Последний бокал осени

Последний бокал осени

Цикл "Золотая Бухта". Книга первая

Глава 1. «Вторая глава»

Утро в Золотой Бухте пахло солью и мокрой листвой. Элеанор Хейс стояла на пороге книжного «Вторая глава» с кружкой чая, успевшего остыть ровно настолько, чтобы стать идеальным, и смотрела, как просыпается гавань.

Порядок здесь не менялся годами. Первыми подавали голос чайки, потом появлялся Билл Маккензи со своим термосом, а за ним подтягивались остальные.

Сегодня Билл поднял флаг медленнее обычного и остался им недоволен. У флагштока разболталось крепление, и полотнище висело косо, будто тоже не выспалось. Помахать Элеанор он всё же не забыл, и она отсалютовала ему кружкой за двоих. Без этого обмена утро не считалось начавшимся.

«Вторая глава» занимала первый этаж старого дома с эркером. Именно здесь много лет назад Элеанор впервые поцеловалась с Томом: за стеллажом краеведения, между «Историей виноделия» и «Птицами побережья». Три года назад она выкупила дом у старого мистера Абернети вместе с полками, запахом и котом.

Бесплатно прилагался только кот; всё остальное досталось в рассрочку, которую Элеанор выплатила прошлой весной и отметила бутылкой из погреба Маргот. Бутылка была превосходной, чего о рассрочке сказать не получалось. Теперь всё осталось позади, и магазин, его запах и кот принадлежали ей.

Внутри пахло так, как должны пахнуть все книжные мира: бумагой, пылью и чужими жизнями. Элеанор прошла между стеллажами, мысленно здороваясь с книгами — со своими постоянными читателями. Книги, если честно, и были её самыми постоянными посетителями.

На полке местных авторов пылились три поэтических сборника и одна очень смелая кулинарная книга — та пылилась с вызовом. Самой потёртой и любимой оставалась полка детективов. Агата Кристи стояла здесь в трёх изданиях — включая тот самый, с карандашными пометками Тома на полях.

Когда-то её муж Том преподавал историю, а шесть лет назад у него остановилось сердце на их любимой прибрежной тропе. Элеанор достала с полки «Восточный экспресс» и открыла на заложенной странице: на полях его почерком было выведено карандашом — «Эл, убийца врёт читателю! Это нечестно! Обсудим за ужином».

Улыбка вышла сама собой: обсудили они и вправду. За ужинами потом годами говорили о книгах, учениках, Бухте и вине Маргот, а потом совместные ужины кончились. Остались карандашные пометки и кружка с отбитой ручкой, из которой Том пил какао, — теперь Элеанор наливала в неё чай. Кружка не возражала.

На кухне её уже ждали вчерашние булочки собственного изготовления — румяные, с трещинками на боках, внутри ещё хранившие тепло сливочного масла. Элеанор разломила один пополам: корочка негромко хрустнула, мякиш пах ванилью, а кусочек с клубничным джемом Джесс таял во рту так, что хотелось зажмуриться.

Чай она заваривала не спеша, как привыкла по тихим библиотечным утрам: прогреть чайник, дать листу раскрыться, сделать первый глоток — с молоком и лёгкой сладостью.

Элеанор часто думала, что Бухта держится не на уставах и расписаниях, а на мелких привычках: здесь знали, кто как пьёт чай и кто принесёт хлеб больному. Соседство означало замечать: горит ли окно дольше обычного, не стоит ли корзинка у двери слишком долго.

Телефон вполголоса тренькнул: общий чат проснулся раньше хозяев. Кто-то искал пропавшую перчатку, кто-то отдавал лишние лимоны, а Билл Маккензи прислал фотографию флага с подписью «висит косо, виновато, к празднику починю». Элеанор поставила сообщению лайк и вслух сказала «спасибо» — умная колонка на полке тут же приняла вежливость за команду и бодро сообщила прогноз погоды до конца недели.

Пришлось поблагодарить и её, чтобы никому не было обидно. С техникой Элеанор дружила ровно настолько, насколько техника соглашалась считать её вежливой.

— Барнаби, — сказала она в глубину магазина, возвращая томик на полку, — если ты опять спишь на детективах, я внесу тебя в каталог под рубрикой «стихийное бедствие».

Ответом было презрительное молчание, означавшее на кошачьем языке: «Слышу, не одобряю». Полосатый Барнаби, девяти лет от роду и двенадцати фунтов весом, лежал на стопке Агаты Кристи. Он приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова его прикрыл.

Девять лет назад его нашли во время шторма у дверей книжного, тогда ещё принадлежавшего Абернети: крошечный котёнок дрожал от холода. Купив магазин «с котом в придачу», Элеанор ни разу об этом не пожалела. Практически ни разу: когда Барнаби съел закладку из настоящего коллекционного первого издания, предназначенного для витрины, она жалела примерно час, а потом простила.

В свои пятьдесят восемь Элеанор знала: читает каждый. За тридцать лет библиотечной работы она научилась по штампу возврата понимать, что человеку нравится: какие книги он приносит назад снова и снова.

Выбор миссис Пайк был неизменным: романы, где героини старше пятидесяти «и не дуры». Старый Харди трижды перечитывал справочник по узлам. Джош Барретт в четырнадцать лет брал книги про моторы и возвращал их с масляными пятнами. А Дайана Флетчер, тихая партнёрша Виктории Эшфорд по поместью, читала о виноделии и всегда сдавала книги в срок, оставляя между страниц закладку-лепесток.

Утренние дела шли своим чередом. Она стёрла пыль с полок, разобрала часть почты: счета, издательский каталог, открытку от сына Питера из Веллингтона. «Мам, у нас дождь, скучаю, звони», — писал он. На фотографии внук стоял в луже, которая была больше него самого, и выглядел в ней очень довольным.

Затем пришла очередь герани на окне. Герань звали Гертрудой; она была старше Барнаби и обладала ещё более скверным характером.

Телефон зазвонил, когда Элеанор закончила полив. Маргот никогда не предупреждала заранее: лучшим подругам, по её теории, предупреждать друг друга вовсе не обязательно.

— Эл! Ну что, ты видела программу? Фестиваль уже завтра, а я не готова: вино готово, со мной сложнее. Приезжай после обеда пробовать... то есть дегустировать, работать, в общем! И только без Барнаби — после того, что он устроил в прошлый раз, даже не думай его брать. Поняла?

— После обеда, без кота и с блокнотом, — ответила она, улыбаясь. — Всё поняла, включая то, чего ты не сказала. Особенно это.

— Вот и хорошо, тогда отбой: всем работать. Народ пусть ждёт праздника, вино — выдерживается, а мы займёмся подготовкой. У нас тоже есть порядок и протокол, хоть и винодельческий.

— Протокол у тебя, а не порядок, — ответила Элеанор. — Ты просто любишь командовать.

Трубку Элеанор положила, всё ещё улыбаясь: в шестьдесят три Маргот оставалась ураганом — с вином, секатором и твёрдым убеждением, что всему на свете найдётся применение.

С ней можно было спорить и на неё можно было сердиться, но без неё жизнь уже не получалась.

Голос миссис Пайк по традиции опередил дверной колокольчик.

— Элеанор, дорогуша! — Она вплыла в магазин с авоськой и списком. — Мне срочно нужен новый детектив. Чтобы героиня была за пятьдесят и не дура. А убийцу чтобы можно было угадать, не как в прошлый раз: им оказался садовник, которого вообще в книге не было!

— Садовник был на сорок второй странице, с лейкой, — мягко возразила Элеанор, доставая новинку. — Вы просто его не заметили: на то и расчёт, иначе было бы неинтересно. А если хочется проверенного, возьмите мисс Марпл — старую, в исполнении Джоан Хиксон: тихая дама за пятьдесят, сплетничает с соседками, вяжет и попутно переворачивает целую деревню. Умная и отнюдь не дура.

— Лейка — не улика!

Тем не менее миссис Пайк взяла книгу и ещё две «за компанию». Ушла она довольная, пообещав к выходным «разобрать садовника».

Второй чай, рабочий, с молоком и ложечкой мёда с рынка, Элеанор налила себе к полудню. Мёд пах разнотравьем Бухты, а вчерашний коржик на блюдце она макнула в чашку, чтобы стал мягче. Всё твёрдое лучше размачивать, как говаривала одна читательница старшего возраста.

В тетради заказов появилась запись: «Пайк — новый детектив, убийца должен быть честным». Привычка осталась библиотечная: три десятилетия Бухта умещалась для Элеанор в читательских формулярах, и она по сей день невольно заводила их на каждого.

За окнами вовсю готовились к фестивалю. Джесс О’Коннор пронеслась мимо с подносом пирогов — первой, пробной партией для дегустационной комиссии. Запах яблок и корицы добрался даже до книжного.

Мальчишки Уилсон репетировали парад с новенькими яркими вымпелами и, размахивая от души, чуть не снесли вывеску булочной. Булочница их простила: перед праздником детям полагалась особая скидка на разрушения.

У гавани на скамейке устроился с гитарой Шеймус О’Коннор и настраивал её, стараясь играть едва слышно, чтобы никто не подслушивал репетицию. Подслушивали все и дружно делали вид, что не замечают: Шеймус стеснялся выступать уже сорок лет.

Колокольчик над дверью ещё раз подал голос, но сдался на полутоне: дверь снаружи удерживали локтем, коленом и стопкой глянцевых программок.

— Дайана! Давайте сюда, ради всего святого, — отозвалась Элеанор, поспешив на помощь.

Запах утреннего холода и типографской краски Дайана Флетчер внесла вместе с программками; ей было пятьдесят девять, и сегодня, как часто бывало перед праздниками, усталость делала её чуть старше.

Программы с золотой гроздью на обложке перекочевали на прилавок, и Элеанор раскрыла одну: речи, хор, тост — всё ожидаемо, а в разделе «Церемония первого пресса» значилось «Кубок подаёт Дайана Флетчер». Из года в год эта строчка оставалась прежней.

— Мы с Викторией всё проверили, — сказала Дайана, слегка повысив голос на слове «мы»; Элеанор машинально отметила ударение — библиотечная привычка замечать, как люди расставляют акценты. — Порядок церемонии, речи, сам отжим... Завтра открытие, вы ведь придёте?

— Куда я денусь? Кто-то должен записать, как мэр произносит слово «дегустационная».

Засмеялась Дайана устало, но искренне: у неё всегда был вид человека, который спит на час меньше необходимого, а работает на два часа больше. Элеанор без спроса налила ей чаю — в Золотой Бухте это был местный язык заботы — и достала вчерашние пышки собственного изготовления, твёрдостью напоминавшие булыжники с набережной. Дайана взяла одну и даже не поморщилась.

— Это пышка, — призналась Элеанор. — Просто очень тяжёлая.

— Я заметила, зато с чаем пойдёт.

— И как вообще идёт подготовка? — спросила библиотекарь.

— Виктория хочет, чтобы всё было... — Дайана на миг помедлила, подбирая слово. — Безупречно: первый пресс, речь, тост. У нас лучший регион, и завтра все должны это запомнить. Вчера репетировали, так она меня трижды поправила: где стоять, когда подавать кубок, как улыбаться.

— А вы что на это говорите?

Пауза затянулась еле заметно, но Элеанор успела её почувствовать.

— А я подаю кубки, — ответила Дайана; улыбка вышла сразу тёплой и усталой. — Занимаюсь этим тридцать лет, так что получается у меня отлично.

— У вас много чего отлично получается. Ваши вина, между прочим, лучшие в регионе. Это все знают, даже Виктория. Она-то особенно: иначе не держалась бы за вас столько лет.

Помолчав, Дайана разглядывала Элеанор долго и внимательно; в её глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, как фонарик с садящейся батарейкой.

— Спасибо, что заметили, — тихо сказала она. — Меня ведь обычно не замечают. Я ведь тень поместья, как шутит Виктория. Это она в шутку, конечно.

В глубине магазина чихнул Барнаби — то ли от типографской краски, то ли от пафоса, то ли от слова «тень».

Проводив Дайану, Элеанор осталась у прилавка. «Тень поместья» — хороша шутка для женщины, чьи вина все пьют и хвалят. Долгие годы стоять рядом и подавать кубки, пока замечают другого человека... Элеанор налила вторую кружку чая — задумчивую. Неужели никто до неё не сказал Дайане вслух того, что она сейчас произнесла так легко?

В обычном рабочем блокноте появилась запись: «Д. Ф.: “тень поместья” — шутка В. Вина её. Не замечают». Блокнота для расследования у Элеанор ещё не было, как не было и самого расследования. Зато привычка собирать наблюдения давно существовала.

Дальше пошли незавершённые дела: почта, земля у Гертруды — та недовольно шевельнула листьями — и ответ Питеру: «У нас солнце, скучаю, сама позвоню. Целуй лужу».

Потом Элеанор перетянула бечёвкой коробку для школьной библиотеки из Данидина: школа заказала словари, атласы и «что-нибудь детективное для старших классов», и книги Элеанор уложила корешками в одну сторону, переложив картоном, по-библиотечному аккуратно. Оставалось записать трёхминутный тизер подкаста.

«Одно маленькое убийство за раз» — название придумала Маргот, и Элеанор порой не решалась понять, гордиться им или краснеть. Подкаст слушали двести человек, считай всех.

В прошлом выпуске она двадцать минут рассуждала о том, почему убийца в «Убийстве в Восточном экспрессе» нечестно обошёлся с читателем, вспомнила Тома, и голос её дрогнул. Никто потом не сказал ни слова, а Джесс просто прислала пирог.

Слушатели требовали выпуск с Барнаби, сам Барнаби требовал тунца. Тунец ему доставался по пятницам: Билл приносил из гавани. Бухта кормила кота, и кот это великодушно терпел.

— Сегодня мы говорим о фестивалях, — начала Элеанор, поглядывая на Барнаби. — Почему в детективах всё важное случается на праздниках?

— Потому что каждый собирается в одном месте. Все надевают маски, и у всех эти маски чуть-чуть сползают.

— Завтра открывается фестиваль урожая Золотой Бухты, приходите слушать и наблюдать. И помните: в хорошем детективе убийцей часто оказывается тот, кому вы успели посочувствовать. Это не цинизм, друзья мои, а предупреждение: сочувствуйте, но наблюдайте; любите, но замечайте — как библиотекари, как мы с вами.

В глубине магазина Барнаби открыл оба глаза и коротко прошипел прямо в микрофон.

— Это была общая мысль, не про кого-то конкретно, — строго сказала Элеанор, останавливая запись. — Шипение я вырежу, хотя поклонники и просят его оставить; ладно, уговорили, оставлю. Но тунец всё равно только по пятницам — шантаж не пройдёт.

В ответ Барнаби медленно моргнул.

За окном Билл Маккензи проверял канаты у поднятого флага. Чайки кричали о своём, а над виноградниками висел особенный свет южной осени — низкий, медовый, прощальный. Шёл март, шёл сбор винограда.

Остывший к тому часу чай — теперь уже совершенно идеальный — Элеанор допила, закрыла тетрадь заказов и погладила Гертруду, которая сделала вид, что терпит эту вольность. Пора было переходить к торговле, и первые посетительницы, никогда не дожидавшиеся формального открытия, уже толпились у дверей.

Элеанор радовалась свету, чаю и бухте, вспоминала, как Дайана съела гранитный кекс, не поморщившись, и думала, что Дайане сегодня стоило бы выспаться.

Завтра начинался фестиваль, а сегодня было обыкновенное тёплое утро — из тех, что в детективах задним числом оказываются последними спокойными. Элеанор, правда, этого не знала.

* * *

Глава 2. Дегустационная

В три вещи Маргот Эллингтон верила свято: в хорошую бочку, в дурную погоду как лучшее оправдание доброго вина и в то, что люди говорят правду лишь тогда, когда думают, будто их никто не слушает.

Поэтому дегустационная «Погреба Эллингтон» была лучшим местом для подслушивания во всей Золотой Бухте. Посетители пили вино, расслаблялись и выбалтывали такое, о чём потом жалели до следующего урожая. Маргот стояла за стойкой, поддакивала, подливала и всё запоминала.

В шестьдесят три её принимали за милую старушку с вином, а лучшего прикрытия нельзя было и желать. Элеанор называла это её невидимостью. Маргот фыркала, хотя в глубине души соглашалась — как и со многим другим из того, что говорила подруга. Признаваться вслух она не собиралась: должны же у человека оставаться принципы.

Погреб просыпался раньше бухты: в семь Маргот уже спускалась к бочкам с фонариком, блокнотом и ноющим коленом, которое к фестивалю непременно начинало капризничать, будто тоже готовилось к празднику.

История у колена была давняя — с того сбора, когда хозяйка слетела с лестницы; три года минуло, а колено предсказывало погоду лучше метеослужбы. Сегодня оно обещало перемену погоды.

— Поняла тебя, — сказала она, постучав по нему пальцем. — Посмотрим, что ты угадало нынче.

Седьмая бочка, та самая, нервная, дышала ровно. Маргот приложила ухо к клёпке и послушала. Привычка сохранилась с молодости: смеяться над ней разрешалось, но способ работал.

Она кивнула, сняла пробу фестивального вина, которое завтра должно было пойти на столы, покрутила бокал, понюхала и пригубила. Подержав вино во рту, профессионально и без сожаления выплюнула его в плевательницу. Оно было хорошим и вполне готовым. В журнале появилась дважды подчёркнутая запись: «№ 7 — готова, не трогать, нервная».

Вино пахло поздним летом: спелым абрикосом и липовым мёдом. Первый глоток ложился на язык мягко, с сладостью и долгой сухой ноткой. Маргот подержала его подольше и довольно хмыкнула. К такому вину хорошо бы сыра.

С возрастом резкие углы уходят, а характер остаётся — это Маргот знала по вину. Элеанор понимала её именно так, и за это Маргот прощала подруге даже цементные плюшки.

— Тётя Маргот, улыбнитесь для заставки! — Хлоя уже целилась камерой, а туристы из Окленда поблизости целились смартфонами во всё подряд. — Скажите «сыр»!

— Скажу «не трогай седьмую», — проворчала Маргот, но послушно повернулась правильной стороной.

Туристы снимали даже кран бочки, точно он мог станцевать, а один попросил сфотографироваться «с настоящей винодельней». Маргот подумала, что в две тысячи двадцать шестом году люди сначала снимают вино, потом пьют, а потом спрашивают в комментариях, какое оно было на вкус.

Под дегустационными журналами в ящике стола лежали счета от врача. Маргот достала их, посмотрела и убрала обратно, а затем передумала и засунула глубже, под журнал за 2019 год. Там их никто не найдёт — включая её саму.

Колено и счета не подлежали обсуждению, особенно с Элеанор: та немедленно организовала бы врачей, обследования и режим. Маргот же хотела не режима, а фестиваля. И ещё ей нужно было обрезать розы, которые ждать не собирались.

— Тётя Маргот! Свет у вас — отвал башки! — Хлоя Пак ввалилась в погреб с камерой, штативом и рюкзаком, в котором, судя по грохоту, перевозила остальное имущество. — Можно поснимать бочки для заставки? Мне всего тридцать секунд нужно!

— Снимай, только седьмую не трогай: она нервная.

Рассмеявшись, Хлоя полезла со штативом между рядами. Ей было двадцать девять; у её блога «Вкус Золотой Бухты» насчитывалось десять тысяч подписчиков, а страха перед техникой, людьми и сроками не имелось вовсе.

Маргот примерно поровну завидовала ей и гордилась ею: завидовала молодости, лёгкости, тому, как камера становилась продолжением руки. Гордилась тем, что девочка, три года как приехавшая в Золотую Бухту с одним рюкзаком и идеей, теперь имела собственный блог, имя и характер.

— А правда, что Виктория Эшфорд грозилась подать на вас в суд? — спросила Хлоя, выставляя новый кадр.

— На меня нет, а на тебя да, — ответила подруга, протирая бокал. Это занятие успокаивало и помогало думать, а заодно говорить. — Я слышала, как и каждый. Виктория не умеет угрожать едва слышно: ей нужно, чтобы боялись сразу все.

— Она ещё не отозвала угрозу? Жаль, хотя обзор всё равно выйдет. Вино у неё хорошее, а обращение с людьми дрянь. Я ведь могу так сказать? Это моё мнение как блогера.

— Говори, но уже после фестиваля. Не порти людям праздник. Ему, как вину, надо выстояться, а праздник уже завтра. А пока наблюдай в удовольствие: Пуаро в исполнении Дэвида Сучета тоже начинал с того, что смотрел и слушал. Терпение, девочка, полезно и в виноделии, и в обзорах.

К дегустации Маргот достала из-под стойки тарелку с козьим сыром и виноградом позднего сбора: ягоды лопались во рту сладким соком, а козий сыр был нежным и чуть кисловатым. Хлоя схватила виноградину и зажмурилась от удовольствия, а Маргот налила себе глоток воды, чтобы очистить нёбо, как учила молодых виноделов.

Соседство в Золотой Бухте, думала Маргот, похоже на дегустацию: каждый приносит свой вкус.

— Я терплю, — заверила Хлоя, наводя камеру на кран бочки. — Тётя Маргот, а вы её боитесь? Викторию?

Ответ Маргот дала не сразу: помолчала, взялась за следующий бокал и только потом заговорила с обычной своей прямотой:

— Нет, иногда мне её жалко. Построила империю, а живёт в ней одна. Муж умер, вместо подруг остались подчинённые. Вина отличные, только пить их не с кем. Власть как пробка: снаружи всё цело, зато внутри ничто не дышит. Но жалеть её не значит позволять ей давить всех. Можно человеку сочувствовать и всё равно не отступать. Учись всё это совмещать, пригодится.

Посмотрев на неё внимательно и серьёзно, Хлоя кивнула, забыв о камере. Такие минуты Маргот ценила выше дегустационных медалей: молодые слушали её, а не снимали.

В дверях появился Дэниел Рейес с охапкой поздних роз и хризантем для праздничного украшения дегустационной. Тихий и неизменно вежливый, он держал цветы бережно, как держат что-то хрупкое.

— Поставьте у входа, в высокие вазы, — распорядилась Маргот. — И вот что, Дэниел: ваши туту ещё на месте?

— Вчера пересчитал, все на месте. После той кражи каждый вечер считаю, совет требует отчёт.

Расставляя цветы, Дэниел преображался: движения делались уверенными, а руки двигались точно и бережно. Робкий с людьми, с растениями он был настоящим мастером.

— Отчитываюсь каждый вечер, — добавил он. — Теперь пересчитываю, как молитву читаю.

— И правильно делают, что требуют. Яд и в питомнике остаётся ядом, а молитва в теплице ничуть не хуже любой другой. Считайте дальше: бумага помнит, что люди забывают. Заявление подано, пересчёты ведутся, с вашей стороны всё чисто. Пусть об этом все знают.

Улыбнулся Дэниел — редкой, сдержанной улыбкой.

— Спасибо вам большое, миссис Эллингтон. Мне сейчас важно, что вы верите. Все шепчутся про отраву, про меня, а я ведь выращиваю для совета, для восстановления зарослей. Документы есть, всё есть, но всё равно шепчутся.

— Пусть, значит, пока дышат: ваши документы громче любого шёпота. Держитесь, Дэниел, а цветы по-прежнему прекрасные.

Неделю назад кто-то ночью срезал черенки туту в его питомнике «Папоротник и лепесток». Ядовитое растение Дэниел выращивал по договору с советом для восстановления местных природных зарослей, а срезы были аккуратными, профессиональными — это потом отметил Хеми. Заявление о краже лежало в полиции: дата, номер, входящий штамп. Бухта успела пошептаться и почти позабыть, но Маргот помнила.

Забывала Маргот мало и неохотно: это было и благословением, и проклятием, и причиной, по которой её по сей день приглашали во все дегустационные комиссии региона. В памяти хранились урожаи, дожди, вкусы и лица.

Туту — Coriaria — Маргот знала с девяти лет: отец показал ей на ферме в Отаго красивый куст с тёмными ягодами и предупредил — «Красивый, а убьёт. Не трогай». С той поры прошло больше полувека, но детское знание вдруг стало тревожно важным. Мысль — пока ничего не случилось! — Маргот отогнала: знание могло полежать в памяти, как секатор в ящике, до той поры, когда понадобится.

За дальним столиком туристы из Окленда обсуждали, «какая милая старушка держит этот погребок». Говорили громко, без смущения, словно о предмете мебели.

Маргот с радушной улыбкой подлила им ещё по полбокала, изображая полную глухоту, и услышала продолжение: они подумывали купить землю у гавани под некий «проект». Какой именно, не выяснилось — на подробностях пара перешла на шёпот. Однако землю у гавани успели упомянуть достаточно отчётливо.

Об этом следовало рассказать Линде: мэр должна знать, кто собирается скупать берег, с какой целью и за какую цену. Между дегустационными заметками Маргот мелко записала: «Окленд, пара, земля у гавани, “проект” — Линде». Блокнот завёлся у неё недавно, под влиянием Элеанор. Раньше она всё держала в голове, но с возрастом память стала подводить.