Пропавшая в тумане

Ароха проводила их до пикапа, записала телефон Элеанор и попросила присылать фотографии каждой новой надписи сразу, без ожидания. Дорога обратно заняла больше времени: дождь усилился, Маргот дважды останавливалась протереть фары и проверить крепление книг в кузове. На втором светофоре пискнул телефон: Линда Кроуфорд сообщала, что плановая проверка фонда назначена на следующую пятницу, папки у неё разложены по цветам радуги, и она официально просит героинь прийти на проверку — «как свидетелей, что я чиню, а не ворую». Маргот прочитала вслух, хмыкнула: «Мэр, которая просит свидетелей. В городе кончилась политика, началась порядочность». Элеанор ответила согласием за всех троих. Ещё пришло сообщение от Хлои: сторис про поездку разобрали на кружочки, редакция пообещала эфир на выходных, а Дэниел прислал фото первых этикеток для северного склона — аккуратных, с якорем и папоротником. Сара всю дорогу держала сестрины весы на коленях и взвешивала на ладони воображаемую книгу, тренируя пальцы, и лицо у неё было уже не испуганное, а сосредоточенное.

В Золотой Бухте над набережной зажгли первые фонарики к Матарики, из кофейни доносились голоса, воздух пах мокрой солью и выпечкой. На приборной панели мигнул телефон: Билл сбросил в общий чат строчку из своего журнала — «день тихий, моторы спят, видел ворону, которая украла у чайки картошку фри», — и под ней подписал «для настроения». Вторую заметку Элеанор надиктовала у крыльца книжного: вес четырёх дополнительных книг, имя печатника, время встречи с констеблем, фраза Молли про очередь. Голос звучал устало, но ровно; Маргот слушала вполуха и в конце коротко подтвердила: запись состоялась.

У двери их встретил Джош с отчётом: Барнаби съел положенную курицу, проигнорировал диктофон и занял ящик из-под книг как личный штаб. Журнал фырков насчитывал уже четыре записи — утреннюю, обеденную, вечернюю и одну внеплановую, поставленную за особую наглость. Счётчик «на катер» Джош перекрасил с тридцати процентов на тридцать один и пояснил, что это не прогресс, а честность: за вчерашнее пирожное с балкона погреба он себя оштрафовал. Потом он показал фото от Джесс: доска почёта «Книги спасибо» пополнилась вторым именем, и подпись под ним гласила «вернул за похлёбку, просил записать жену — она готовила». Сам кот вышел на крыльцо с видом начальника станции, проверил ящик носом и милостиво разрешил внести его внутрь.

Последним позвонил Хеми. Выслушав доклад, он сообщил: Ноа Хадсон остановился в хостеле Прии под чужой фамилией, но настоящим именем — Прия опознала его в книге регистрации и всё равно выдала ему самую тёплую комнату, потому что «платит за два полотенца и не скрипит половицами», а потом сообщила Хеми первой. Завтра Хадсон едет осматривать закрытое поместье Эшфорд. Сара при этих известиях побледнела; Маргот положила ей руку на плечо и пообещала, что завтра они пойдут туда все вместе, с картами. Элеанор закрыла блокнот, выключила диктофон и объявила, что вторую главу расследования считает открытой, а очередь — восстановленной. В салоне повисла тишина, в которой слышался только стук остывающего мотора.

Глава 3 — закрытое поместье

Утром после возвращения из Данидина над Золотой Бухтой поднялся резкий ветер: он срывал с растяжек первые вымпелы Матарики и гнал по набережной сухую листву вперемешку с афишами зимнего рынка: одна афиша, кувыркаясь, уцепилась за фонарь у книжного и висела там, как флаг нового сезона. Воздух пах солью, галькой, остывшей за ночь, и дальним дымом, где рыбаки сушили сети. На причале крачки кричали так, будто репетировали объявления к открытию. Элеанор шла к машине, придерживая блокнот, и думала, что ветер в бухте всегда приходит с новостями — надо только уметь читать.

Поместье Эшфорд встретило гостей закрытыми воротами, заиндевевшим плющом на ограде и тишиной, в которой отчётливо слышалось гудение дальних антизаморозковых вентиляторов. Снега не было, но иней лежал на ветках аккуратно, будто кто-то просыпал сахар из маленького ситечка. В щели ворот дул сквозняк с тонким свистом — почти такой же, как у старого свистка Тома, который тот носил в кармане пальто и терял каждую вторую неделю. Том любил говорить, что в каждой истории есть страница, которую перелистывают второпях. Элеанор собиралась найти именно эту страницу, и ветреное утро для такого поиска подходило идеально.

К воротам первым подъехал Хеми Ропата — служебная машина, фляжка, папка и выражение человека, приготовившегося ждать долго и никуда не спешить. Он вылез, потянулся и вспомнил наставника из Окленда, который учил его: «Протокол — это каркас, а люди — ткань. Каркас без ткани — это забор». В бардачке лежала записка от жены: «Не забудь молоко». Хеми улыбнулся и проверил рацию — в бухте даже детектив остаётся человеком, у которого дома кончается молоко.

Из пикапа Маргот вышла с корзиной, где под салфеткой лежали три бутылки её собственного вина для сравнения, лупа Сары и бутерброды Джесс в вощёной бумаге. Всю зиму в бардачке этого пикапа провалялся отцовский секатор, и Маргот, забирая его сегодня, пообещала себе вернуться из поместья с собственным решением — про вино, про библиотеку, про всё остальное. Отец говорил: «Вино — это разговор, а не крик». Разговор сегодня предстоял с людьми, которые улыбались слишком профессионально.

Письмо совета, разрешающее осмотр винной библиотеки в присутствии полиции и представителя аукционного дома, Элеанор несла в кармане пальто, а чистый блокнот — под мышкой. На скамейке у ворот кто-то оставил вязаный шарф, синий, с дыркой на конце: почерк Прии, она вяжет для всех и ничего не считает потерей. Элеанор осторожно положила шарф на сухое место и отметила, что на скамейке сидеть холодно, а помнить о людях — согревает даже через шарф.

Жилет Джесс Сара носила уже вторую неделю и выглядела бледнее обычного после бессонной ночи в хостеле, но ящик с книгами держала бережно, будто в нём лежали не тома, а спящие птицы. Ночью ей снилось, что сестра зовёт её из-под воды, и голос был тихий, как шелест страницы. Внизу хостела в это время гудел чайник Прии, и от этого звука просыпаться было легче.

Ворота открыл сторож Тед после звонка Хеми: долго изучал разрешение через очки на шнурке, пропустил всех и предупредил, что отопление в доме выключено с осени. Служил он в поместье двенадцать лет, знал каждую скрипучую половицу и угостил гостей из своей будки горячим шиповником — отказался только Хеми, находившийся при исполнении. Тед рассказывал, как Виктория Эшфорд в марте сама открывала ворота рабочим, а в апреле уже не помнила их имён, и говорил это без злости, как о погоде. На полке будки стояла фотография Теда с женой на фоне винограда; он взглянул на неё, выровнял рамку, которая за годы службы так и не научилась висеть прямо, и предложил ещё шиповника.

Мимо лоз Маргот прошла не сразу: остановилась, проверила подвязку на трёх кустах и похвалила покойную хозяйку за аккуратность, хотя хвалить Викторию Эшфорд ей было явно не по вкусу. Пальцы нашли старую проволоку, помятую в одном месте, и сама собой вспомнилась ферма в Отаго, где отец показывал, как вязать лозу: «Не души, давай дышать». В кармане звякнул секатор. На одном из кустов росла дикая роза, которую никто не сажал, и Маргот, глядя на неё, решила, что в бухте всегда найдётся что-то дикое, и это её утешает.

Дорожка к главному дому хрустела гравием и тонким ледком, а по обеим сторонам тянулись ряды обрезанных лоз, подвязанных с точностью, выдававшей руку прежней хозяйки. Воздух здесь был другой — плотнее, с запахом коры и мокрой земли. Сара у одного куста чуть замедлила шаг, будто узнала в нём знакомого. Элеанор не спросила: некоторые вопросы лучше держать в блокноте до момента, когда на них ответят охотно.

На крыльце группу ждал Ноа Хадсон в дорогих ботинках, покрытых пылью, с папкой под мышкой и улыбкой человека, привыкшего начинать разговор первым и заканчивать последним. Пыль на ботинках была странной — не дорожной. Маргот заметила и промолчала: в такие моменты полезнее слушать. Однажды на дегустации к ней подошёл человек с такой же улыбкой и предлагал «редкое» вино по «специальной» цене; она налила ему воды, и гость ушёл сам.

Всех по очереди представил Хеми, назвал Ноа полным именем и добавил вслух, что в хостеле Прии гость записался иначе. Улыбка у Ноа стала чуть уже, но не исчезла — тренированные улыбки умеют складываться вдвое. Папку он поправил двумя пальцами, и Хеми машинально посмотрел ему в глаза, как учили когда-то на курсах: у волнующегося человека руки бегают, а взгляд застывает.

Чужую фамилию, объяснил Ноа, он использует в поездках из соображений безопасности: возит каталоги с оценками, а оценки притягивают внимание, которое потом трудно с себя стряхнуть. Маргот хмыкнула так громко, что Тед обернулся, и отрезала, что в Золотой Бухте ненужное внимание притягивают только её розы, когда она обрезает их не по сезону. Потом она посмотрела на руки гостя — руки были чистые, ухоженные и ни разу за весь разговор не коснулись ни двери, ни перил. Руки человека, который не грузит ящики и не лазает в подвалы, подумала она без злости.

Внутри дом пах холодом, старой древесиной и пылью, а винная библиотека занимала целую стену гостиной: сотни бутылок за стеклом, рукописные этикетки, журнал купажей на отдельной полке. Элеанор раскрыла журнал на последней заполненной странице и нашла запись трёхлетней давности о продаже трёх ящиков винтажных вин вместе с партией книг. Запись сделана уверенной рукой с нажимом, подпись внизу — Дайаны Флетчер, осуждённой прошлой осенью за убийство Виктории. Элеанор отметила это красным карандашом; красный в холодной комнате выглядел слишком громко, но по-другому она важное не выделяла.

Подпись Дайаны Маргот узнала бы из тысячи — та тридцать лет вела накладные погреба и расписывалась с таким нажимом, будто бумага ей задолжала. Однажды Дайана приносила бутылку с извинениями за чужую ошибку в накладной, и извинения эти Маргот запомнила надолго: у аккуратных людей и извинения аккуратные. В остальном комната была честной: пыль на полках лежала ровно, и трогать её никто не трогал.

Свои бутылки Маргот достала из корзины, сравнила цвет пробки с пробками за стеклом и объявила: две бутылки в витрине закупорены не тем годом. Ноа возразил, что за три года пробки могли заменить при перезакупорке; Маргот покачала головой и объяснила, что перезакупорка всегда отмечается в журнале, а отметки здесь нет. Она говорила спокойно, но в голосе было железо, и спорить с железом Ноа не стал. Сара слушала, и в глазах у неё появилось что-то похожее на облегчение: у подделки есть почерк, а у почерка — след.

Книги на нижней полке рассматривала Сара — и вдруг позвала всех: между томами по виноградарству стояла старая книга с уже знакомой надписью на форзаце. Надпись выполнена тем же спокойным почерком с завитушкой на «ю», но чернила выглядели свежее, а под текстом стояла вчерашняя дата, выведенная второпях. Хеми сфотографировал находку, надел перчатки и убрал книгу в пакет: вчерашняя дата превращает сувенир в улику и требует экспертизы. В гостиной стало так тихо, что шуршание пакета прозвучало как аплодисменты перед началом плохого спектакля.

При виде пакета Ноа побледнел, но быстро взял себя в руки и предложил показать каталог предстоящего аукциона, где три ящика вин Эшфорд значились главным лотом. Элеанор пролистала каталог до нужной страницы, сверила номера бочек с журналом купажей и обнаружила расхождение: одна бочка в журнале числилась списанной после заморозка. Маргот присвистнула и объяснила всем главное: списанное продавать нельзя, оно горчит и оставляет послевкусие мокрой коры, знакомое каждому виноделу. Каталог она потом пролистала ещё раз, медленно, и заметила, что писали его так старательно, будто вино само себя продаст, если красиво назвать год. У неё самой в молодости однажды ушла горькая партия; письмо покупателю она писала неделю, а покупатель прислал в ответ только «бывает» — это «бывает» она запомнила на всю жизнь и с тех пор подписывала накладные так, будто ей самой придётся пить каждую бутылку.

У двери Тед дождался паузы и добавил, что прошлой ночью слышал гул вентиляторов с трёх часов и видел свет в окне библиотеки, хотя дом пустует с осени. Хеми записал показания, уточнил время и попросил пока никому о свете не рассказывать, кроме полиции. По журналу Билла Маккензи, который вёл хронику ветров и моторов с точностью до минуты, гул в эту ночь включился в 02:57 — сторож слегка ошибся в пользу круглого числа, а журналы на то и журналы, чтобы округлять обратно. Тед выглядел так, будто всю жизнь ждал, что его наконец спросят, и теперь немного растерялся от счастья.

Вопрос Сары был прямым: бывал ли Ноа в доме раньше этой недели. Скупщик ответил, что впервые переступил порог сегодня утром вместе со всеми, и тут Маргот поинтересовалась происхождением пыли: на крыльце она серая, а на его подошвах — красноватая, характерная для подвала с суриковыми полами. Ноа растерянно хмыкнул и пояснил, что вчера спускался в подвал хостела Прии за чемоданом. Прию, вызванную Хеми по телефону, такие подробности только развеселили: полы действительно суриковые, но Ноа спускался туда однажды и без ботинок, в тапочках, — «я тапочки запомнила, у него с помпоном». В трубке засмеялись. В блокноте Хеми появилось слово «тапочки» с подчёркиванием.

Пауза после этого длилась долго: гудели за окном вентиляторы, тикали старые часы в углу гостиной, остановившиеся три года назад. Иногда тишина — тоже улика, записала Элеанор: часы в доме, где торгуют временем в бутылках, остановились ровно тогда же, когда ушли книги. Совпадение было красивым, а красивые совпадения она предпочитала проверять дважды.

Уезжать в участок для уточнения биографии и сверки каталога Ноа согласился с подчёркнутой готовностью, отдал Теду ключи от арендованной машины и попросил разрешения забрать из библиотеки перчатки. Перчатки нашлись не у входа, где их обычно снимают, а возле полки с книгами, и правая была вывернута наизнанку — так снимают второпях. Маргот подняла её за краешек двумя пальцами, понюхала и определила знакомый дешёвый столярный клей, тот самый, от которого в её погребе плачут бочки. Второй раз за две недели этот запах всплывал в правильном месте, и совпадением такое уже не называлось.

Перчатки Хеми упаковал отдельно, поблагодарил сторожа за наблюдательность и опечатал библиотеку до приезда эксперта из Данидина. Сара молчала до самой гравийной дорожки, прижимая к себе пустой ящик, а потом выдохнула главное: вчерашняя дата означает, что сестра жива и была здесь совсем недавно. Элеанор обняла её за плечи прямо на морозе и сказала, что теперь у них есть не только надежда, но и дата, свет в окне, гул вентиляторов и запах клея — а у надежды с такими союзниками хорошие шансы. Маргот догнала их у ворот, неся найденный за витриной обрывок вощёной бумаги от морковного торта Джесс, и постановила: кто-то ужинал в библиотеке прямо на полу. Хеми забрал обрывок в отдельный конверт — печать кофейни поможет установить время покупки, время покупки назовёт покупателя, а покупатель обычно оказывается ближе, чем кажется.

К полудню группа вернулась в Золотую Бухту, где Джесс уже ждала с горячим обедом, а Барнаби — с холодным презрением к тем, кто уезжает без кота. Кот продемонстрировал обиду артистично: ушёл на подоконник, показал спину и изредка оборачивался, чтобы убедиться, что на него ещё смотрят. Обрывок Джесс изучила профессионально: морковный торт она печёт по четвергам, бумага её, а покупателя по тетради продаж вспомнит к вечеру, потому что торт «на вынос и сразу в дождь» заказывают немногие. Колокольчик с лодки Падди, висящий у двери, утром звякнул сам, без ветра, — Джесс сообщила это спокойно и улыбнулась: «Падди». Никто не посмеялся, и в этой сдержанности было больше уважения, чем в любой эпитафии. Саре Джесс поставила большую кружку какао и сказала, что пить надо всё, потому что «голодная надежда — это уже не надежда, а раздражение».

Пакет с книгой Хеми запер в машине, повесил на опечатанную дверь библиотеки табличку «продолжение следует» и подумал, что команда у него в бухте маленькая, но упрямая: кот, который охраняет почту, вдова, которая спорит с покойным мужем в эфире, и винодел, которая нюхает перчатки. Наставник из Окленда наверняка одобрил бы — и наверняка потребовал бы протокол. Протокол был: дата, свет, клей, тапочки. В маленьком городе улики прячутся в мелочах, и сегодня мелочи работали сверхурочно.

Глава 4 — отражение в витрине

После обеда у Джесс, где горячий суп с кумарой примирил всех с холодом поместья, Хлоя Пак позвала Элеанор и Маргот в подсобку кофейни — смотреть свежий материал для рубрики «Тёплая Бухта». В подсобке пахло корицей и мокрой шерстью куртки Дэниела, который принёс штатив. Над дверью висел колокольчик с лодки Падди, и он звякнул, когда дверь закрылась. Джесс говорила, что Падди любит, когда о нём помнят, а Элеанор подумала, что в бухте даже колокольчики участвуют в расследованиях — надо только научиться их расшифровывать.

Подсобка была завалена коробками с сезонным мерчем к Матарики, и среди них Элеанор нашла свой старый томик «Восточного экспресса» — подарок Тома на серебряную свадьбу. На форзаце он вывел мелким, почти библиотечным почерком: «Элеанор, читай медленно, убийца любит спешащих». Тогда она спросила, зачем, и он ответил, что убийца любит спешащих, а она — нет. Весь год они спорили о том, с какой главы читатель видит убийцу: Том ставил на полях красные галочки, она — синие, и к финалу книга напоминала карту метро. Однажды он притащил из антикварного магазина лупу и объявил, что теперь они будут проверять сахар на подлинность; она смеялась, а он серьёзно записывал в блокнот: «сахар — улика номер один». В тот вечер, когда Тома не стало, том лежал на его столе открытым на странице с пометкой «Убийцу видно с третьей главы». Она тогда решила, что это подсказка, и, в общем, не ошиблась — только адресат у подсказки оказался другой.

Кадр, который показывала Хлоя, был тёплый: набережная в огнях первых фонариков, Прия у входа в хостел развешивает шали и поправляет каждую складку, Дэниел устанавливает штатив с серьёзностью человека, запускающего спутник. Хлоя сняла пробный проход для рубрики и осталась довольна светом. Элеанор смотрела не на набережную, а на стекло витрины, мимо которой проезжала камера, и видела в отражении не улицу, а историю. Том сказал бы, что в каждом отражении живёт вторая история, — он вообще доверял стеклу больше, чем людям.

По экрану Маргот постучала ногтем и спросила, где здесь улика, ведь смотреть на собственную набережную она может и без телефона, прямо от погреба. Держала она телефон так, как держат пробку, которую подозревают. Вспомнился отцовский голос, учивший её ещё в юности, что хороший бокал сперва слушают, и она вдруг послушала экран, как послушала бы вино, — и фыркнула на себя за сентиментальность.

К моменту, где камера проезжает мимо книжного, Хлоя попросила всех смотреть не на улицу, а на отражение в стекле. В витринном отражении за спиной оператора виднелась фигура в тёмном пальто: человек держал книгу с белой суперобложкой и снимал на телефон вход в магазин. Элеанор попросила увеличить кадр, вгляделась и узнала пальто Ноа Хадсона, а суперобложку — одну из тех, что лежали в ящике хранительницы. Время на записи показывало вчерашний вечер, ровно за час до того, как фургон из Данидина привёз ящик. Скупщик изучал витрину заранее, и это уже было не совпадение, а рабочая поездка: он знал, что смотреть, и пришёл смотреть до доставки. Хлоя смущённо призналась, что не заметила мужчину: он стоял тихо и не портил кадр, а она в тот вечер думала о мамином рецепте, который когда-то выдала за свой, — о рецептах вообще легко думать, когда совесть играет в прятки. Элеанор вздохнула и вслух закончила мысль, которую ей подсказал полустёртый карандаш на полях: смотри не на улицу, а на стекло. Том бы поставил красную галочку.

Про ботинки фигуры рассказал Дэниел: он как раз выбирал себе зимнюю обувь, перемерил половину магазина в Данидине и теперь уверенно опознавал подошвы, как сапожник — лица. Такие, как у незнакомца, скользят на мокрой гальке, объяснил он и показал фотографию собственной подошвы, сделанную для памяти. Элеанор похвалила обоих и заметила, что невнимательность оператора иногда ценнее внимательности свидетеля: камера не умеет врать из вежливости.

Перед Сарой, которой показали кадр, Джесс поставила большую кружку какао. Сара побледнела и призналась, что вчера действительно видела тёмное пальто у витрины, но приняла незнакомца за позднего покупателя. «Пей, — сказала Джесс. — Испугалась — и правильно. Бояться не стыдно, стыдно молчать. Рассказывай». Потом она добавила уже деловито: поздние покупатели обычно заходят внутрь и покупают, а не фотографируют витрину с улицы. Элеанор про себя записала обе версии: у страха и у расчёта бывают одинаковые очки.

Через полчаса в кофейню приехал Хеми, посмотрел запись трижды, скопировал файл на свой носитель и оформил изъятие по всем правилам, с подписями понятых. Про телефон Ноа спросила Маргот, и Хеми ответил: в галерее нашлись снимки витрины, каталога и вчерашней надписи крупным планом. Все снимки, подчеркнула Элеанор, сделаны раньше, чем книга уехала в полицию, — значит, фотографировал тот, кто держал её в руках до опечатывания. Хеми согласился и добавил, что время снимков сходится со светом в окне библиотеки, о котором рассказывал сторож, с точностью до десяти минут. Время он теперь сверял по трём источникам, как по картотеке, — привычка, которую у него не отнять никаким начальством.

Арестом Сара поинтересовалась сразу, но Хеми покачал головой: снимки — ещё не проникновение, а проникновение ещё придётся доказать, и лучше, если доказательства приедут в Данидин аккуратными, а не в спешке. Подошвы ботинок Ноа проверить предложила Маргот; Хеми ответил, что ботинки уже едут на экспертизу вместе с перчатками, а заодно попросил у Хлои исходник записи в максимальном качестве, потому что «полиция до сих пор смотрит видео в разрешении прошлого века». Хлоя пообещала прислать сегодня же и добавить таймкоды на каждую секунду, где мелькает стекло, — у неё дома такие файлы подписаны, как у библиотекаря книги. Маргот осталась довольна собой и объяснила, что не следователь, а просто человек, который полвека смотрит, чего и сколько берут люди, — по покупкам видно больше, чем по лицам.

Свежий номер местной газеты Джесс развернула на стойке: на первой полосе красовалось объявление аукционного дома Southern Vines о главном зимнем аукционе года. Лотом номер один значились три ящика винтажного вина Эшфорд вместе с коллекцией книг по виноградарству из библиотеки поместья, а стартовая цена занимала целую строку и заставила присвистнуть даже Маргот. Элеанор прочитала вслух пункт о гарантии подлинности: продавец отвечает репутацией, посредник — кошельком. Мелким шрифтом приписано, что претензии принимают только до удара молотка, дальше — юристы, а юристы, как известно, никогда никуда не спешат. Маргот фыркнула, что за такие деньги гарантировала бы и погоду, но погоду гарантировать нельзя, а вино — можно, если знаешь пробку. Не успела газета долежать до второй полосы, как в кофейню позвонила Линда Кроуфорд: голос у мэра был празднично-политический, из тех, на которых держится бюджет. Аукцион на первой полосе её устраивал — покупатели приедут, заночуют, купят слойки, — но ниже в той же газете, требовала она, завтра же встанет анонс зимнего рынка и конкурса пирогов, и желательно крупнее, чем аукцион. Джесс пообещала «крупнее и с фотографиями слоек», повесила трубку и сообщила, что теперь у неё есть личный стимул дожить до рынка, а заодно отвела в тетради продаж страницу под заголовок «слойки для новых лиц»: аукцион, предчувствовала она, поднимет спрос на всё, что посыпано сахарной пудрой.

Идею отдельного выпуска про аукцион подхватила Хлоя, а Дэниел вызвался показать зрителям, как отличить настоящую лозу от пересорта по почкам. Элеанор поддержала идею с одной оговоркой: в выпуске не должно быть ни ящика, ни списка, ни второй надписи, чтобы не спугнуть того, кто пишет третью. Сара вдруг вспомнила записку сестры — очередь нельзя прерывать — и спросила, что будет, если хранительница опоздает с передачей. Очередь — не поезд, она подождёт, ответила Маргот, а вот аукцион ждать не станет, поэтому сначала каталог. Тогда Хлоя, помолчав, сказала новость, которую, видно, держала про себя весь день: редакция согласилась на её условие, и в завтрашнем выпуске она впервые покажет лицо и назовёт мамин рецепт её именем — та готовила его тридцать лет, а стыдиться дочке этого рецепта теперь кажется смешным. Дэниел молча придвинул ей блюдо с нарезанной кумарой — у него это вместо аплодисментов. Элеанор поймала себя на том, что хочет увидеть этот выпуск ничуть не меньше, чем результаты экспертизы.