Последний бокал осени

Элеанор непременно указала бы на разницу, но слушать её сейчас никто бы не стал. Людям требовались ответы, и немедленно.

За один поход в булочную Маргот узнала столько, что хлеб можно было считать бесплатным приложением к новостям.

Она шла по привычному маршруту, и всё же это утро было другим — первым после тоста, после слова «горчит», после смерти у пресса. Только хлеб на полках оставался прежним.

Хотя в детективах, кажется, случалось и с хлебом. Маргот решительно оборвала эту мысль. Хоть что-нибудь, решила она, следовало оставить в покое.

Накануне миссис Пайк взяла у Элеанор новинку и читала до утра. Недосып ничуть не мешал ей чувствовать себя знатоком уголовных дел. Увидев Маргот, она понизила голос до шёпота, который прекрасно слышала вся очередь:

— Виктория уволила Джоша Барретта в то самое утро, при всех, у пресса! Поймала на краже: он у неё вино таскал, представляете? Парень и без того был на грани, а тут такое унижение. Уволила — и через час сама… ну, вы понимаете. Совпадение? В детективах совпадений не бывает, мне Элеанор объясняла в подкасте!

— Подкаст у неё про книги, — напомнила Маргот. — Жизнь обычно сложнее: иногда совпадения так и остаются совпадениями, а иногда…

— А иногда — нет! — торжествующе подхватила миссис Пайк. — Вот именно это и запомните. Хлеб вам с собой? Пожалуйста, до свидания! И ещё помните: садовника не было в книге — проверяйте садовников!

Из-за печи высунулся булочник, решивший внести свою лепту. Очередь гудела, как улей. Он тоже зашептал, и слышно было не хуже, чем миссис Пайк:

— А нашу Линду видели с Викторией накануне, у мэрии — как же они ругались! Таких слов не то что напечатать — в протокол внести неловко. Я мимо шёл, совершенно случайно, вы не подумайте. Только и слышал: деньги, бассейн… да, в общем, всё сразу. Но ссора была, это точно.

— Линда и мухи не обидит, — возразила миссис Пайк. — Так и про меня скажете.

Очки протёр аптекарь — по наблюдениям очереди, это предвещало особенно достоверные сведения. По осведомлённости он занимал здесь второе место после библиотекаря — этот титул ему присвоили общим голосованием три года назад. Первое за Элеанор закрепили пожизненно, без конкурса.

С вежливой улыбкой Маргот слушала его и молчала.

— Хлое Пак Виктория грозила судом, — сообщил он. — Письменно, через адвоката, из-за обзора. Девочка написала, что обращение с людьми там дрянное. Написала правду, но вы же знаете Викторию: критики она никому не прощала. А Хлоя стояла у пресса с камерой и всё снимала. Я ничего не утверждаю, только констатирую. Как фармацевт: точно и дозированно.

— Вот уж не скажу, что Хлоя мне не нравилась, — возразила миссис Пайк. — Девочка приличная.

— Приличная и с камерой, — хмыкнул булочник. — Это хуже.

Паузу дождалась соседка с края очереди и выдала самое страшное. О привидениях говорили бы с меньшим удовольствием:

— Дэниел-то, флорист, отраву выращивает! Туту эту. Я сама видела у него в питомнике: ягоды как бусинки, красота жуткая, а съешь — и конец. И черенки у него срезали неделю назад, ночью. Говорят, как раз для… ну, для того самого. А я у него розы покупала! Представляете, розы!

Два хлеба — один домой, второй от нервов — достались Маргот вместе с полным списком подозреваемых. Она вежливо поблагодарила всех и вышла.

Выходило четверо: Джош с кражей и публичным увольнением, Линда с ссорой из-за денег и бассейна, Хлоя с угрозой суда и камерой у пресса, Дэниел с туту и ночной кражей черенков. Оставался и шанс, что в список попал ещё кто-нибудь.

Эта мысль была неприятнее остальных, и Маргот её отгоняла. Начать стоило с перечня, а каталог пусть составит Элеанор, как всегда.

Дорогой домой Маргот думала о сплетнях. Шла она медленно. Улица пахла мокрой листвой. Люди передавали друг другу не столько сведения, сколько тревогу. Маргот не сердилась: за болтовней видела растерянность и желание понять, как жить дальше.

Телефон звенел не умолкая. Звонили даже те, кто раньше не звонил. Она убрала звук и решила вечером рассказать об этом Элеанор: та непременно посмеётся.

Днём, после того как Маргот расставила покупки, срезала за погребом последние осенние розы и уселась раскладывать подозреваемых по полочкам, позвонил Хеми. Не дежурный по его поручению, а он сам. Личный звонок из полиции ничего хорошего не сулил.

— Миссис Эллингтон, — начал Хеми таким официальным тоном, что она невольно выпрямилась. — Вчера у пресса вы говорили про горькую ноту. Мне нужно, чтобы вы повторили это для протокола, как эксперт. Сможете приехать сейчас — я пришлю машину: так будет быстрее. И хотелось бы пока обойтись без лишнего внимания со стороны Бухты. Голос у Хеми был усталый, без обычной официальности.

— Приеду, — ответила винодел, почувствовав, как сильнее стукнуло сердце.

После тридцати пяти лет практики её нёбо наконец получило официальное признание. Жаль только, что повод оказался таким.

— С секатором или без?

Паузу Хеми выдержал подозрительно долгую для человека, который обязан всё проверять быстро.

— Пока без; надеюсь, он нам вообще не понадобится.

Машина приехала через десять минут. Новость, разумеется, опередила её двигатель: автомобиль у погреба нельзя было оставить без внимания.

Маргот почти не сомневалась, что к вечеру её уже «арестуют», к утру она «во всём сознается», а послезавтра об этом забудут ради следующей новости.

В участке её ждали Хеми, приготовленный протокол, опечатанный кубок и эксперт из Данидина, мистер Коул. Последний смотрел на неё с профессиональным снисхождением: провинциальная пенсионерка, претендующая на специальные знания.

— Нюхайте, — предложил он, открывая контейнер неторопливо, давая рассмотреть.

Над контейнером винодел наклонилась, вдохнула и на мгновение закрыла глаза. Помолчав, она заговорила медленно и веско:

— Прошлогоднее вино позднего сбора, с высоким содержанием сахара и полным телом. Под сладостью чувствуется растительная горечь, достаточно сильная, чтобы пробиться сквозь сахар.

— Это не брожение: оно дало бы другой тон, кислый. И не пробка — от неё пахло бы мокрым картоном, а здесь горькая трава. Должно быть ещё онемение на кончике языка, проверьте. По-моему, что-то добавили намеренно и недавно, не больше суток назад; точнее скажет лаборатория.

Смотреть на неё сверху вниз Коул перестал. Несколько секунд он молчал, а потом спросил уже совсем другим тоном:

— Три компонента букета, с закрытыми глазами, безошибочно… Где вы учились?

— На ферме в Отаго, у отца. А потом тридцать пять лет практиковалась. Практика, мистер Коул, пострашнее диплома: диплом можно повесить на стену, а её уже никуда не денешь. Она у тебя внутри.

— Не похоже, что вы по учебнику занимаетесь, — неожиданно мягко сказал Коул.

Для протокола Маргот повторила главное: горечь под сладостью позднего сбора, не связанная ни с брожением, ни с пробкой; вероятная растительная добавка. Она поставила подпись и дату, с удовлетворением отметив, что здесь, по крайней мере, соблюдали все формальности.

— Туту? — негромко спросил Хеми.

Вопрос прозвучал чуть не случайно, но Маргот уже знала: этот детектив-сержант ничего не спрашивал наугад. Он был дотошным и честным.

Замерла она, затем медленно повернулась к нему.

— Откуда вы знаете про туту?

Собственный голос показался ей слишком ровным. Вчера она уже говорила так с Дэниелом, расспрашивая про школу, про проект… Сейчас нельзя было отвлекаться на это воспоминание — нужно было слушать Хеми.

— Дэниел Рейес выращивает его по договору с советом, для восстановления зарослей, — ответил он. — Неделю назад у него ночью срезали черенки. Заявление у меня на столе, с датой и номером. Вчера вы упомянули горькую ноту, сегодня говорите о растительном происхождении примеси. Это может быть туту, миссис Эллингтон?

В наступившей тишине было слышно, как Коул записывает. Потом и его ручка остановилась: оба мужчины ждали ответа.

— Может, — протянула она, осторожно подбирая слова. — Но мало знать, что растение ядовито. Его готовят определённым образом: вываривают, процеживают, подбирают концентрацию по горечи. При ошибке оно либо не подействует, либо добавку сразу заметят. Об этом знают немногие, а умеют ещё меньше.

— Мне отец показывал в Отаго, когда было девять лет. Сказал: «Красивая — и убьёт, не трогай» — и я запомнила это на всю жизнь. Кто ещё здесь это знает, я вам не скажу, потому что не знаю. Туту — возможно; кто готовил — пока неизвестно. Но я тоже хочу выяснить. Вместе с вами или раньше вас, уж как получится.

— Выясним, — сказал Хеми, а затем понизил голос. — Только вы понимаете, что теперь и сами попадаете в список? Вы знаете яд, у вас был доступ к фестивальному вину. При большом желании можно поискать и мотив. Я обязан всё проверить, пожалуйста, без обид.

— Понимаю. Проверяйте, я буду только рада, потому что я этого не делала. Зато кто-то сделал, сержант: этот человек ходит по моей Бухте, по моим улицам. Пил моё вино на дегустациях, улыбался мне, а потом налил горечь в сладкое и подал в серебряном кубке под видом примирения. Найдите его. Или её. Это требование жительницы, налогоплательщицы и пенсионерки с секатором.

Впервые за всё время знакомства Хеми улыбнулся открыто, по-человечески.

— Понял. Будем искать вместе: вы разбираетесь в запахах, я проверяю остальное. И спасибо за честность, миссис Эллингтон. Она ценится даже в протоколах.

— Спасибо, сержант. Только попросите мистера Коула не смотреть на меня как на пенсионерку.

Страшно Маргот стало только по пути домой — впервые за день и не за себя. Свой старый ют она завела лишь с третьего раза — и то под уважительное «ну-ка, милый». Пугало другое: её знания, привычная незаметность, погреб и вся тихая жизнь вдруг оказались рядом со словом «подозреваемая», записанным чёрным по белому.

Из протокола это уже не вычеркнешь. И какая же горькая правда ждала их впереди, если даже начало было таким?

У крыльца книжного ждала Элеанор — с двумя чашками чая и лицом человека, которому уже обо всём доложили.

Выслушав Маргот без единого замечания — подвиг, достойный отдельной записи, — Элеанор спросила о самом главном:

— У тебя есть алиби?

— Я стояла у своего лотка, меня видели человек сто. Больше свидетелей, пожалуй, только у Линды на сцене. Мы с ней чемпионы по алиби, о котором прежде и не думали.

— Вот и хорошо. А желание защищать — это не мотив для убийства, Маргот. Это мотив жить.

— Уайльд, между прочим, считал, что истина редко бывает чистой и никогда не бывает простой, — так что не жди от неё вежливости. У тебя душа винодела: ты выращиваешь, а не уничтожаешь. Давай свой новый блокнот, сейчас всё разложим по полочкам. Пиши: «Маргот — алиби, сто человек. Мотив — жить». Подпись и дату тоже поставим: наш домашний протокол должен быть не хуже официального.

— Ты говоришь как книжка, Эл, — хмыкнула Маргот. — Пиши, библиотекарь.

— По полочкам, — согласилась Маргот и улыбнулась.

— Вот и отлично, — кивнула Элеанор. — Порядок в блокноте — уже половина дела.

Чай Элеанор разлила по толстостенным чашкам: чёрный, с чабрецом. Вторую чашку она налила, не спрашивая. Маргот обхватила чашку ладонями и почувствовала, как напряжение отпускает плечи. Можно было просто сидеть рядом с подругой и верить, что порядок вернётся, пусть и не сразу.

Чай, подруга и эти простые слова — «мотив жить» — вернули ей почву под ногами. Всё-таки библиотекари умели обращаться со словами — так же смело, как она сама с секатором.

В четверг вечером Хеми отпустил Джесс под подписку, до выяснения обстоятельств.

Хронология не сходилась: в нужное время она находилась в кофейне, что подтверждали свидетели, касса и чеки; не совпадали и отпечатки. На кубке обнаружили следы Виктории и ещё чьи-то, пока неопознанные. Хеми ограничился словом «работаем», и Маргот поняла, что ждут лабораторию.

Из участка Джесс вышла помятая, злая и очень голодная. Подруг она обняла так крепко, что у Элеанор затрещали рёбра, а потом объявила на всю улицу, чтобы слышали и полиция, и соседи, и сама судьба:

— Утром открываю кофейню! Кто не придёт, тот не друг. Все поняли? А теперь домой, к плите: я сто лет не ела. Тюремная еда… да какая там еда! Жить хочу, и есть тоже!

— Сначала выспись, — сказала Маргот.

— Выспишься тут, — отмахнулась Джесс. — Я в камере выспалась на год вперёд.

Бухта пришла целиком: очередь тянулась до самого угла, а «долговая книга» пополнялась крестами — в этот день ели все, даже те, кому нечем было заплатить.

Над тарелками вытирали глаза и ещё раз принимались за еду. Джесс плакала над плитой и уверяла, что виноват лук. Никто с ней не спорил, хотя все знали, что к луку это не относится. Пахло чесноком и жареным тестом.

Ночью Маргот стояла у окна и смотрела на тёмные виноградники. За стеклом шёл дождь. Кто-то в её Бухте знал туту так же, как она. Возможно, тоже вырос на ферме и с детства запомнил предупреждение.

Но кто? Дэниел рассказывал о растении, однако рассказ ещё не означал, что он готовил яд. Перед глазами вставали пересчитанные горшки, квитанция, его честный испуганный взгляд. Ей не верилось, что это он.

Сама она знала достаточно, но у неё было алиби и, как сказала Элеанор, мотив жить. Значит, оставался кто-то ещё, незаметный, как она сама.

Кто-то ночью профессионально срезал черенки и не оставил следов — вероятно, работал в перчатках. Если так, он подготовился заранее, задолго до того, как горечь оказалась в вине.

А затем подал серебряный кубок с улыбкой и словами «в знак примирения». С кем предлагалось примириться — с прошлым, с совестью, с тридцатью прожитыми годами?

Тряхнув головой, Маргот оборвала себя: на сегодня хватит. Завтра они снова сядут с Элеанор над блокнотом и будут разбираться вместе. В одиночку такого не выдержать.

Потом был отцовский секатор: Маргот достала его и некоторое время просто держала в руках. Потёртый металл холодил ладонь, под пальцами чувствовались инициалы.

Отец учил: «Режь смело, девочка», — и всю жизнь она так и делала. Теперь же, похоже, предстояло резать по живому: по дружбе, по привычной жизни Бухты, по тому, что она прежде считала правдой. Секатор, надёжный и бессловесный, не мог ни возразить, ни утешить.

— Ничего, разберёмся, — выдохнула она темноте за окном и той, что поселилась внутри. — По полочкам и по косточкам, как Элеанор учит. Как отец учил. Не дождёшься, чтобы мы отступили.

На кубке остались чьи-то следы, которых пока не опознали. Маргот думала о них до утра.

* * *

Глава 7. «Вырезанная»

Библиотека Золотой Бухты пахла так, как и полагается библиотеке: пылью старых страниц, клеем починенных переплётов и чужими жизнями. Каждая книга, побывавшая в чьих-то руках, точно сохраняла частицу своего читателя. Элеанор любила этот запах больше морского воздуха, роз и даже свежего хлеба. Последнее она благоразумно скрывала от Джесс: дружба с женщиной, которая печёт лучший хлеб в регионе, требует известных жертв.