Пропавшая в тумане

Уезжая, Хеми сообщил, что завтра утром едет в Данидин к Арохе сверять две редакции каталога: ту, с которой ездил Ноа, и ту, что хранится в аукционном доме. Элеанор приложила к поездке копии надписей для почерковедческой экспертизы, Маргот — образец клея с корешка в спичечном коробке. Джесс упаковала для констебля слойку с яблоком, Прия передала судок с похлёбкой, а доктор Пател, заглянувший за имбирём, оставил баночку мёда со своей пасеки и заметил, что констебли тоже люди и тоже простужаются. Сара вышла проводить Хеми до машины и попросила передать Арохе её весы на время — пусть эксперт сравнит их с весами из пакета Молли. Никаких встреч с Ноа, никаких ночных библиотек без полиции, напомнил Хеми на прощание, и по тону было слышно, что повторяет это в третий раз и готов повторять четвёртый. Заглянул на минуту и Джош — доложил, что магазин цел, Барнаби переехал с писем на стопку свежих кроссвордов и не подпускает к ним никого (на одном кроссворде уже стоит отпечаток лапы — соавторство), а счётчик на катер он сегодня не красил, потому что «совесть дороже процента», после чего утащил у Джесс две слойки по дружеской цене и был с почётом изгнан обратно на пост.

Вечером Элеанор надиктовала третью заметку: отражение в витрине, время снимков, расхождение редакций каталога, обрывок вощёной бумаги с печатью и крупная купюра из хостела Прии, разменянная за неделю вперёд. Маргот, слушавшая с дивана, вдруг села прямо: вощёную бумагу Джесс продаёт только тем, кто берёт торт целиком, а целиком берут редко. Элеанор немедленно позвонила в кофейню, и Джесс по книге заказов установила: вчера целый морковный торт купил мужчина в тёмном пальто и расплатился крупной купюрой. Хеми, которому доложили немедленно, добавил своё: купюру такого достоинства вчера же разменяли в хостеле Прии при оплате номера за неделю вперёд. Круг замкнулся так аккуратно, что Элеанор рассмеялась и продиктовала: очередь, кажется, начала выстраиваться сама, — а потом добавила, что Том сказал бы, будто так и задумано хорошим детективом, и не стала с ним в этот раз спорить.

Пока диктофон щёлкал, в подсобке разгорелся почти ритуальный спор о том, как правильно снимать отражения. Хлоя утверждала, что её учили держать камеру под сорок пять градусов, чтобы стекло не ловило блики неоновой вывески пекарни, и что это знание стоит дороже её диплома. Дэниел заметил, что в его деревне дед говорил иначе: улица врёт, а стекло помнит. Сара, которая до сих пор не могла поверить, что её увидела камера, предложила завести общий чат с названием «Отражения» — скидывать туда только кадры с витрин. Джесс ответила, что у неё уже есть чат «Падди звонит», куда она кидает фото колокольчика каждый раз, когда тот звякает без ветра, и участников в нём двое: она и её покойный муж в виде аватарки с якорем. Посыльный с бандеролью из Данидина как раз вошёл — колокольчик звякнул, и все посмотрели на него с необоснованной надеждой.

Историю колокольчика Джесс рассказала между делом, пока заваривала травяной сбор. Падди вешал его на корму, чтобы слышать, кто подходит сзади: в море, говорил он, главное — слышать. Однажды ночью колокольчик зазвенел, а на палубе никого не было; Падди вышел и нашёл дельфина, который толкал лодку носом, будто подталкивал к берегу. «Иногда колокольчик звонит не людям, а событиям», — сказал тогда Падди, и Джесс с тех пор в это верила всерьёз. Слушая, Сара крутила в руках лупу из пакета сестры и вдруг выпалила идею, которую носила в себе весь день: возобновить блог Молли. Та два года вела его с отзывами о первых изданиях, у блога остались читатели, а первая публикация от имени сестры — «колонка продолжается, у руля другая Квин» — стала бы посланием: мы идём, выходи. Джесс загорелась, Хлоя уже прикидывала макет, но Хеми, перед уходом, строго настоял: сначала Ароха. Публиковать послание пропавшей, не спросив полицию, — значит размахивать фонариком в тёмной комнате, где прячется не только тот, кого ищут. Идею не убили, а заморозили до завтрашнего звонка, и Сара впервые за день засмеялась — от того, что у неё, оказывается, снова есть планы.

К отъезду Хеми в подсобке стало тихо. Хлоя показала черновик выпуска, где отражение в витрине наложено на кадр с набережной, и спросила, не слишком ли это похоже на клип. Клип — это тоже расследование, только с музыкой, ответила Элеанор. Маргот предложила добавить в выпуск звук колокольчика, чтобы зрители знали, когда приходит важная мысль, — так у рубрики появится собственный звонок. Все согласились, и Барнаби, дремавший на коробке с мерчем, фыркнул в такт, будто ставил подпись под решением, которое он в любом случае считал бы ошибочным. Уже на улице, под моросью, Маргот неожиданно призналась, что весь день ждала, когда стекло её подведёт: сорок лет она смотрела в бокалы и приучилась не верить отражениям — а оказалось, отражение как раз единственное, что не врёт. Элеанор ответила, что в этом и весь бухтский стиль: улики ходят тут открыто, просто никто раньше не считал их уликами, и на том, кто первым начнёт считать, город однажды сэкономит.

Глава 5 — двенадцать хранительниц

Список из двенадцати имён Элеанор переписала на доску в подсобке книжного крупными буквами, чтобы видеть целиком, а рядом прикрепила карту Золотой Бухты с вымпелами Матарики. Карта пахла старым клеем и солью. На обороте кто-то оставил карандашную пометку Тома: «Не забывай про возвраты». Том всегда считал библиотеку по тому, сколько книг вернули вовремя, и Элеанор, проведя пальцем по строчке, пообещала ему вслух вернуть все двенадцать — живыми, если под таким залогом вообще работают библиотеки. На доске были имена женщин, которые держали город на плечах, пока все думали, что город держится сам.

Третьим именем в перечне значилась Молли Квин, первым — тихая вдова Морин Донован с набережной, а остальные десять принадлежали женщинам, которых Элеанор знала в лицо по формулярам за тридцать лет. Она даже помнила, как одна из них брала «Виноделие для чайников» и возвращала его с пятнами сока кумары, и как другая читала только детективы, но с последней страницы, — «чтобы злодей не давил». Формуляры — это тоже улики, они пахнут временем, и за тридцать лет Элеанор научилась читать их быстрее, чем некоторые читают книги.

Утром Маргот объехала половину адресов из списка на своём пикапе, развозя приглашения на собрание в погреб, споря с односторонним движением на набережной и сигналя знакомым рыбакам. Вернулась она с новостью: все десять согласились прийти, а три даже обещали маффины. В бардачке всю дорогу лежал отцовский секатор, завёрнутый в тряпку, — Маргот достала его на светофоре у рыбного прилавка, подержала в руке и убрала обратно. Разговаривать с отцом она собиралась не через инструмент, а через работу: она разложит на столе заседаний журнал купажей, и он всё увидит — он всегда видел её погреб насквозь.

Первой, за полчаса до назначенного времени, пришла вдова Морин — с банановым хлебом, завёрнутым в полотенце, и с книгой, на форзаце которой красовалась та же надпись спокойной рукой с завитушкой. Джесс, принимая хлеб, сделала над собой заметное усилие: чужая выпечка на её территории — это как чужой диагноз, слушать больно, но профессионально необходимо. Хлеб, попробовав, она признала «крепким, деревенским, не для слабонервных» и попросила рецепт, чем Морин была, кажется, тронута больше, чем всем собранием. Шла она медленно, будто проверяла каждую плитку набережной на прочность, и от её осторожности у Элеанор сжалось сердце: так ходят люди, которые привыкли, что у любых новостей плохие ноги. Элеанор встретила её у порога, приняла хлеб, а книгу положила на прилавок рядом с тремя томами из ящика — для сравнения почерка. Морин спросила, можно ли сесть у окна, достала из сумки носовой платок, вышитый её дочерью, и положила на колени. Молчание у неё было не пустое, а как у человека, который долго репетировал этот вечер.

К вечеру погреб Маргот превратился в зал собраний: вдоль бочек выставили стулья из кофейни Джесс, на бочке номер три расстелили скатерть, фонарики повесили раньше срока ради настроения. Свет падал пятнами, и на стенах танцевали тени виноградных лоз, нарисованных Маргот ещё в молодости на манере вымпелов. Пахло древесиной, старым вином и розмарином с сушильной полки. Проверяя стулья, Маргот вспомнила, как отец в последний раз зашёл к ней в погреб и вымолвил: «Ты построила дом из бочек». Она тогда ответила, что дом — это люди, а он пожал плечами и ушёл, как умел только он, — не споря и не соглашаясь.

С супницей, двумя фляжками и подносом овсяного печенья в погреб въехала Джесс, провозгласив, что тайные общества без горячего супа долго не живут и быстро ссорятся. Под курткой на ней оказалась футболка «Падди навсегда», и она не стала делать вид, что надела её случайно. Колокольчик с лодки Падди над дверью звякнул сам, когда она входила, — «он всегда звонит, когда приходит кто-то важный», — объявила Джесс, и никто не стал проверять это утверждение на других гостях.

Шалями и стопкой бумажных вымпелов запаслась Прия, раздавая всё это входящим, как будто зимний штаб открывался официально. Доктор Пател принёс фляжку с имбирным напитком, извинился, что может остаться лишь на час, и заметил, что имбирь помогает говорить правду, — на что Джесс осведомилась, сколько имбиря нужно для правды целиком, и Пател серьёзно ответил: «Хотя бы банка». Шали на стульях пахли сандалом, и погреб понемногу становился похож на то место, где можно рассказать то, что долго носишь. Хеми уже записал и это: в его опыте люди начинают говорить правду не от имбиря, а от того, что рядом кто-то разливает суп и зовёт по именам.

В штатском, у самой двери, расположился Хеми: присутствует неофициально, слушает внимательно, записывает только с разрешения собрания. Фляжку с водой ему дала Анна с подписью «пей, а не кивай». Глядя на женщин, рассаживающихся вокруг бочки номер три, он подумал, что они здесь — те самые старейшины, которых в Окленде учили его слушать, и что все важные протоколы этого города давно написаны, просто не его рукой.

У печки со своим журналом ветров и моторов устроился Билл Маккензи и пообещал фиксировать, кто вошёл и вышел, с точностью до минуты, — «для истории». Открыл журнал на чистой странице и начал рисовать схему расположения стульев. В прошлом году, сообщил он, такая же схема помогла найти пропавшего кота: кот, как выяснилось, приходил на фестиваль каждый день в 15:40 за песочным печеньем с мисо и тыквой, и по задержкам между входом и выходом удалось даже установить его любимый сорт. В бухте всё фиксируется, просто об этом не все знают.

Первой заговорила Морин. Со стула она поднялась медленно, будто со дна поднимала тяжёлое ведро, и рассказала историю клуба «Вторые экземпляры» от самого начала — тихим голосом со сталью внутри. Молли Квин предложила подругам по чтению складываться на редкие книги и винтажные вина, хранить общий фонд по очереди и вести учёт в школьной тетради, а очередь отмечать надписью в книге, которую невозможно перепутать ни с чем. «Ты следующая» означало не угрозу, а приглашение: получившая книгу становилась хранительницей фонда на месяц, а потом передавала всё следующей по списку. Сара спросила, почему ей, сестре, никто не рассказал хотя бы о существовании клуба, и Морин ответила, что Молли хотела рассказать сама — «когда перестанет казаться, что всё это игра». С той только разницей, что в игры обычно играют все вместе, а тут — по очереди. Фонд рос быстро: взносы вносили аккуратно, книги дорожали, а три ящика вин Эшфорд, купленные до скандала с продажей, превратились в главную ценность клуба. Морин говорила, и в комнате было так тихо, что слышно, как потрескивает печка.

Беда началась прошлой осенью, когда Айзек Лоу, нуждавшийся в деньгах на аренду, подменил два первых издания репринтами и продал оригиналы через Ноа Хадсона на сторону. Молли заметила подмену по весу бумаги, написала в общий чат предупреждение, а затем исчезла, забрав кассу клуба и тетрадь с настоящим списком. Сара слушала стоя, сцепив руки так, что побелели костяшки, и когда Морин закончила, Элеанор подошла к ней и прошептала: «Дыши. Мы рядом. Спрашивай что хочешь». Сара спросила одно: почему ей никто не позвонил раньше. Морин опустила глаза и призналась, что клуб поклялся не втягивать родных, чтобы не подвергать их риску, — клятву предложила она сама. Обещания — это тоже книги, однажды сказал ей Том; их нужно возвращать, даже с опозданием.

Тишину после признания нарушил Барнаби: запрыгнул на бочку номер три, уселся на скатерть и потребовал внимания так громко, что все рассмеялись. Смех разрядил комнату лучше любых речей, и Хеми попросил разрешения задать три вопроса по существу. Первый — о кассе: где она и кто видел её последним. Морин ответила, что кассу увезла Молли в Золотую Бухту, к Прии; состояла касса из банкнот, сложенных по годам взносов и перетянутых резинками тех же цветов, что и вымпелы клуба. Второй — о чате: Прия подтвердила, что скриншоты с предупреждением Молли лежат у неё в телефоне с осени, и она их ни разу не перечитывала, потому что «боялась стереть случайно». Третий — о Ноа: видел ли его кто-нибудь из клуба раньше этой зимы. Руки подняли сразу три женщины: одна продавала ему вязаные носки, другая заметила, как он фотографировал чужие цены, третья заметила, что он улыбался так, будто знал секрет, который ей не расскажут, — по улыбке, в общем, всё было понятно раньше, чем по ботинкам. Хеми задал и четвёртый вопрос, тихий, как все его главные: кто получил фонд после Морин, если её месяц закончился. Морин ответила, что очередь ведёт тетрадь, а тетрадь у Молли, но передачу она помнит точно — коробку забирала женщина в жёлтом дождевике, с серьгой-кольцом в левом ухе и смеющимися глазами, и бросила тогда только: «Не волнуйся, я читаю быстрее тебя». Примету Хеми записал и подчеркнул дважды: в городе на двенадцать тысяч жителей женщина в жёлтом дождевике — это не аноним, это почти адрес.

Записав ответы, Элеанор подчеркнула совпадения и объявила: с этого вечера клуб выходит из подполья и действует открыто, под защитой полиции. Маргот добавила, что погреб становится официальным штабом, а бочка номер три — столом заседаний, и никто не возразил: лучшего стола в бухте всё равно нет. Тут же на бочку встала жестяная банка с наклеенной бумажкой «на катер Джоша: 31%, подтверждено общественностью» — Маргот унесла её из погреба, чтобы город мог следить за прогрессом лично, и Джош, узнав, два дня делал вид, что его это не трогает, а счётчик перекрасил в два слоя. Джесс предложила назвать собрание «первым открытым чаепитием хранительниц», а выручку от маффинов направлять в фонд выкупа кофейни, который город спасает сообща. Прия вызвалась вести протоколы в отдельной тетради, Пател пообещал хранить копию в своём сейфе рядом с рецептами, а от мэра уже пришло сообщение: Линда просила включить «чаепитие хранительниц» в официальную программу Матарики, с фотографиями и «без тайных обществ на афише». Хеми закрыл блокнот, поблагодарил всех за доверие и напомнил, что открытость — лучшая защита, но ночные прогулки к поместью всё равно запрещены, и это, к сожалению, не обсуждается даже на празднике.

После собрания Сара подошла к Морин, обняла её и сказала: «Я злилась. А теперь не злюсь. Спасибо, что рассказали всё». Потом попросила показать книгу с надписью, чтобы сравнить завитушку с той, что стоит в ящике. Оба форзаца легли рядом: та же рука, те же чернила, та же спокойная завитушка на букве «ю». Элеанор сфотографировала страницы, отправила снимки Хеми и Арохе, а оригиналы убрала в сейф книжного до приезда эксперта. Уходящий Пател задержался у двери, вернулся и вложил в руки Сары пакетик с лавандовым сбором — «сон, мисс, лучший детектив: он видит то, что мы пропускаем», — и ушёл раньше всех, потому что в семь у него начинался приём. Уходящим Маргот раздала по яблоку из корзины соседки Грейс и объявила следующее собрание через три дня, в том же составе, с той поправкой, что теперь можно приходить не тайно, а с пирогами. Когда закрывалась дверь, колокольчик Падди звякнул ещё раз, и Джесс заметила, что это Падди одобряет состав.

На обратном пути в посёлок Маргот поймала себя на том, что снова проверяет бардачок с отцовским секатором, и усмехнулась себе: инструмент она доставала сегодня трижды, а работать им так и не пришлось. В юности отец учил её резать розы так, чтобы они не болели, и смеялся, когда она расплакалась над первой срезанной веткой. Теперь она резала не ветки, а очередность передач, и, если честно, дело это оказалось кропотливее садоводства.

Дома Элеанор не пошла спать сразу: подготовила к выпуску книгу, которую Айзек в конце концов отдал сам (книги для памяти не продают — только дарят), разложила на столе лупу Тома, том с полями в галочках и новый блокнот. Первая серия рубрики «Книги Тома» получалась на удивление весёлой — спорить с мужем в эфире оказалось легче, чем молчать на кухне. На полях она уже приписала синим: «с пятой главы, дорогой, и ты это знал».

За мытьём посуды в кофейне Джесс рассказала Хлое, что согласна на ролик про колокольчик — звук Падди поверх кадров набережной, — но попросила без фильтров: «Он при жизни был без фильтров». Хлоя пообещала монтаж честный и призналась, что это будет её любимый эпизод рубрики, потому что в нём никто ничего не продаёт.

Собирая вымпелы после собрания, Прия предложила завести общий чат «Двенадцать хранительниц» — только фото форзацев и ничего личного. Элеанор поддержала, но попросила без эмодзи, чтобы не путаться в оповещениях; Маргот возразила, что один смайлик в виде винограда допустим, и победила единогласно, при одном воздержавшемся коте.

Поздно вечером Элеанор надиктовала четвёртую заметку: история клуба, признание Морин, скриншоты Прии, три свидетельницы против Ноа, женщина в жёлтом дождевике, решение о легализации и дата следующего собрания. За окном начали вешать последние фонарики к завтрашнему рынку — после ночного собрания толпа на набережной казалась ей теперь самыми честными протоколами города. Барнаби, услышав голос диктофона, фыркнул прямо в микрофон. Она засмеялась и оставила фырканье в записи: слушатели требовали его два месяца, и кот выдал его точно в нужный момент — у этого зверя было безошибочное чувство сцены. Иногда кот тоже ведёт протокол.

Глава 6 — зимний рынок

Зимний рынок на площади Золотой Бухты открылся в субботу треском петард и звоном колокольчика с лодки Падди, который Джесс повесила над своим прилавком. Лотки выстроились полукругом: у Джесс — выпечка, у Прии — шали и вязаные носки, у рыбного лотка — копчёный лосось и мидии, у Дэниела — венки из нативных зелёных веток, которые он наотрез отказался продавать «под пластик». Над площадью висело низкое зимнее солнце, жареные орехи у входа пахли так, что даже Хеми на минуту забыл про служебную нейтральность. Элеанор шла к своему лотку с книгами, придерживая стопку списанных томов, и думала, что рынок — это тоже расследование: каждый продаёт здесь свою историю, и иногда история бывает кривой.

Прилавок Джесс ломился от выпечки: слойки с яблоком, маффины с тыквой и кумарой, песочное печенье с мисо по рецепту мамы Хлои, которое теперь носило общий бренд и расходилось первым. Хлоя стояла рядом, снимала, как Джесс месит тесто, и шептала в микрофон: «Рецепт от мамы, но секрет — в любви». Она покраснела, когда Джесс услышала и потребовала указать автора хотя бы в титрах. Потом Хлоя призналась, что мама присылает ей голосовые с напоминанием не забывать про имбирь, и она хранит их в отдельной папке, как семейный архив. Элеанор подумала, что в каждой семье есть свой секрет, и иногда он прячется в тесте.

Конкурс зимней выпечки судили трое: доктор Пател, Билл Маккензи и девочка Лили Чжан, девяти лет, внучка владельца рыбного лотка, выбранная в жюри за честность — на прошлой ярмарке она публично вернула продавцу лишнюю сдачу в пятьдесят центов, и город запомнил. Пател пробовал каждый образец дважды, записывал оценки в блокнот и хвалил участников так щедро, что даже проигравшие расходились довольными. Билл судил по-морскому: отламывал кусок, нюхал, жевал с закрытыми глазами и выносил вердикт короткий, зато окончательный. Лили подошла к делу серьёзнее всех — составила собственную таблицу, выставила баллы и потребовала пересчитать итоги дважды; итоги сошлись, и она записала это в свою таблицу отдельной строкой «проверено». Потом подошла к книжному лотку Элеанор и поинтересовалась, проверяются ли там книги на честность. Элеанор ответила, что книги проверяются возвратами, и Лили внесла в таблицу строку «книги — тоже судятся». Под конец она поинтересовалась у Пателя, проверяется ли на честность само жюри, и Пател честно ответил, что итог проверяют судьи, а совесть — каждый в отдельности.

На конкурс Маргот выставила печенье ANZAC с айвой и розмарином, провозгласив, что розмарин в десерте — это риск, а риск в её возрасте — единственная доступная роскошь. Рядом встала корзина с булочками с корицей, накрытая салфеткой с вышивкой, купленной отцом на ярмарке в Отаго лет тридцать назад. Резать айву для начинки её учил тот же отец — «не торопись, дай ей раскрыться» — и руки, как это бывало всегда в таких случаях, работали быстрее памяти.

Книгами из списанных фондов торговала по соседству Элеанор, а Сара помогала ей: заворачивала покупки в крафт-бумагу и вкладывала в каждый свёрток вымпел Матарики от Прии. Один покупатель спросил у Элеанор, есть ли в книге о виноградарстве рецепт кекса с кумарой. Есть рецепт терпения, ответила она, и покупатель взял книгу, хотя, кажется, надеялся на обратное. К полудню у лотка остановился коллекционер из Данидина, в перчатках без пальцев, — купил сразу три детектива Нуайо Марш и спросил шёпотом, правда ли, что на зимнем аукционе будет винная библиотека Эшфорд. Элеанор ответила, что она книжный человек и про вино знает только то, что его пьют и иногда по нему опознают людей. Коллекционер рассмеялся, признался, что подписался на её подкаст ради таких формулировок, и ушёл довольный, а Элеанор записала в блокнот: слухи о лоте уже ходят по рукам — и за ними надо успеть раньше юристов.

Инспекцию провёл и Барнаби, приехавший в передней корзине: прошёлся по стопкам, выбрал ящик с ботаническим атласом и уселся туда с видом ревизора, согласного не закрывать лавку. Джош подошёл смазать петли у лотка, достал потрёпанную тетрадь и внёс в журнал фырков новую строку: «№ 41, общественный, при свидетелях». Барнаби для истории фыркнул второй раз.

Отражатель в руках Дэниела держал везде, где нужно: Хлоя сновала между рядами с камерой, снимала дым над жаровнями, интервьюировала торговцев и дважды чуть не уронила телефон в чан с горячим сидром. Сам Дэниел раздавал желающим семена нативных растений в бумажных пакетиках со своим штампом, рассказывая о посадках так, будто растения были его роднёй. Хлоя записывала его голос для выпуска и отправила ему сообщение «спасибо», на которое он ответил смайликом-папоротником: весь их роман пока держался на знаках препинания, и обоим это нравилось.

Весь рынок Джош чинил всё подряд: прилавок Прии, фонарики над сценой, замок на ящике для пожертвований. Счётчик «на катер» пополнился за утро сразу на три процента благодаря чаевым, о чём он честно записал на листке у сборной банки в погребе. В кармане у него лежал нож с якорем, подарок Билла, старый, с ручкой, вырезанной вручную; после каждого ремонта Джош вытирал им руки, и на лезвии оставалась смазка. Билл, подойдя вторым судейским кругом, посмотрел на это дело и заметил, что нож в хороших руках стареет медленнее хозяина. Джош ответил, что стареет как раз хозяин, а нож держится. Он кивал благодарным, но не улыбался: ему было всё ещё неловко за прошлые кражи, и Маргот, наблюдая со стороны, подумала, что у некоторых людей искупление выглядит как ремонт, и это лучше, чем когда оно выглядит как разговоры.

Рынок открыла короткой речью без бумажки Линда Кроуфорд: поблагодарила всех за спасение бассейна и объявила, что проверка фонда на следующей неделе пройдёт открыто, при свидетелях, и она лично пригласила всех желающих «посмотреть, как мэр краснеет за каждую строчку». Папки с отчётами лежали у неё в сумке, перевязанные лентами тех же цветов, что и вымпелы над площадью, — к проверке она готовилась, как к параду. Джесс она в конце поманила пальцем, и они переглянулись без слов: обе знали, что бассейн — это не просто вода.

В разгар торгов к прилавку Джесс подошёл мужчина в тёмном пальто: внимательно изучил ценники, будто сверял с собственным списком, купил целый торт с яблоком, расплатился крупной купюрой и попросил сдачу отдать в фонд бассейна. Джесс запомнила покупателя по ботинкам — дорогим и совершенно непригодным для рыночной слякоти — и по привычке фотографировать ценники вместо того, чтобы спрашивать. Ноа Хадсон, отпущенный Хеми под подписку, разгуливал по рынку свободно, рассматривал лоты и улыбался знакомым. Хеми, дежуривший в штатском, зафиксировал покупку, сверил купюру с той, что разменяли в хостеле, — номера сошлись, и это уже было не совпадение, а маршрут.