Последний бокал осени

— А теперь по традиции, — объявила Виктория. — Первый пресс!

Шаг вперёд Дайана сделала ровный, руки держала твёрдо, лицо оставалось спокойным. В серебре темнело почти чёрное вино позднего сбора — густое и сладкое, такое, в котором не ждёшь горечи. Обеими руками, с лёгким поклоном, она подала кубок Виктории, как делала тридцать лет.

— В знак примирения, Виктория, — еле слышно сказала она.

Микрофон поймал слова, и их услышала вся площадь. Примирения с кем и с чем — тогда никто не спросил: вопросы возникнут потом, а сейчас все смотрели, как одна женщина протягивает кубок, а другая принимает.

Улыбка Виктории впервые за день вышла открытой — тёплой, почти нежной. Сделав один глоток, затем второй, она поставила кубок на стол.

Дальше всё случилось быстро и так негромко, что не сразу стало понятно, что происходит. Виктория покосилась на вино с удивлением и чуть не обидой, словно её подвёл вкус, которому она доверяла.

— Горчит...

Это было её последнее слово. Она осела боком у дубового пресса, среди лозы и вымпелов, неловко и медленно, как кукла с оборванными нитями.

Высоко вскрикнула женщина из хора, и песня оборвалась на полуслове. Джесс выронила поднос; пирожки покатились по брусчатке, дети бросились их собирать, ещё не успев понять происходящее.

— Я же только поднос держала, — беспомощно повторяла Джесс.

— Хлоя, убери камеру! — крикнула Маргот.

— Я не снимаю, — испуганно ответила Хлоя и опустила камеру.

Дайана стояла над женщиной, с которой тридцать лет делила одно дело, и держалась за стол так, как без опоры упала бы сама. Лицо её побелело, взгляд застыл — то ли в пустоте, то ли на кубке, где ещё оставалось тёмное сладкое вино.

Первой поблизости оказалась Маргот: колено прострелило так, что она едва удержалась на ногах, но всё же дошла — кто-то должен был подойти.

Одного взгляда на Викторию хватило, чтобы стало страшно: это не походило на обморок. В неподвижности тела было что-то окончательное, и Маргот, немало повидавшая за жизнь, не могла отогнать эту мысль.

— Все назад! — сказала она голосом, какого сама от себя не ожидала: громким, командирским, каким не разговаривала даже с работниками на сборе. — Не трогайте кубок, ничего здесь не трогайте! Назад, я сказала!

Толпа отступила, подчинившись человеку, который хотя бы знал, что делать.

Маргот встала между людьми и столом, с пустыми руками и больным коленом, и держала оборону так, как защищала бы погреб или собственный дом. Командирский голос, похоже, никуда не делся — в отличие от колена.

— Маргот, ты как? — крикнула Линда со сцены, тревожно.

— Колено, — ответила Маргот. — Остальное пока терпимо.

— Линда, никого к столу не пускайте! — крикнула Маргот.

В кубке оставалось вино, и Маргот готова была поклясться чем угодно, включая свой погреб: под медовой сладостью позднего сбора скрывалась чуждая горькая нота.

Пробовать было нельзя. Она это понимала и к кубку не прикасалась, но запах доходил даже отсюда, и опыт подсказывал то, чему пока не находилось объяснения.

— Мармот... Маргот! — К ней пробилась Джесс, бледная, с дрожащими руками. — Что с ней? Она дышит?

В ответ Маргот медленно покачала головой, и Джесс закрыла лицо ладонями.

Кто-то обнял её, кажется Линда, но Маргот уже не могла разобрать: флажки, хор, лица смешались. После крика наступила тяжёлая тишина, в которой отчётливо слышалось, как из опрокинутого кем-то бокала капает вино, отмеряя время.

Полиция приехала через двадцать минут, долгих, как целая жизнь. Детектив-сержант Хеми Ропата вышел из машины и оглядел площадь: вымпелы, хор, давильня, тело под простынёй. Простыню принёс из своей будки Билл, первым сообразивший её накрыть.

— Негоже ей так лежать, — пробормотал Билл, глядя в сторону.

Вполголоса Хеми произнёс слово, которое не включают в отчёты. Маргот расслышала, оценила и промолчала.

— Сержант, кубок не трогали, я удерживала толпу, — сказала она, подходя. — В вине что-то есть. Под сладостью позднего сбора чувствуется горькая нота. Запишите, пожалуйста: это профессиональное наблюдение. Оно может всё дело изменить.

Внимательно выслушав её, Хеми что-то записал в блокнот.

— Я думала, у нас в Бухте такого не случается, — сказала Маргот.

— В Бухте, миссис Эллингтон, случается всё, что угодно, — хмыкнул Хеми, не поднимая головы.

— Спасибо, миссис Эллингтон, вы поступили толково. Продолжайте... то есть нет, теперь расходитесь по домам. Здесь теперь официальное место происшествия. Вас я вызову официально, как эксперта, поговорить об этом привкусе. Договорились?

— Договорились. — Она помедлила, затем спросила тише: — Сержант, это ведь не обморок?

— Не обморок, — прямо ответил Хеми. — Идите домой, миссис Эллингтон, пожалуйста. Дальше мы всё сделаем сами. Есть порядок и протокол.

Ещё час фестиваль существовал по инерции, уже не будучи праздником. Одни сворачивали лотки, другие стояли и смотрели, кто-то плакал, кто-то звонил. Потом Линда, бледная и собранная, с мэрской цепью поверх куртки, отменила остальную программу.

— Программы не будет, — сказала она тем, кто стоял рядом. — Пожалуйста, расходитесь.

— Хор бы хоть допел, — тихо сказал Билл. — Праздник же был.

Известие пошло по цепочке.

Гирлянды снимали молча, хор разошёлся, так и не допев. Площадь быстро опустела, словно праздник всем померещился. Остались пресс, стол с опечатанным кубком и запах винограда, теперь неотделимый от случившейся беды.

Домой Маргот отправилась пешком, хотя усталость настойчиво советовала такси. Начинался мелкий осенний дождь, а зонта она не взяла.

В голове звучало последнее слово Виктории: «Горчит». Она произнесла его с таким удивлением, словно вино не имело права её подвести. А Дайана потом держалась за край стола белыми пальцами.

Сравнение Маргот отогнала: пока слишком рано, пока есть только кубок, горечь, стол и побелевшие пальцы. Факты следовало собирать по одному, как ягоды, — вино из них получится позже.

Не выходила из головы и улыбка Дайаны во время объявления о продаже. «Прогресс», конгломерат, конец независимым погребам — а значит, конец её собственному делу, всей жизни, которую она здесь выстроила.

Маргот знала эту правильную улыбку. Сама так улыбалась пятнадцать лет назад, когда Фрэнк говорил о застройщиках. Тогда они разошлись: ей остался погреб, ему — земля и деньги. Ей казалось, что выиграла она. Сегодня уверенности у неё поубавилось.

Виктория заплатила жизнью, а Дайана сначала улыбалась, потом держалась за стол и молчала.

Может быть, так улыбается человек, оглушённый горем? Или Маргот просто приписывает знакомому лицу то, чего боится сама?

Она шла под дождём и страшилась додумать мысль до конца. Дайана была подругой — женщиной, которая тридцать лет подавала кубки и приносила домашнее рагу.

Одним подозрением не перечеркнуть всё, что о ней знаешь. Но и отмахнуться от увиденного нельзя.

Нужно разложить наблюдения по полочкам, как любит Элеанор. Расследование уже началось там, на площади, с одного слова «горчит», даже если они ещё не успели это признать.

Маргот знала по бочкам: достаточно трещины, чтобы началась течь. Теперь трещина появилась в самой Бухте, и оставалось только гадать, что она унесёт с собой.

Дома Маргот достала отцовский секатор и долго разглядывала потёртую ручку и инициалы на лезвии. «Режь смело, девочка». Всю жизнь она следовала этому совету, но теперь, возможно, предстояло резать по живому — по дружбе и по Бухте, добираясь до правды. Секатор молчал, не предлагая ни утешения, ни оправданий.

Трубку Элеанор взяла после первого гудка, как ждала у телефона.

— Ты видела? — спросила Маргот, без всяких предисловий.

— Каждый видел. — Голос Элеанор звучал непривычно плоско. — Маргот, Джесс задержали.

— Что? Её как задержали, за что?

— Господи, — выдохнула Маргот и опустилась на ближайшее сиденье. Облегчения не почувствовала: новость оказалась тяжелее усталости.

— Её кейтеринг накрывал стол у пресса. Все видели их ссору из-за счетов, тех самых, неоплаченных за полгода. Хеми задержал её по протоколу и при этом извинялся. Представляешь? Извинялся и при этом задерживал. Теперь Джесс сидит в камере. Наша Джесс, которая печёт содовый хлеб.

— Хеми тебя не обидел?

— Нет. Был вежлив. Это и пугает.

— Я сейчас приеду, только соберу пакет.

— Я уже была у них. Принесла сэндвичи, термос и яблоко. Меня не пустили, только пакет взяли. Хеми велел не мешать следствию, я ответила, что систематизирую. Он не оценил. Маргот, ей нужна помощь. Мы не можем просто сидеть, пока она там одна.

— Систематизировала, значит, — хмыкнула Маргот. — И сэндвичи в придачу.

— Ну а что ещё делать с сэндвичами? Не выбрасывать же, — ответила Элеанор.

За окном стояли виноградники под дождём и гавань в тумане. Бухта, которую Маргот считала безопасной, вдруг стала местом, где убивают на праздниках и сажают подруг в камеры. От этого она не перестала быть их Бухтой. Скорее, ещё сильнее нуждалась в защите.

— Прогресс Виктории всё равно пришёл, Элеанор. Вопрос теперь в том, кто за него заплатит. Завтра утром приходи в погреб, — сказала она. — Будем разбираться, как в книгах, только теперь по всем правилам. Вытащим Джесс, найдём правду, а там посмотрим, как отстоять всех. Всё по порядку, поняла?

— Поняла. И спасибо тебе за всё, Маргот. За то, что ты есть и что мы есть друг у друга. Вдвоём ведь справимся?

— Всегда справлялись, справимся и теперь.

Твёрдо Маргот это произнесла; положив трубку, заметила, что пальцы дрожат.

Маргот разглядывала их с удивлением: сильные, точные руки винодела вдруг стали как чужими.

Тридцать пять лет она делала вино и верила, что время всё исправит. Теперь в это верилось с трудом. Как прошли многие годы Дайаны в ожидании... чего?

Головой Маргот тряхнула: опять она уходила от фактов к догадкам, которых пока боялась даже назвать.

Полбокала своего прошлогоднего резервного Маргот налила не ради удовольствия — скорее чтобы прояснить мысли. Понюхала, покатала вино во рту и на этот раз не выплюнула. Сегодня можно было и выпить.

— Горчит, чёрт побери, — сказала она пустой дегустационной. — И вино, и город. Похоже, правда тоже будет горькой. Но придётся выпить её до дна, иначе нельзя. Мы здесь своих не сдаём — даже ради самой удобной неправды.

Дождь уже шёл вовсю — первый настоящий дождь южной осени. Он стучал по крыше погреба и мыл опустевшую площадь. Фестиваль открыли и закрыли за несколько часов; завтра должно было начаться другое дело.

Допила Маргот вино, поставила бокал и отправилась спать. Впереди были Джесс, вопросы и ранний подъём.

Одно она знала твёрдо: завтра придётся выяснить, почему Дайана так долго держалась за край стола.

* * *

Глава 5. «Задержание»

Участок Золотой Бухты занимал бывшую почту, чьи колонны выглядели чересчур торжественно для трёх камер и одного детектива-сержанта. Когда-то сюда приходили за письмами и марками, теперь — по совсем другим надобностям.

На скамейке у стены, где тридцать лет назад дожидалась посылки для библиотеки, сидела Элеанор Хейс. На коленях она держала пакет для Джесс: сэндвичи с сыром, термос с чаем и яблоко. Элеанор старалась не забывать ничего, даже еду.

Сейчас она чувствовала себя героиней очень плохого романа. А она уже на второй день фестиваля сидела в участке с термосом, ощущая, будто каталог её жизни рассыпали по полу.

По дороге сюда пришлось пройти через площадь, где ещё вчера висели флажки. Элеанор шла без зонта: в спешке оставила дома, собираясь выручать подругу, а не гулять под дождём. Хор разошёлся, пресс стоял под брезентом.

Только жёлтая полицейская лента трепыхалась на ветру, чужая этому месту, словно сдавшийся флаг. Или закладка на странице, которую очень не хочется перечитывать, но придётся.

— Миссис Хейс, вы вновь здесь, — сказал Хеми Ропата, выходя из кабинета.

По виду он не спал сутки, хотя с происшествия ещё не прошло столько времени. Глаза покраснели, плечи опустились, но спину он держал прямо, точно это входило в обязанности детектива-сержанта.

— Здесь, на этой скамейке, я впервые, — уточнила Элеанор с библиотечной точностью. — Вчера дальше передачи пакета дело не пошло. И сегодня я всего лишь сопровождающее лицо пакета для Джесс. Внутри сэндвичи, чай и яблоко — ничего запрещённого, можете проверить.

— В хороших романах подруг за решётку сажают не раньше двухсотой страницы, — добавила она.

— Пакет я передам лично сам. Содержимое приемлемое, а сопровождающее лицо может идти домой.

— Спасибо, сержант. Сопровождающее лицо подождёт на скамейке.

В голосе Хеми мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Как она? — как можно тише спросила Элеанор.

Говорить громче не получалось: ей было страшно всерьёз, и не за себя. За подругу бояться оказалось гораздо тяжелее.

Помолчав, Хеми посмотрел на дверь, за которой находились камеры, и ответил так негромко, что Элеанор пришлось наклониться к нему:

— Напугана, но пока что держится. Спрашивала, кто утром откроет кофейню. Я сказал, что город её не оставит. Это не совсем по процедуре, полиция у нас больше про бумаги, чем про город. Не записывайте, пожалуйста. То есть вы, конечно, вправе... просто поймите по-человечески.

— Вы и поступили по-человечески, — твёрдо сказала библиотекарь, как ставила окончательный штамп в формуляре. — Сержант, могу я узнать основания задержания? Официально, для понимания — пока не для подкаста.

— Основания простые: тот же вечер, тот же стол и та же ссора, — ответил Хеми. — Но вы этого не слышали.

Чай из бумажного стаканчика Хеми отпил не глядя. Стаканчик был ещё тёплый. Джесс принесла его ещё утром, до всего случившегося, и в нём чувствовалась её обычная забота.

Вздохнув, Хеми сел рядом, нарушив положенную дистанцию между полицией и сопровождающими лицами пакетов. Скамейка под ним скрипнула.

— Её кейтеринг стоял у самой давильни. Ссору с Викторией видели сорок человек; я пересчитал показания, миссис Хейс. Полгода неоплаченных счетов дают понятный мотив — деньги. Мне самому неприятно это произносить. Я три года каждое утро пил у неё кофе, понимаете? Каждое утро, а теперь приходится разбираться в таком.

— Они ссорились из-за денег, а не из ненависти. Джесс не убивает за долги, она их прощает. У неё под прилавком лежит книга, где прощённые долги отмечены крестами. Проверьте, пожалуйста. За этими крестами настоящие люди, они подтвердят. Это не только просьба подруги, сержант. Считайте, что я даю показания, пусть и косвенные.

— Проверю, — после паузы пообещал Хеми. — Но вы, пожалуйста, не мешайте следствию. Задаёте людям вопросы, а потом они отвечают мне заученно. Мне нужны их собственные, неподготовленные ответы.

— Я библиотекарь, — с достоинством сказала она, поднимаясь и поправляя пакет. — Я ничего не порчу, а систематизирую. Это разные глаголы, можете проверить по словарю. Ваши свидетели десятилетиями были моими соседями. Здесь и без меня всё испортилось вчера, у пресса. Всего хорошего, сержант. Только чай передайте, пока тёплый. Он остывает, а людям сейчас нельзя оставаться без тепла.

— Сдаюсь, миссис Хейс, — устало сказал Хеми.

Пакет Элеанор оставила, а домой пошла той же дорогой, через площадь. Мокрый пресс под брезентом напоминал тяжёлый тёмный памятник. Жёлтая лента всё ещё билась на ветру, и оттого, что проходила она здесь второй раз за утро, зрелище не становилось привычнее.

У дверей книжного ждал курьер: забрать коробку книг для школьной библиотеки из Данидина, упакованную ещё вчера. Он переминался с ноги на ногу под зонтом.

— Так осторожно, миссис Хейс, я хрустальную вазу не вожу, — сказал он, принимая коробку.

Дорогой думала Элеанор о Джесс в камере, о красных глазах Хеми, о тёплом пакете и о Золотой Бухте, которая ещё вчера казалась безопасной. Вода стекала за шиворот, туфли промокли, настроение тоже. Дождь не утихал. Единственное, чего дождь не мог взять, была решимость — она оказалась водонепроницаемой.

Дома её ждала Маргот с открытой бутылкой. Барнаби, не дожидаясь приглашения, устроился на подоконнике. Он по-хозяйски зевнул. Впервые за все годы знакомства она открыла вино не для дегустации, а просто чтобы налить и выпить вместе. Элеанор даже остановилась в дверях: настолько это было не похоже на подругу.

— Рассказывай всё с начала и по порядку, — сказала подруга. Один бокал у неё уже был налит, второй ждал. — Я записываю.

Блокнот Маргот показала новый и чистый, явно купленный сегодня.

— Заразилась от меня, — заметила Элеанор.

— Заразилась, — согласилась Маргот. — Лечить уже поздно.

О участке, усталом Хеми и его обещании, не предусмотренном процедурой, Элеанор рассказала за столом. Про ссору из-за денег, полгода неоплаченных счетов, стол у пресса и задержание; про книгу с крестами под прилавком, которую нужно проверить.

Маргот слушала, подливала вино и дважды промахнулась мимо собственного бокала — для неё это было признаком крайнего волнения.

— Ты сегодня как старая бочка, Маргот: всё помнишь, но ничего не говоришь, — заметила Элеанор.

— Теперь твоя очередь, — повернулась к подруге Элеанор, когда рассказ закончился, а вино почти подошло к концу. — Что за горькая нота, о которой ты говорила Хеми у пресса? Что именно ты тогда почувствовала?

Ответила Маргот медленно и веско:

— В этом вине позднего сбора горечи быть не должно. Оно сладкое и густое, сладость многое скрывает. Если посторонняя горечь всё равно пробивается, значит, её слишком много. По-моему, в вино что-то добавили. Это не похоже ни на брожение, ни на испорченную пробку. Кто-то сделал это намеренно и заранее.

— Что именно в него добавили?

— Пока не знаю, но узнаю.

Обернулась Маргот к окну — на дождь, мокрую улицу и гавань в тумане.

— Ты опять в окно смотришь, — заметила Элеанор. — Там ничего не растёт, кроме дождя.

— Всю жизнь моё нёбо меня не подводило, в отличие от людей. Люди обманывали регулярно, а нёбо честное, как кот. Ну или как ты, Эл. Наверное, поэтому мы и дружим: две честные женщины в Золотой Бухте, где каждый что-нибудь скрывает. Нелёгкое это занятие, скажу тебе.

— Что будем делать?

— Ждать, думать и принюхиваться. — Маргот тут же подняла бокал. — А сейчас выпьем за Джесс, чтобы её скорее отпустили, и за правду, чтобы нашлась. Хотя правда, как вино, не всегда бывает готова быстро. Что ж, ждать мы умеем. Мы пенсионерки, у нас впервые в жизни есть время. Пора распорядиться им с толком.

В дверь постучали — неуверенно. Элеанор пошла открывать.

На пороге стояла Дайана Флетчер с кастрюлей. Запах заставил Барнаби выйти из укрытия и усесться в коридоре.

— Вы ведь ничего не ели, — сказала Дайана.

Глаза у неё покраснели, а кастрюлю она держала перед собой обеими руками.

— Я готовила и прикинула о вас. Сидите здесь одни, без новостей... Принесла рагу с бататом, ещё горячее. Горячее помогает, знаете? Не лечит, конечно, но всё-таки помогает — долгой практикой проверено.

— Вы очень добры, Дайана. Садитесь, пожалуйста.

Кастрюля дышала теплом: сладкий батат разварился до медовой мягкости, а сверху лежала веточка тимьяна.

Элеанор разлила по кружкам горячий чай. Даже Барнаби потянулся носом к теплу и уселся поближе, делая вид, что просто проходил мимо.

— Спасибо, Дайана, — сказала Элеанор. — У нас здесь не спрашивают «чем помочь». Просто приходят с кастрюлей.

Телефон на полке мигнул: улица гудела, растревоженная и разговорчивая. Соседи писали, что кофейня Джесс завтра откроется вовремя и что кто-то уже вызвался стоять за прилавком.

В меню с утра вписали мелом осенний напиток «Последний сбор». Название выбрала Элеанор, и Джесс обещала ей бесплатную кружку. Хлоя скинула ссылку на свой новый ролик «Канун фестиваля» и просила «поддержать просмотром, а не только пирожком».

Элеанор досмотрела три минуты рынка и тыкв. «Только убийства в здании» рядом с Бухтой отдыхают, подумала она. Умная колонка в углу вдруг ожила и бодро предложила «рецепт рагу из батата за тридцать минут». Все трое, включая кота, вздрогнули.

— Спасибо, у нас уже есть, — шепнула Элеанор колонке, и та вежливо погасла, словно извинилась.

На кухню Дайана прошла с уверенностью человека, привыкшего кормить других, хотя руки заметно дрожали. Разложила еду по тарелкам, поставила перед подругами, а себе не взяла — то ли забыла, то ли не захотела. Опустилась на стул и вдруг заплакала.

Плакала она беззвучно, как привыкла. Никто не решался её утешать привычными словами.

— Мы тридцать лет были рядом, — сказала Дайана сквозь слёзы. — Я сама подавала ей кубок. И в этот раз тоже, сама. Если бы только я знала... Если бы можно было вернуться на день, на час, хотя бы на минуту! Я бы всё отдала за эту минуту. Понимаете, всё.

Элеанор обняла Дайану крепко. Маргот налила полный бокал резервного, и Дайана выпила его залпом, не чувствуя вкуса.

Затем Дайана быстро и сердито вытерла лицо и встала.

— Простите, я пойду: распустилась совсем, непрофессионально. Завтра нужно решать дела поместья, заниматься похоронами. Адвокаты, бумаги, подписи — теперь всё на мне. Тридцать лет была тенью, а теперь за всё отвечаю. Вот ведь ирония, до чего болезненная.

— Вы держались дольше всех, Дайана, — проговорила Маргот. — Этого никто не забудет.

После её ухода подруги долго молчали. Рагу остывало, за окном стучал дождь. Барнаби ел молча.

— Она убита горем, — едва слышно сказала Элеанор.

— Да. — Маргот помедлила и продолжила ещё тише: — Только каким именно, Эл? Она скорбит о потере или мучается виной? А может, она просто боится? Я не знаю, но когда-нибудь спросить придётся. Не сегодня, сегодня слишком рано. Сейчас у нас рагу, а завтра начнём разбираться всерьёз.

Порцию принесённого Дайаной рагу Барнаби доел первым. Потом фыркнул и отправился спать на детективы.

Рагу было вкусным, а горе Дайаны — настоящим. Вопрос Маргот остался в воздухе. Элеанор не ответила, потому что ответа у неё не было.

День вышел незаконченным: начатые разговоры, несостоявшийся праздник, оборванная жизнь.

Ночью она села записывать выпуск подкаста. Прежде так поздно не работала, и голос никогда ещё не дрожал настолько заметно. Перезаписывать она ничего не стала. Слишком ровная речь сейчас была бы просто чтением текста, а её подкаст всегда рассказывал о настоящем.

Говорила Элеанор тихо, чтобы не разбудить дом. Она поправила микрофон и выровняла дыхание. Барнаби, казалось, спал; Маргот ушла к себе, хотя Элеанор подозревала, что та тоже сидит без сна.

— Сегодня наш город перестал быть безопасным. Задержана моя подруга Джесс — та самая, которая кормит всех в долг и смеётся громче остальных. Теперь Джесс сидит в камере. А погибла Виктория Эшфорд, женщина, которую здесь знал каждый. Многие её не любили, но она была частью нашей Бухты, и теперь её нет.

— Я хочу сказать вот что: мы найдём правду. Не потому, что мы детективы. Мы всего лишь библиотекарь и винодел, две пенсионерки. Но город своих не бросает. Даже если сейчас под этим словом скрываются две женщины, один кот и двести слушателей подкаста. Пусть нас немного, этого должно хватить. Нам больше не на кого рассчитывать, кроме друг друга.

Диктофон Элеанор выключила и осталась сидеть в темноте. Оказалось, Барнаби не спал: лежал рядом и слушал. Теперь он в ответ медленно моргнул. Обычно это означало «посмотрим», но сегодня, кажется, означало согласие.

В темноте Элеанор снова слышала Дайану: «Я бы всё отдала за эту минуту». Вернуться бы на минуту назад и понять, что та минута значила.

* * *

Глава 6. «Горькая нота»

Слухи в Золотой Бухте распространялись со скоростью сплетни, помноженной на скуку, — то есть чуть не мгновенно. Чай не успевал остыть, а Барнаби — добраться до миски. К утру после убийства Бухта уже знала всё. Вернее, думала, что знает.