
Полная версия:
Левитация
— И ни единого объяснения в семь абзацев, — подхватила она мягко, потому что в этом деле лучше всего работала сухость, та самая, с которой зачитывают вслух утренние расписания.
— Расписание хотя бы честное, — сказала артистка, и в её голосе встал зал, который она держала сорок лет. — Я не боюсь признания, я боюсь жалобы. Люди не должны чувствовать себя дураками из-за чужой коммерции, я их за сорок лет ни разу в этом не убеждала.
— Кто подпишет это письмо, тот всё и придумал, — сказала Вивьен без улыбки. — Продажи ведёт турне, а турне в цифре — это Нина: она держит и сервис, и отчётность, и расписание моих таблеток тоже.
— Тогда и разговор у вас с Ниной, а не с сервисом, — мягко подхватила Кэсс, а дверь ответила за неё, потому что вошла без стука, экономя чужие секунды, и Кэсс успела подумать, что так на сцену не входят.
— Извините, я на минуту, — сказала Нина, стряхивая воду с тонкого плаща; папка под мышкой оставила на рукаве тёмную полосу, капли блестели на воротнике. — Мне сказали, вы у миссис Найт и говорите о поздравлениях, значит, я вовремя, и ни минутой позже.
— Проходите, — пригласила Кэсс и освободила для папки угол стола, сдвинув вазочку на скатерть.
Нина не стала спрашивать про телефон, спрятанный в сумку: поставила папку, достала прозрачный пакет с блистерами и разложила на столе две ровные колонки, как раскладывают карты перед партией.
— Утренняя, вечерняя, — проговорила она, передвигая таблетки по своему невидимому расписанию. — Вечернюю запивайте горячим, не из автомата, а горячим, я вас обеих знаю наизусть лучше, чем вы сами.
— Ты помнишь больше меня, — сказала Вивьен уже тише и пододвинула к себе колонку с вечерними.
— Затем и существую, чтобы артистка не помнила мелкое, — сказала Нина и перешла к папке. — Послезавтра поезд в семь пятнадцать, купе у окна, вы просили верхнее; водитель в шесть сорок пять, подтвердила дважды через две диспетчерские, билет выдадут в кассе. Гримёрную перенесли в левое крыло, список переносов миссис Хобб продублирует вам в гримёрку.
— Спасибо, — Вивьен тронула пакет пальцем и отдёрнула руку. — Ты безошибочна, и это самое дорогое, что у нас есть во всём турне.
— Безошибочность — тоже репетиция. — Нина наконец перевела взгляд на сумку с телефоном и задала первый и последний вопрос за весь вечер: — Это про ролики?
— Потом, — сказала Вивьен ровно и коротко, как отрезают в спектакле, где каждый лишний слог слышен в последнем ряду. — Обсудим потом, когда зал будет знать своё дело наизусть.
— Хорошо, к шести зайду за списком чая для гримёрной, — согласилась Нина, взглянула сначала на собственные часы, а не на Вивьен, и забрала папку с мокрого стула, чтобы не намочить никому репутацию.
Дверь закрылась удивительно тихо для человека, вошедшего без стука, и в комнате остались только дождь, тиканье настенных часов и две женщины, между которыми повис вопрос, кто кому скажет первым.
— Вот она и заботится: безошибочно, — проговорила Вивьен, поворачивая в ладонях холодный стаканчик. — От этой безошибочности тянет перепроверить, не забыла ли она чего-нибудь крупного, вроде права на мой голос.
— Например, чей именно голос продаётся, — Кэсс второй раз за вечер повторила одно и то же имя и пожалела: ответа не вышло, вышла только усталость, та самая, что остаётся за кулисами.
— Если решите говорить, — посоветовала она мягко, убирая с стола пустую вазочку, — начинайте не с сервиса, а с лиц: сначала деньги людям, потом разборки с подрядчиками. Я видела этот порядок в больничных коридорах тысячу раз, и он никогда не стыдил тех, кто платил.
— В больничных коридорах договариваются быстрее, чем в театральных, — согласилась Вивьен твёрже и спрятала в сумку бланк заказа, который достала, пока Нина говорила о поезде, и остывшее недоверие к чужой безошибочности.
— Пойдёмте на репетицию, — Вивьен поднялась и поправила шарф движением человека, надевающего костюм перед первым выходом. — Я хочу посмотреть переход вашими глазами, а не своими: зритель видит то, чего не видит артистка.
В павильоне было тепло и пахло свежей краской, нагретым железом обогревателя и морем: за высокими окнами волны методично били в сваи пирса, и от этого запах соли пробивался даже сквозь краску. Открытая репетиция набирала приглашённых понемногу, и Кэсс, по своей части договора, расставляла пожилым гостям кресла у проходов, откуда удобно вставать без чужой помощи.
Джентльмен в дождевике, которому выпал третий ряд, спросил громко и с надеждой, полагаясь на возраст:
— А левитировать сегодня будут?
— Будут, — ответила проходившая мимо Мэй Льюис, не сбив шага и не обернувшись, и джентльмен просиял так, словно ему вернули утраченный билет.
— А это безопасно? — спросила его соседка, и Кэсс, отвечая за павильон, не позволила себе соврать:
— Безопасно ровно настолько, насколько безопасен весь этот зал, от подвески люстры до последнего шурупа в настиле, — сказала она, и соседка успокоилась не меньше джентльмена: в их возрасте точность убеждает быстрее ласки.
Орфео побывал здесь ещё засветло, в чине приглашённого консультанта, и ушёл домой молча, что по всем правилам их сорокалетней дружбы значило: машину он одобрил, а все свои сомнения завернёт в бумагу и распишет не раньше утра.
У пульта, сложенное вчетверо, лежало плотное покрывало; ткань была тяжёлая, шершавая на пальцах и пахла складом так, что никакая свежая краска её не перебивала. Сама Мэй разматывала позади подъёмника катушку со страховочной линией и пощёлкивала карабинами, шевеля губами: считала их, кажется, вслух, чтобы ни один не затерялся к премьере.
— Покрывало падает на кресло, когда платформа зафиксирована, ни ударом раньше, — доложила она всем, кто подошёл поближе, не дожидаясь вопросов, как докладывают о погоде в порту. — Для зала оно опускается до того, как откроют переход. Зал видит певицу, потом покрывало, а пустоту не видит никогда, и в этом весь номер, господа приглашённые.
— Зал досочиняет сам. — Вивьен обвела ладонью пустое кресло: поэтому ему пустоту и не показывают, досочинённое залом всегда страшнее написанного.
— А зачем тогда покрывало, если артистка уже уходит? — поинтересовалась леди из первого ряда, и Кэсс про себя отметила, что переспрашивают всегда те, кому собираются объяснить дважды.
— Затем, сударыня, — Мэй терпеливо повернула к ней карабин, будто показывала план выхода из каюты на круизном лайнере, — что номер держится не на полёте, а на доверии: зритель обязан верить в занятое кресло до последней секунды, а инженер — в фиксатор до последней гайки.
— Покажите переход, — попросила Кэсс, и ей никто не ответил словами: вместо ответа Джо тронул пульт, подъёмник послушно повёз пустое кресло вверх, щёлкнул фиксатор, и за плотным боковым задником откинулся мостик с перилами, короткий и деловой, как трап в хорошем отеле.
— Короткий, откидной, перила с обоих бортов, — говорила страховочная наблюдательница, пристёгивая к Вивьен мягкий пояс с отдельным карабином, и руки у неё работали быстрее, чем слова. — Платформа встаёт, я цепляю вашу линию, и вы идёте по переходу, нога за ногой, как по трапу, только без чемодана.
— Линия отдельная, не та, что держит кресло? — уточнила Вивьен, позволяя пристегнуть себя, и Кэсс заметила, как ловко артистка приняла эту сбрую: без героизма, по домашним правилам, как принимают подачу мяча на разминке.
— Разные, — ответила Мэй, проверяя застёжку второй раз и третий, и четвёртый тоже, потому что привычка страховочного наблюдателя дороже инструкции. — Перепутать их можно только в дурном сне, а в дурных снах у нас служат люди с моим дипломом.
Пробный переход занял ровно минуту: Вивьен дошла до мостика, коротко подняла оттуда руку сразу всем, вышла на лестницу и пропала за коридорной дверью, а вернулась в зал уже боковой, той, что вела от реквизитной, и ни разу не посмотрела вниз.
— Пять шагов до зала, — заметил Джо, появившийся из служебного коридора, и придержал перед ней дверь, как придерживают перед дамой, только без галантности, по-деловому.
— Не споткнётся даже пианист, — вздохнул кто-то из третьего ряда, и ряд зашушукался, не понимая, смеяться или аплодировать.
Где-то во втором ряду подняли телефон, но никто не успел ничего снять: Мэй не обернулась, а только бросила в воздух, продолжая считать карабины, что телефоны едут в карман, потому что вспышки сбивают счёт. В фойе висело объявление «Съёмка во время проверки запрещена», отпечатанное и заламинированное, и приглашённые его соблюдали: в этом городе людей сильнее правил действует только заламинированная бумага.
Сам план Кэсс уже видела в Комнате тишины, приколотый к листку с рассадкой, и обрадовалась, что на месте он выглядит не схемами, а настоящими перилами, по которым сейчас ходили живые ноги.
Защёлку обсуждали без таинственности, как обсуждают прогноз ветра перед парусной регатой: днём, ещё до прихода Кэсс в павильон, её нашли туговатой и записали.
— Узел придёт с утра, из нашего же комплекта, до премьеры сменим, — говорил Джо на весь зал, будто вывешивал дневное расписание отправления поездов. — Подмену никто не заметит, а заметит — значит, я плохо поработал, и тогда мне стыдно перед публикой дважды.
— Запись в журнал внесена, уйдёт в дирекцию павильона завтра утром, — добавил Леон, не поднимая глаз от пульта, куда он смотрел дольше, чем на собственных коллег. — Крупным почерком, как я и говорил, чтобы читалось с галёрки.
Кому именно он это обещал, Кэсс выяснять не стала: она стояла между вторым и третьим рядом, сверяя приглашённых по Нининому списку, и своей работы на вечер хватало с горлышком, как говорила хозяйка зала, у которой всё под контролем или она делает вид.
— Опустите кресло, — попросила Вивьен с мостика голосом, каким подают выход, и Кэсс увидела, как Мэй развернула покрывало поверх пустого сиденья: аккуратно, как укладывают праздничную скатерть на невидимом столе, после чего кресло выглядело занятым, даже неприлично занятым.
— Хорошее покрывало, — сказала Вивьен, водя ладонью по шерсти и не чувствуя сквозь неё холода. — Прячет кресло, не человека, и за это я готова простить ему даже запах склада.
Так и должно было быть: Кэсс запомнила эти слова, хотя день за сегодня уже накопил запоминаемого больше, чем позволяла приличная память, — помешали, наверное, часы, которые в Комнате тишины считали последние спокойные минуты её вечера, а теперь оказались и здесь, и считали отчего-то подозрительно бодро.
— О деньгах поговорю утром, — сказала Вивьен уже другим тоном, рабочим, каким в её возрасте объявляют сбор труппы перед премьерой, не повышая голоса и не допуская возражений. — Сначала деньги, потом репетиции, потом всё остальное, и Нина услышит слово «вернуть» первой из моих уст.
— Утром так утром, — согласилась Кэсс и только проводила её до служебной двери, где Нина поджидала с термосом и папкой наготове: не за кулисами, а на виду у всего зала, как и подобает человеку, у которого всё сходится.
Потом Кэсс ещё смотрела на план, приколотый у пульта кнопкой так, чтобы его видел входящий: остановка, переход, перила, лестница, коридор, боковая дверь реквизитной — всё до последнего дюйма, карандашом и линейкой, ни одной догадки на волю случая.
— В плане чего-то не хватает, — сказала она негромко, и Леон поднял глаза, без любопытства, из простой вежливости к старшей артистке, стоявшей рядом.
— Чего именно? — спросил он и тут же пожалел, что приучил себя к вопросам, не внесённым в расписание.
— Разговора про деньги, — ответила Кэсс и сама услышала, как тревожно это прозвучало под куполом павильона, где сегодня всё умело прятать пустоту.
Глава 5. Неудобная память
Правая берёт монету, левая отпускает: если цепочка держится, день можно начинать. Орфео проверял руки каждое утро прежде, чем чайник, кролик и ставни, и в это утро цепочка выдержала, только левая разжала пальцы на полтакта позже обычного. Он записал это на счёт холода в лавке и всё равно пошёл открывать ставни.
В пятницу ветер всю ночь мёл набережную, и афиша турне в витрине обвисла ещё ниже: задуваемый край бился о стекло. Дата «тринадцатое февраля» стояла под крупным словом «Левитация», и эта дата в лавке доверия не вызывала. Орфео мог бы повесить афишу ровнее, но повесить ровнее означало признать, что она висит, а с этим он спорил всю неделю, по-стариковски, молча и с гвоздём.
Гудини вышел к витрине по своим кроличьим делам, обнюхал стекло и признал погоду враждебной; к перчаткам на второй ярус он вернулся с достоинством.
Колокольчик звякнул в десять пятнадцать, и в лавку вошла Вивьен Кросс. Она сама сняла пальто, повесила его на крючок у стены и поставила сумку на стул, будто всю жизнь сюда и ходила, а не тридцать лет здесь не была. У витрины она задержалась, прочла афишу сверху донизу, вместе с провисшим краем, и проговорила, не оборачиваясь:
— Красивое слово. Жалко, что подпись под ним глупее.
— Слово на афише и строчка под снимком служат в разных ведомствах, — отозвался Орфео. — Отвечать я согласен только за своё.
— Ты помнишь, сколько лет, — спросила она, разминая замерзшие пальцы над остывшим чайником. — Я помню. В музее под фотографией стоит дата, а музейные даты не спорят и не путаются, в отличие от людей.
— Я помню вечер, — ответил Орфео, не вставая из-за стола, заваленного каталогами к воскресному уроку. — Я помню запах клея, которым клеили декорации, и вопросы репортёров после. Запахи, между прочим, память держит крепче, чем имена и лица.
— Значит, держит выборочно, — Вивьен достала из сумки пожелтевший прямоугольник, завёрнутый в кальку, как бутерброд, который экономят на завтра. — Держи за край, пожалуйста. «Маркхэм геральд», декабрь восемьдесят седьмого. Бумага крошится от любого лишнего пальца, особенно от твоего.
Он взял вырезку двумя пальцами, как берут чужие письма, и прочёл заголовок вслух не потому, что буквы поплыли, а потому, что вслух они звучали ответственнее: «Левитация собора сорвана по вине костюма ассистентки».
— Ты так и сказал, — проговорила Вивьен, глядя не на него, а на его руки. — На пресс-вопросе, слово в слово, и редактор записал это за тобой, а не за мной.
— Я сказал то, что влезало в заголовок, — ответил Орфео и тут же поймал себя на том, что оправдание прозвучало как реклама оправдания. — Заголовки длинных объяснений не любят, ты должна знать это лучше меня.
— А правда в том, что плащ цеплялся за ремень, — произнесла она ровно, тем учебным тоном, каким разбирают с учениками сорванный номер. — Крепление тянуло страховочный ремень на себя, я предупреждала дважды, до репетиции, нормальным голосом, не шёпотом в коридоре. Никто не упал, никто не погиб, подъём ты остановил сам, руками, о пульт. А утром вышел к газетчикам и виноватым назначил мой костюм.
— Костюм я не шил, — Орфео так и держал вырезку на весу, а добавил уже тише, почти себе: — Но вину раскроил я, это верно.
— Вот это и есть извинение, — заметила Вивьен, — только опоздало на сорок лет, как товар с устаревшим ценником.
— Цену я знаю, — Орфео наконец опустил вырезку на стол, краем к себе. — Плащ весил пуд с лишним, и после остановки я снимал его с ремня сам. Просто чужую вину всё это время нёс не тот, кому она по счёту полагалась.
— И самого главного ты тогда не сказал, — продолжала Вивьен тем же учебным тоном, только тише. — Сорванный номер я пережила бы спокойно, номера шьются заново. А чужую вину в собственном свёртке носят долго. Молчать за двоих пришлось мне, с вежливой улыбкой перед теми же газетчиками: у ассистентки контракт кончался через неделю, и перечить заказчику ей было себе дороже.
— За чем ты пришла, — спросил он прямо, потому что ходить вокруг в их общем ремесле значило только топтать ковёр.
— За подписью, — сказала она. — Под снимком в зале висит тот же упрёк, что в газетной строке: «инцидент объяснили одеждой помощницы». Я хочу, чтобы до премьеры её поправили. Не стёрли, а поправили: крепление, ремень, предупреждение, никто не пострадал. Четыре коротких факта, между которыми встанет запятая, а не мой позор.
— Сам снимок, для справки, стоит в музейной витрине, — она не давала разговору остыть. — На нём ты сам подгоняешь мне ремень и видишь крепление крупно. То есть видел ты всё, а рассказал утром другое.
— Фотографы видят больше, чем репортёры, — сухо бросил Орфео, — потому их и просят меньше.
— Потому и не спросил никто, — поправила она. — Вот вся история в двух строках, без всякого ярлыка. Я не требую слёз, ни публичных покаяний, ни речей. Одной строки правильными словами. Ты за жизнь написал красивее, и не своими.
— Красивое писать легче, — прибавил Орфео. — Правда без декора, а у меня к тому же почерк плохой и рука иногда спорит с головой.
— Поэтому и нужна подпись твоя, а не подставная рука.
— Музейные ярлыки пишут для посетителей, — продолжал он в том же духе, разглядывая кривые буквы вырезки. — Посетителю хватает трёх слов. Целая правда в такую карточку физически не войдёт, туда и половина правды не влезет, если её не портить.
— А мне нужно ровно то, что влезает, — Вивьен подняла бровь, не отводя от него глаз. — Место найдётся, было бы желание.
— Желание у музея найдётся, — возразил он, — когда найдётся формулировка, не похожая на приговор.
— Ты всю жизнь умел формулировать, — ответила она, — кроме тех случаев, когда требовалось не для афиши.
Он посмотрел на календарь над печкой, где Анина рука без спроса расписывала неделю, включая сегодняшний вечер, и предложил самое безопасное, что умел:
— Я напишу Артуру письмо. Аккуратное, с обеих сторон вопроса, с датами и без эмоций, как подобает архиву.
— Мне не нужно письмо, — настаивала она. — Мне нужны твои слова, твоим пером, чтобы любой, кто остановился у витрины, прочитал: исполнительница предупреждала, её не послушали. Ты был там, ты и напишешь, а не безымянный архив с датами.
— Правда не всегда помещается в ярлык. — Он не поднял глаз от каталогов и, прежде чем успел заткнуть себе рот, добавил: — Зато колкость помещается всегда, проверено практикой.
Плечи у неё поднялись на вершок и вернулись обратно, как у того, кто держит в руках сразу хрупкое и тяжёлое и боится уронить второе.
— Я пришла просить, а не просить разрешения. — Вивьен подбирала слова медленнее, чем в начале разговора. — Мне казалось, ты за это время научился говорить просто «да», когда да. Оказывается, учатся везде, кроме тебя.
— Я говорил «да», — возразил он, — со всеми уточнениями.
— С уточнениями говорят договоры, — ответила она, и в её голосе кончилась та часть разговора, из которой что-то бывает. — До тринадцатого. Я, кажется, уже не рассчитываю, и это, пожалуй, самое честное, что мы сегодня получили друг от друга.
Она убрала вырезку в кальку, застегнула сумку и на пороге обернулась с вежливостью, от которой было холоднее, чем от ветра за дверью:
— Спасибо за чай, — донеслось от двери, хотя чайник был остывший и чашек не ставили.
— На здоровье, — отозвался Орфео. — Он всё равно остыл, ты вовремя уходишь.
Дверь выпустила ветер и тут же впустила его обратно, а Орфео остался сидеть с ощущением человека, выигравшего спор, который проиграл целиком.
— Она была права про ремень, — сказала Ана из-под потолка, где стояла на стремянке и перевешивала афишу повыше, ни у кого не спрашивая. — Я слышала из подсобки. Ты мог просто сказать «да» и не терять гостью с порога.
— Я сказал «да» со всеми оговорками, — сообщил Орфео, подвигая ей стремянку, о которой её не просили.
— С оговорками говорят поставщики, — ответила Ана и слезила со стремянки на пол. — Люди говорят коротко и по делу, поэтому у людей и остаются друзья.
— Правило про внимание ты, я смотрю, уже выучила, — буркнул Орфео.
— Выучила, — кивнула Ана. — Только пользовался им вчера не ты. Куда у тебя смотрело внимание, если не секрет?
— В ярлык, — признался Орфео. — Там тесно, зато надёжно: ничего лишнего не помещается.
Он хотел объяснить различие между точностью и вежливостью, но вовремя вспомнил, что вечером ему предстоит разговор с клеем, а перебивать клей не научился никто.
Второй раз за утро позвенил колокольчик, и вошла Нина Эш с новым пластиковым пропуском на пальцах: на карточке она улыбалась дежурной улыбкой, какие фотографируют на документы и на обложки отчётов.
— Оуэн подписал утром, — Нина положила пропуск на прилавок, как сдают на проверку тетрадь. — Сказал, пусть внесут в журнал у вас: у Артура спина, а у вас, цитата, «всё равно руки без дела по утрам».
— Мои руки при деле с семи утра, — возразил Орфео, доставая из-под прилавка павильонный журнал, заведённый под пропуска. — Имя целиком, как в пропуске, и без новых букв для красоты.
— Нина Эш, — продиктовала она терпеливо. — Менеджер турне и цифровых продаж, заодно чужих нервов.
— Заодно человека, без которого старшая артистка не принимает лекарств и не садится в поезд, — добавила Нина, перечисляя обязанности по пальцам, как товаровед по накладной.
— Редкая специальность, — одобрил Орфео. — В моём цирке поезд без такого человека уезжал дважды в неделю, и всегда не туда.
— Оуэн расписался в кабинете в шесть утра, и в павильоне с половины шестого: павильон ему дороже собственного сна.
— Дорого стоит, — заметил Орфео, ещё не зная, чем именно он это взвесил.
— Зона, — он облизнул перо; чернила пахли кисло, как всё канцелярское, что обещает удобства.
— Служебная дверь из фойе и реквизитная, — ответила Нина. — Без ограничений на время гастролей. Работает в обе стороны, я уже проверила на двери: дверь не спорит.
— Дверь вообще не спорит, — заметил Орфео, выводя дату и время, — она распознаёт пластик, а не человека с другой стороны ручки. Это, между нами, недостаток всех замков на свете.
— Запишите тогда и про скотч, — попросила Нина, не поняв шутки или сделав вид.
— Скотч принимаю на слово, — Орфео не оторвался от журнала. — Кто ещё из труппы придёт за пропуском?
— Все, у кого дело в реквизитной, — ответила Нина. — Рут пока не просила: ей зал интереснее. Оуэн входит по-хозяйски и без бумажек, это его метод. А ваш знакомец с камерой, Делакруа, бумажки принципиально не носит.
— Тем лучше для журнала: меньше строчек, больше смысла.
Гудини, заинтересованный пропуском по служебному любопытству, понюхал карточку и выразил профессиональное недоверие, развернувшись задом.
— Мне нравится, как у вас ведут учёт, — Нина следила за пером без стеснения. — Тихо, без суеты. Люди в суете теряют вещи, а в тишине теряют меньше.
— Люди теряют вещи при любом освещении, — ответил Орфео и, решив не отставать от неё в светскости, прибавил: — Суббота обещает быть ветреной, скотч в хозяйстве найдётся?
— Берём с собой, — пообещала Нина, убрала пропуск в карман так бережно, как убирают приглашение на собственную свадьбу, и вышла, оставив на прилавке запах морозного одеколона.
Запись осталась лежать в журнале: имя, зона, дата, время, подпись. Орфео перечеркнул строчку взглядом, удовлетворённо крякнул и убрал журнал в ящик, не почувствовав при этом ровно ничего, решительно ничего и совершенно даром.
К шести он закрыл лавку раньше, чем собирался, завернул старую афишу «Левитации» в чистую ткань и понёс её через весь город к музейному крылу: Артур просил ещё на прошлой неделе, а просьбы Артура откладывать было незачем: он всё равно дождался бы и своё взял.
Хранитель впустил его, не задавая ни одного лишнего вопроса, и молча отвёл к рабочему столу, где уже лежали фанерная подложка, сухие тряпки и баночка клея, разведённого по особому рецепту, от которого в комнате становилось тепло и скучно.
— Я вынес рамку к окну, сушить, — сознался Артур с видом человека, признающегося в поджоге библиотеки. — Подвал своё она уже вобрала, а стекло у окна запотело, и я, дурак, обрадовался, что красиво светит.
— Красивый свет потом за всё и спрашивает, — согласился Орфео, снимая стекло, и стекло отозвалось на тёплую ладонь испариной. — Поставим в полутень и не будем торопить: бумага мстит тем, кто её торопит, особенно рамками.

