следить за прогрессом лично. Джош, узнав про банку, два дня делал вид, что его это не трогает, а счётчик перекрасил в два слоя.

bannerbanner