Последний бокал осени

После обеда заглянула Дайана Флетчер — согласовать порядок церемонии первого пресса: кто где стоит, кто подаёт кубок и когда произносят тост. Под мышкой она держала программы, в руках список, за ухом карандаш. Собранная, усталая и напряжённая, она выглядела привычно для кануна фестиваля.

Себя Маргот проверила памятью и не смогла вспомнить, когда в последний раз видела Дайану без дела и без списка, пришедшую просто так. Возможно, такого вообще не бывало: целая жизнь сплошных обязанностей, без поручения эта женщина жить не умела.

— Виктория хочет сама поднять первый кубок, — сказала Дайана, сверяясь с бумагами. — Речь будет перед прессом, тост после. Я, как тридцать лет подряд, подам церемониальный серебряный кубок. Вино позднего сбора, из резервной бочки, всё проверили дважды.

— Тридцать лет, — отозвалась Маргот и неожиданно для самой себя спросила: — Дайана, ты в порядке?

Та замерла на секунду; карандаш за ухом чуть дрогнул. Потом появилась знакомая усталая улыбка.

— Перед фестивалем у нас всегда суета. Я пойду, мне ещё речи печатать: Виктория трижды правила. Где стоять, когда подавать, как улыбаться... Представляешь, Маргот? Мне пятьдесят девять, а я должна улыбаться по инструкции.

— Послушай, Дайана...

— Всё в порядке, всё нормально.

До двери Дайана не дошла — на пороге остановилась и обернулась.

— Маргот, а твоё вино действительно хорошее — лучшее в регионе. Я всегда так думала, только вслух не говорила. Надо было говорить — прости меня.

Ушла Дайана быстро, не оглядываясь. Маргот осталась за стойкой с бокалом, который так и не протёрла. Что это было — извинение, прощание или просто усталость? Она не знала, и это тревожило сильнее, чем хотелось признать.

В окно, на виноградники, Маргот смотрела долго. Тридцать лет Дайана подаёт кубки и стоит тут же, пока награждают Викторию, — цену такой жизни Маргот знала: однажды сама едва её не заплатила, когда Фрэнк решил продать землю застройщикам под коттеджи. «Прогресс», — говорил он. «Предательство», — отвечала она.

Пятнадцать лет назад они развелись. Фрэнку достались земля и новая жена, Маргот — погреб и секатор. Разница между ней и Дайаной заключалась в том, что Маргот вовремя сказала «нет».

Дайана, похоже, ни разу этого слова не произнесла. А теперь по Бухте ползли слухи о продаже, о конгломерате «Southern Vines». Маргот старалась их отгонять, но слухи похожи на дрожжи: бродят сами по себе, не остановишь.

Колено ныло, обещая то ли перемену погоды, то ли беду, но уточнять не желало.

— Молчи, — сказала винодел, постучав по нему. — Без тебя тошно.

Ящик Маргот вновь открыла и заглянула под журнал за 2019 год, хотя прекрасно знала, что счета никуда не делись. От этого взгляда они меньше не стали: прикрыла их журналом, задвинула ящик — отложенные заботы хотя бы оставались вне поля зрения. Элеанор всё равно ничего не узнает, иначе вместо фестиваля придётся заниматься обследованиями. Счета пока потерпят, а розы — нет.

Отцовский секатор с потёртой ручкой и инициалами на лезвии Маргот достала уже в саду, и лезвия защёлкали ровно и уверенно: руки помнили то, чему их научили много лет назад.

«Режь смело, девочка, — говорил отец. — Роза прощает смелость, но не прощает жалости».

Резала Маргот смело, как привыкла жить, и не собиралась осторожничать — ни из-за счетов, ни из-за слухов.

До фестиваля оставался один день — до пресса, до тоста и до кубка, который подаст Дайана. Маргот обрезала последнюю розу и выпрямилась. Колено прострелило болью, она поморщилась и взглянула на бухту: гавань, рынок, книжный за углом. Там Элеанор, наверное, записывает свой подкаст. Всё это было её домом.

— Держитесь, — сказала она то ли розам, то ли бухте, то ли себе. — Завтра фестиваль, а сегодня мы занимаемся розами. Сначала одно, потом другое — понятен порядок?

Розы молчали. Маргот поклонилась им, как равным, и отправилась домой ужинать и спать. Линде про землю у гавани она так и не позвонила.

* * *

Глава 3. Канун

Рынок накануне фестиваля гудел так, что Элеанор слышала его от дверей книжного. Она отправилась за яблоками с корзинкой на руке: собиралась печь изделия, которые упрямо называла булочками. Маргот именовала их «каменными уликами» и отказывалась есть без чая, в котором можно было размочить выпечку.

До порога Барнаби проводил хозяйку, а дальше начиналась территория собак, чаек и прочих непредсказуемых существ, так что кот с достоинством вернулся на детективы. У каждого был свой пост: Элеанор предстоял рынок, ему — Агата Кристи.

Субботний рынок Золотой Бухты приходил в движение, как прилив: регулярно и точно по расписанию. Фермеры привозили ящики овощей, рыбаки — утренний улов, а Билл не торговал, а «следил за порядком»: пил чай и отпускал замечания.

Рядом с цветочными рядами Дэниела продавали сыры и мёд, повсюду лежали тыквы. Здесь, на юге, они скорее служили украшением, но какой фестиваль без тыкв? Джесс варила из них превосходный суп. Готовила она вообще из чего угодно, и весь город этим пользовался: кто хорошо готовит, тот кормит всех, бесплатно или почти.

— Элеанор! Попробуй, только честно! — Джесс О’Коннор махала от своего лотка так, точно они не виделись год, а не накануне. — Это новый рецепт, с секретом!

Лоток ломился от содового хлеба, пирогов, джемов и настоящих булочек — не в пример некоторым. Запах сам сворачивал к нему прохожих, приглашать никого не требовалось.

— Секреты в выпечке — единственные, которые я одобряю, — отозвалась Элеанор, попробовав угощение. — Превосходно выходит, Джесс, совершенно честно.

Пирожок был ещё тёплый: слоёное тесто хрустело, внутри пряталась яблочная начинка с корицей. Следом Джесс сунула ей ломтик содового хлеба с хрустящей корочкой. А поблизости в маленьких баночках светилось варенье, густое и рубиновое, с этикеткой и QR-кодом. Элеанор попробовала ложечку прямо с крышки и почувствовала лето.

Кормила Джесс всех щедро и горячо, как другие люди разговаривают. Забота в Золотой Бухте чаще пахла свежим хлебом, чем звучала вслух. Человек мог промолчать и сделать вид, что всё в порядке, а руки всё равно завернут лишний пирожок «для дома».

— А QR-код куда ведёт? — спросила библиотекарь, разглядывая баночку с джемом.

— На страничку с онлайн-заказами, — гордо ответила Джесс. — Хлоя научила: теперь мои джемы можно заказать, не вставая с дивана, представляешь? Правда, половина улицы всё равно приходит просто поболтать, заказывают глазами через прилавок. Говорят, через экран не пахнет.

— Кстати, помоги мне, библиотечная голова, — Джесс достала из-под прилавка блокнот. — Придумала осенний напиток: печёная кумара, специи, взбитые сливки, сверху карамель. Вкус есть, а названия нет. Всё, что ни пишу, звучит как мыло для рук.

— Ну, скажем, «Кумара по-южному», — предложила Элеанор.

— Хм, звучит это слишком по-менюшному.

— А как тебе «Оранжевый октябрь»?

— Он сольётся с тыквами по цвету.

Взгляд Элеанор скользнул по рубиновым баночкам, яблокам в корзине, серому небу — и слово само вышло наружу:

— Назови «Последний сбор». Осень ведь собирает урожай в последний раз — и напиток твой про то же.

— Может быть, — сказала Джесс, но слово в блокнот всё-таки записала.

Хлеба она взяла два: один можно было начать по дороге, второй предназначался для домашнего чая в обществе Барнаби. Хлеб Барнаби не ел и предпочитал тунец, но традиция есть традиция.

Пока Джесс заворачивала покупки, Элеанор понизила голос. У рынка было сто ушей, а у маленькой Бухты — тысяча.

— Что, Виктория опять не заплатила?

Улыбка Джесс дрогнула, как пламя на сквозняке.

— Полгода, — ответила она, не отрывая взгляда от бумаги. — Полгода кейтеринга за мой счёт. Свадьбы, дни рождения, в прошлом месяце приём для винных критиков... А я всё это время молчу. Это ведь Виктория Эшфорд: скажешь слово, и ты уже не поставщик поместья, а никто. Мне ещё кредит выплачивать, тот самый, ковидный. Помнишь, брали, чтобы не закрыться? Тогда не закрылись, а теперь...

Оборвала себя Джесс и улыбнулась широко, по-ирландски, на все тридцать два зуба.

— Ничего, переживём, надо только улыбаться. Хочешь свежего козьего сыра, кстати? Мармот... то есть Маргот вчера брала, хвалила. Сказала «съедобно», а это у неё высшая похвала, ты же знаешь.

— Знаю, — ответила она и купила сыр.

Дома его было достаточно, но здесь помогали именно так: покупали ненужный сыр. Это был второй местный язык заботы после чая, налитого без спроса.

Отойдя от лотка, Элеанор оглянулась. Джесс уже широко улыбалась следующему покупателю, только руки комкали край передника. Привычный библиотечный взгляд заметил это, и сердце сжалось. Полгода бесплатной работы из страха потерять заказчика. Виктория держала всех не одним вином: её неплатежи становились чужими долгами, а долги — чужой зависимостью.

Мысленно Элеанор сделала запись: «Джесс: шесть месяцев без оплаты. Молчит, боится потерять поместье». Расследования ещё не было, но привычка складывать сведения в систему уже работала.

С камерой по рынку носилась Хлоя, снимая «атмосферу кануна»: тыквы, виноградные гирлянды, Билла с термосом, детей, которые таскали виноград с украшений. Гирлянды редели, зато дети процветали. Отдельного внимания заслуживала Линда Кроуфорд, проверявшая сцену с видом генерала перед высадкой. Рядом лежали счета фестиваля, и она то и дело косилась на них так, словно цифры кусались.

— Итак, люди: сцена, пресса, хор! Хор налево! Нет, это направо, причём моё направо! Сцену выровняйте, гирлянды повесьте выше... Кто их повесил так криво?

Поверх куртки у Линды лежала праздничная мэрская цепь, придававшая ей одновременно торжественный и трогательный вид.

— Я! — неуверенно отозвался кто-то из хора.

Все засмеялись, включая Линду, но она тут же снова нахмурилась. Мэр оставалась мэром даже на празднике.

По рынку прошла Виктория Эшфорд. Перчаток она не снимала даже в погребе, держалась с королевской осанкой и смотрела вокруг так, будто город принадлежал ей по праву рождения. Тишина расходилась от лотка к лотку, как бывает при появлении школьной директрисы или налогового инспектора. Виктория успешно совмещала оба впечатления.

Следом шла Дайана с тремя папками — человек, несущий на себе весь фестиваль и старательно изображающий, что ноша лёгкая.

— ...и речь я проверю лично, — говорила Виктория достаточно громко, чтобы все слышали, кто здесь принимает решения. — Дайана, ещё раз напоминаю: тост объявляю я, а ты подаёшь. Как обычно.

— Обычным порядком, — ровно ответила Дайана тоном выученной годами реплики.

— И ради бога, проверь цифры в приложении. — Виктория остановилась, взглянув на папку у неё в руках. — Я решила не включать пункт про бассейн. Мы вам не благотворительная организация.

У ближайших лотков все замерли. Бассейн, в котором учились плавать целые поколения, совет собирался закрыть; для Бухты это было больное место. Теперь из какого-то приложения исключили пункт о нём — с такой лёгкостью, словно речь шла о лишней запятой.

— «Я решила»? — негромко, почти беззвучно переспросила Дайана.

Услышали её только те, кто стоял ближе всего, включая Элеанор, раскладывавшую яблоки в двух шагах.

— Что? — бросила Виктория, уже двигаясь дальше и не оборачиваясь.

— Ничего. Я всё поняла, ты решила.

Замерев с яблоком в руке, Элеанор отметила про себя: «Я» вместо «мы» — маленькая словесная правка, похожая на первую трещину в дамбе. Дайана стояла с папками и смотрела вслед Виктории; на её лице не отражалось ничего — то ли чувства иссякли за этот день, то ли она просто устала.

Дальше Виктория отправилась проверять и распоряжаться, а Дайана немного постояла, затем тоже пошла по своим делам, ещё раз обычная и незаметная. Только шла чуть медленнее обычного, словно папки весили больше, чем бумага. Элеанор заметила и это, хотя предпочла бы не замечать.

Яблоки были красные, местные, пахли садом. Продавец, старый Джо — не Джош Барретт, а пенсионер, выращивавший яблоки для удовольствия, — добавил в корзину ещё два.

— На сконы, миссис Хейс, конечно. Хотя ваши пышки... ну, вы поняли. Яблоки хорошие, так что им всё простят.

Про выпечку Элеанор знала вся Бухта и по мере сил деликатно молчала; Маргот молчать не умела, за что её, среди прочего, и любили.

— А вот и наша звезда подкаста! — Хлоя возникла с камерой внезапно, как это умеют журналисты. — Скажите что-нибудь умное про канун фестиваля. Желательно зловещее, подписчики такое обожают!

Паузу для убедительности Элеанор выдержала, глядя в объектив.

— В детективах канун праздника — самое честное время. Все уже устали притворяться, но ещё не начали праздновать. Присматривайтесь, потому что завтра всё будет иначе. Запоминайте лица, а ещё лучше руки: они часто честнее лиц и помнят, что лицо научилось скрывать.

— Зловеще звучит, подписчики мгновенно съедят! Миссис Хейс, вы просто гений. Можно я завтра буду снимать всё: церемонию, тост, первый отжим? Для истории и для выпуска?

— Снимай каждую секунду, до последней. История любит, когда её сохраняют, а правда — когда её фиксируют. Кто знает, что потом пригодится.

Ни одна из них не догадывалась, насколько важным окажется этот совет.

К вечеру бухта гудела, как улей. Над площадью висели флажки и ленточки, воздух пах жареным и сладким. Хор репетировал песню про лозу и солнце — мимо нот, зато от души.

Из «Медного чайника» тянуло ванилью, корицей и тёплым хлебом; на прилавке остывали пирожки с яблоком. Элеанор купила один про запас и съела половину по дороге.

Улица уже шепталась в общем чате, кто завтра поможет Джесс с лотком. Умная колонка дома, конечно, промолчала бы — живые соседи никогда. У гавани Билл проверял канаты.

В «Медном чайнике» не осталось свободных мест. Джесс металась между столиками, кормила гостей и улыбалась; руки по-прежнему время от времени комкали передник. Элеанор всё это хорошо видела. От профессиональной привычки замечать людей избавиться не получалось.

У штатива Хлои на рыночной площади тем временем случилась маленькая катастрофа. Ножка соскользнула на булыжнике, камера опасно накренилась, и оказавшийся тут же Дэниел Рейес поймал её одной рукой. В другой он держал хризантемы для завтрашнего украшения и не помял ни одного лепестка. Точность была чуть не ювелирной — руки садовода знали своё дело.

— Ой, — только и сказала Хлоя, замерев.

Камера была её работой, её жизнью, самой дорогой вещью, которую она имела. Только что она чуть не разбилась, а теперь лежала в чужой осторожной руке.

— Держите, — сказал Дэниел, бережно устанавливая её на место. — С ней надо осторожно, она хрупкая.

— Это самая дорогая вещь в моей жизни, — призналась Хлоя.

Голос чуть дрогнул, и Дэниел заметил это: садоводы внимательны ко всему живому.

— Тогда тем более: хотите, покажу, как ставить, чтобы не падала? У меня в теплице вечный ветер, пришлось научиться всё надёжно крепить.

— Хочу, — слишком быстро ответила Хлоя и покраснела.

Потом рассердилась на себя за румянец и покраснела ещё сильнее. Выбраться из этого розового замкнутого круга было непросто. Она посмотрела на Дэниела, затем на камеру, потом вновь на него.

С корзинкой яблок на руке Элеанор наблюдала за ними со стороны. В детективе такая сцена, скорее всего, ничего бы не значила — просто фон, немного жизни между уликами. В самой жизни с пойманной камеры, осторожных рук и редкой улыбки иногда начинается всё.

Подобное она видела и раньше: у неё самой с Томом всё зарождалось больше тридцати лет назад, возле стеллажа краеведения, а у Маргот история с Фрэнком закончилась разводом. Не стоит мерить новое начало чужим концом. Может быть, этим двоим повезёт: в Бухте обычно не мешали любви, особенно тихой, особенно накануне праздника.

Домой Элеанор шла мимо тёмных витрин, под фонарями, слушая последние голоса хора. В корзинке лежали яблоки, ненужный сыр и совершенно необходимый хлеб. Барнаби ждал у двери с видом существа, милостиво разрешающего хозяйке жить в его доме; рядом стояла пустая миска, и намёк был весьма весомым — все двенадцать фунтов.

— Завтра фестиваль, будет шумно и весело, — сообщила Элеанор, насыпая корм. — Ты остаёшься дома, это не обсуждается.

Моргнул Барнаби медленно и многозначительно: возможно, это означало «Посмотрим», возможно — «Давно я не был на фестивале», а может быть, «Корм насыпан, теперь можешь идти».

На Золотую Бухту опустилась тёплая ночь, пахнущая виноградом и дымом. Где-то допевал хор, где-то гремел последний ящик, Билл завершал дела в гавани. Народ засыпал счастливым, ожидая праздника. Завтра Виктория Эшфорд поднимет первый кубок, который ей подаст Дайана Флетчер, как подавала тридцать лет. Завтра прозвучит тост за «прогресс», но об этом Элеанор пока не знала.

* * *

Глава 4. «Первый пресс»

День открытия фестиваля выдался таким, какие в Золотой Бухте называли витринными. Небо синело рекламной синевой, воздух был прозрачным, а на лозах за бухтой тяжело висели тёмные гроздья.

Проснувшись в шесть, за час до будильника, Маргот решила, что это дурной знак: раньше времени она просыпалась только перед сбором урожая или перед бедой. Сбор уже начался, но поспешных выводов она делать не стала.

Что-то ныло внутри — то ли к шторму, то ли к беде. Она села на кровати и прислушалась: сначала к себе, потом к тишине спальни.

— Ладно, я поняла: будем наблюдать.

В ответ внутри довольно щёлкнуло. Ни в чём пока не уверена, но чутьё явно одобрило.

Утренние дела шли по праздничному расписанию. Душ пришлось принять быстро: стоять подолгу она не любила. На завтрак были тост и вчерашний козий сыр от Элеанор.

В погребе седьмая бочка дышала, нервничала и была готова к своему часу. Оставалось последнее дело: позвонить подруге.

— Ты встала? — голос Маргот звучал чересчур бодро, и это само по себе настораживало.

— Уже давно. — Элеанор села за стол, придержав кружку. — Ну как там твоё колено?

— Лучше молчи.

— Поняла, молчу. Тогда удачи — и тебе тоже.

Необычный день начинался совершенно обыкновенно.

Площадь готовили с шести, и Маргот пришла рано, чтобы помочь, посмотреть и просто быть поблизости. Лотки вырастали как грибы: сыры, мёд, яркие хризантемы Дэниела, пироги Джесс, чей запах разносился над всей площадью.

Джош Барретт молча таскал ящики для поместья Эшфорд. Вид у него был злой, словно утро уже успело чем-то обидеть. Поговаривали, Виктория при всех распекла его за опоздание. Но Виктория многих распекала при всех, и это ещё ничего не значило.

— Доброе утро, Джош, — сказала Маргот. — Тяжело?

— Нормально, — буркнул он и потащил ящики дальше.

— Вы бы хоть кофе выпили, Джош, — крикнула вслед Маргот.

— Некогда, — бросил он через плечо.

Маргот отметила, что парень на взводе.

К десяти всё было готово: сцена, гирлянды, длинный дегустационный стол. В центре стоял старый дубовый пресс, украшенный виноградной лозой, а тут же — большой серебряный церемониальный кубок для первого вина нового урожая.

Традиция была простой и красивой: хозяйка поместья произносила тост, отпивала первой, и фестиваль считался открытым.

У своего лотка Маргот расставляла бокалы и наблюдала за Дайаной Флетчер, которая уже в четвёртый раз переставляла кубки на столе, а затем возвращала на прежние места. Церемониальный — в центр, запасные рядом, программки веером. Руки двигались спокойно и точно, зато лицо не выражало ничего.

Цену таким лицам Маргот знала: в годы развода у неё самой бывало такое — внутри всё горит, а снаружи необходимо держать форму.

Хотелось подойти к Дайане, сказать что-нибудь простое и человеческое, однако Линда Кроуфорд уже поднялась на сцену с микрофоном, и удобная минута прошла. Тогда ещё никто не знал, как скоро Маргот пожалеет об упущенной возможности.

— Так, все по местам: сцена, давильня, хор! — Голос Линды заставил притихнуть даже чаек над гаванью. — Хор налево! Открываем восемнадцатый фестиваль урожая Золотой Бухты!

Мэрская цепь лежала поверх куртки, распоряжения звучали уверенно, и праздник начался по расписанию.

— Дети в первый ряд, гирлянды налево! — командовала Линда.

Хор запел про лозу и солнце, привычно промахиваясь мимо нот и столь же привычно беря искренностью. Дети наперебой размахивали яркими гирляндами.

Хлоя Пак с камерой сновала между сценой, толпой и прессом, успевая снимать даже небо.

— Снимай, Хлоя, — бросила ей Маргот. — Из Бухты вышел бы целый сезон Serial, если бы здесь хоть что-нибудь случалось.

— Я и снимаю, — отзвалась Хлоя, не отрываясь от экрана. — Вдруг что-нибудь случится.

— Сначала на пробу, потом за деньги! — кричала Джесс у своего лотка.

Пробовали охотно все, платили кто как. Возле каната, словно почётный караул, стоял Билл Маккензи с термосом и поил чаем замёрзших. Крепление флагштока он дотянул ещё затемно и теперь поглядывал на ровное полотнище с гордостью.

— Ровно висит, видите? — спросил Билл Маргот, заметно гордясь. — Я ещё затемно крепил.

— Пейте, пока горячий, — повторял он каждому, кто подходил к канату.

— Ты с ночи на ногах, Билл, — сказала Маргот.

— С пяти, — поправил он и потёр замёрзшие руки.

— Вы бы чаю попили, Маргот, а не командовали, — посоветовал Билл. — Голос у вас и так командирский.

Желающие выстроились в очередь: утро было прохладным, а днём ещё было тепло.

— Очередь к пирожкам — это у меня, Билл, а не у тебя! — крикнула Джесс от лотка.

Фестивальные столы ломились от угощений: круги сыра с медовой корочкой и тёплый хлеб. Бутылки прошлогоднего резервного стояли у края, тёмные и густые. Туристы со смартфонами снимали всё подряд, а возле Билла разговор шёл сам собой.

— Где здесь ставится геолокация? — спрашивал турист с телефоном в руке. — Чтобы пахло вкуснее.

— Вот это и есть праздник, — сказала Маргот, кивнув на столы. — Все приносят лучшее и ставят на общий стол. Речей не надо.

— И споры откладываем до понедельника, — отозвалась Джесс, подавая ей пирожок.

Золотая Бухта умела праздновать так, словно весь год работала именно ради этого утра.

Затем на сцену поднялась Виктория Эшфорд: перчатки, осанка и отработанная, почти мэрская улыбка были при ней. Речь сначала не отличалась от прежних.

— Лучший регион в стране, — начала Виктория. — Славные традиции. Урожай, который превзошёл все ожидания.

Толпа слушала вежливо и привычно: за восемнадцать лет все выучили, когда ждать тоста и когда аплодировать.

Но в этот раз Виктория сказала то, чего не было ни в одной из предыдущих речей.

— ...и поэтому я с радостью объявляю: поместье Эшфорд вступает в новую эру. Мы договорились о партнёрстве с «Southern Vines Group». Это прогресс, друзья мои. Так выпьем же за прогресс!

После приветственного жеста кубком наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то упал флажок. Смысл дошёл до всех сразу: конгломерат, скупка, конец независимым погребам и привычной жизни. Всё это Виктория назвала красивым словом «прогресс».

— Прогресс, — хмыкнула Джесс. — Пирожки-то, надеюсь, останутся на всех.

— Тише ты, — шепнула Маргот. — Виктория слушает.

Через секунду кто-то вежливо захлопал, подхватили остальные: не хлопать было неловко, тем более Виктория смотрела. Маргот ладоней не подняла — она следила за Дайаной, потому что сейчас та говорила ей больше, чем речь со сцены и шум площади.

На дегустационном столе возле пресса стояли открытые бутылки: в бокалах играло молодое вино, пахнущее вишней и свежим хлебом. Кто-то из гостей уже успел сделать глоток и зажмуриться, кто-то снимал стол на смартфон, чтобы «запомнить вкус». Маргот подумала, что вкус запоминается не камерой, а тем, с кем стоишь рядом.

Возле Виктории Дайана стояла с привычной тёплой, правильной улыбкой; только поднос с церемониальным кубком она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. Белые пальцы на серебре бросались в глаза, и Хлоя сделала три кадра подряд. Позже Элеанор будет очень внимательно рассматривать на них руки, поднос и улыбку, но пока всё это заметила лишь Маргот.