Читать книгу Левитация (Мира Хартвелл) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Левитация
Левитация
Оценить:

4

Полная версия:

Левитация

— Вам в первый ряд и к проходу, — сказала Кэсс хозяйке баллона. — Там и воздух, и выход.

— Воздух нынче везде с платой, — ответила та, и весь ряд вежливо рассмеялся, а с помоста повернулась даже миссис Льюис.

— Первый ряд, левее, — потребовал мистер Таббс, в прошлом комик-фокусник, стуча тростью там, где она уже стояла. — И не спорьте. Я сорок лет сидел так, чтобы меня видели, а теперь хочу видеть страховку собственными глазами.

— Страховка на сцене, а не в зале, — ответила Кэсс, перенося трость за ножку кресла, чтобы о неё никто не споткнулся раньше славы.

— Значит, посмотрю в упор, без афиши и без подсказки.

— Тогда вам вот это кресло, у прохода: и упор, и выход, — решила Кэсс и усадила его прежде, чем он успел согласиться на обратное.

Миссис Оджер, когда-то гнувшаяся в цирковой программе в обе стороны, отказывалась от кресла с подлокотниками наотрез.

— Меня усаживают, будто я из теста, — сказала она, отводя предложенную руку. — В тридцать лет я складывалась без перил, а в шестьдесят сложилась бы ещё раз, но уже из вредности.

— Тесто не сидит в заднем ряду, — возразила Кэсс, ставя ей стул у боковой двери. — Вам здесь: не придётся перешагивать через кабель-канал, пока его не одели в ковёр.

— Так бы сразу и сажали, — проворчала миссис Оджер, но села ровно туда и даже не стала спорить с термосом, который сунул под сиденье мистер Гаск «для состава», не спросив, нужен ли составу состав.

— Для состава — самое то, — одобрил Гаск, не поднимая головы от своей чашки.

— Для состава — это вода, — сказала Кэсс. — А в вашем термосе заговор против чая.

Миссис Фен ходила по залу со списком и ужасом: юристы требовали протокол рассадки, потому что слушания должны сохранять открытость даже для тех, кто никогда не сидел в первом ряду.

— Внесите и меня, на моё место и с правильно написанной фамилией, — попросила она Кэсс. — Три года назад в газете мою фамилию написали через одну букву, и я три года ходила без неё, как генерал без эполет.

— Протокол у юристов, а эполеты при вас, — ответила Кэсс, укрывая пледом уже задремавшего Таббса. — Напишу так, чтобы ни один юрист не споткнулся.

Пегги Осгуд крутилась у задней стены с блокнотом, точила карандаш о ладонь и делала вид, что просто согревается.

— Рассадку не записывайте, — попросила Кэсс. — Это не факт, это чувства.

— Чувства тоже факты, — возразила Пегги, — только сгорают медленнее.

Пока Кэсс выставляла табуретки для тех, кому долго стоялось тяжело, у кулисы Джо Пирс расстил на столе огромный лист с планом настила и спорил с невидимым оппонентом, стирая ластиком собственную подпись.

— Кэсс, вы кстати, — позвал он, не поднимая головы. — Садите старших левее четвёртой колонны: оттуда и свет, и тень, и приличия, а колонна не загораживает край настила.

— Приличия держатся лучше теней, — ответила Кэсс, придвигая ему табурет, потому что человек с линейкой обязан когда-нибудь садиться.

Она мельком посмотрела на лист, потому что сегодня её путь по залу лежал рядом с тем же маршрутом, которым придётся водить палки и баллоны: настил с разметкой, а за плотным боковым задником — служебный переход, полоса остановки подъёмной платформы, страховочный пост и спуск вниз, в служебный коридор.

— Мостик, пост и лестница, — подтвердил Джо её взгляд и ткнул карандашом в три значка. — Больше вам знать сегодня не за чем, и я искренне рад, что вы не спрашиваете.

На помосте женщина в рабочей жилетке, которую Джо назвал миссис Льюис, натягивала страховочную линию и пробовала перила носком ботинка, разговаривая с железом ласково, как сиделки разговаривают с упрямыми пациентами.

— Ваш план на вечер, — сказала Мэй, не отрываясь от узла, — пусть старшие не лезут правее пятого ряда: оттуда лестницу видно криво, а люди начинают волноваться за чужих артисток и забывать про собственный пульс.

— Запомнила, — ответила Кэсс, хотя не записала ни строчки: чужой пульс она слушала всю жизнь и записывать его считала невежливым.

— Я стою на посту всё время, пока подъёмник наверху, — добавила Мэй, будто извиняясь. — Схожу последней, как вахтенная на маяке.

— Я тоже схожу последней, — сказала Кэсс, — только с подносом.

Больше про план она не спрашивала: не её высота, не её кресло и не его механизм. Её работа — чтобы к одиннадцати в зале было тепло, к двум чай, и чтобы никто не упал по дороге за добавочной ложкой.

Ближе к обеду Кэсс возвращала Джо табурет, которого не хватало, и наклонилась к листу, потому что ножка цепляла угол линейки. У лестницы, между значком страховочного поста и припиской про задник, чужим тугим карандашом — не Джо, у того почерк с наклоном в другую сторону — было выведено время и короткий росчерк сбоку: «19:42. Проверено».

— Когда успели это написать? — спросила Кэсс у пустого конца стола, где Джо спорил с мистером Таббсом про страховку и явно проигрывал.

Никто не ответил, а миссис Льюис только затянула последний узел и спрыгнула с помоста, едва коснувшись пола, — так спускаются люди, для которых падение является личным оскорблением.

О том, что говорила Вивьен Кросс, Кэсс в этот день не обмолвилась ни с одним живым человеком, а мёртвым, по её многолетнему опыту, спешить было некуда. Дома она по правилам записала два времени: своё и чужое, когда приходила миссис Фен сверять список мест. Потом у остывающего чая достала блокнот обратно и дописала третьей строкой, для себя: «19:42». Чей карандаш оставил эту строчку на чужом плане, она не угадывала; но дорогу к лестнице, казалось, кто-то прошёл раньше неё и очень торопился отметить, что она исправна.

Глава 3. Дневная проверка

Ветер шёл по Королевскому пирсу прямо в лицо, а Орфео Уинтерборн шёл ему навстречу, потому что в семьдесят два года спорить с погодой — дурная привычка, а проигрывать ей ещё хуже. Набережная на ветру звенела фалами, и даже чаек не было видно: в такую погоду они сидятся по сваям и не спорят. В кармане пальто лежала записка Оуэна Блейка с обведённым дважды временем, и там же, рядом, мирно покоилась морковка для Гудини; Орфео притворялся, что она попала в карман случайно, а морковка поддерживала эту легенду молча. Под мышкой была папка с собственным экземпляром афиши «Левитации собора» — единственной подлинной бумагой, какую дозволено приносить приглашённому специалисту.

Средняя строчка записки гласила: «прошу заглянуть на дневную проверку подъёмника, до всяких репетиций», а ниже стояло объяснение, из-за которого Орфео шёл и думал: «как консультанту по исторической части номера». Историческую часть он знал в этом городе лучше всех, вот только к живой истории его приглашали редко и обычно накануне поломки.

У дверей павильона перехватил Джо Пирс, в рабочей куртке, с ключами на поясе; ключи звенели на каждом слове, будто аккомпанировали речи.

— О, вы как раз вовремя, — обрадовался Джо и повёл внутрь, не дожидаясь ответа. — Канал уже смонтирован, шлейф в аккурате, пульт на виду у зала. Смотрите сами, потом скажете.

— Скажу обязательно и без всяких церемоний, — пообещал Орфео, входя следом в холодный зал. — В моём ремесле слово «консультант» означает, что сомнения уже есть и ищут лишние глаза, на которые потом удобно сослаться.

Внутри пахло металлом, старой краской и остывшим кофе из чужого термоса; свет высоких окон становился видимым от пыли, количество которой здесь никто не считал. На середине зала стоял подъёмник: одноместная платформа, кресло с подлокотниками, боковой задник, за которым прятался служебный мостик, откидной переход с перилами и лестница вниз, в служебный коридор; у самой лестницы светилась лампочкой дежурного режима закрытая будка пульта.

— На какой высоте у вас тут предусмотрена пауза? — спросил Орфео у тёмного полотна.

— Чуть выше мостика, там и стопорить не надо, машина сама встаёт в заранее согласованную точку, — быстро объяснил Джо. — Задник плотный, мостика из зала нет, зрители его в упор не видят; если и проглянет щель, то только для тех, кто пришёл спорить.

— А переход откидной, он крепко держит? — Орфео попробовал перила откидной площадки на крепость; площадка держала намертво, так держат вещи, которые привинтили вдвое против нормы.

— Штатный, с фиксатором, не пружина, — сказал Джо. — Дамочка идёт по нему сама, в отдельной страховочной линии, а линию проверяет наблюдатель; это в росписи постов и в техплане, никакой импровизации.

— А кого вы наняли в наблюдательницы? — поинтересовался Орфео, услышав за задником женский голос, который ласково уговаривал железо, как уговаривают упрямого пациента.

— Мэй Льюис, профессионалка, приехала с гастролями с севера, — ответил, не оборачиваясь, человек с планшетом, до сих пор не поднявший глаз от экрана. — Пост она займёт в вечер шоу, а сегодня рада своему узлу и чужих не терпит.

— А покрывало в какой момент опускают? — спросил он, чуть наклонив голову к сложенной ткани у стойки.

— После фиксации, раньше никак, — ответили Леон и Джо одновременно, переглянулись и из вежливости разошлись: механизм объяснял Джо, бумагу — Леон Вард, ответственный механик гастролей.

— Тогда всё честно, — сделал вывод консультант: до закрытия кресло поднимается на виду, после закрытия публика видит ткань, а не пустоту.

— Пульт-то ваш хоть настежь держите, — заметил Орфео, не отводя глаз от будки. — А командует он чем именно?

— Подъёмом и только, — заверил Джо. — Ни дверью, ни лестницей пульт не рулит; хоть вприсядку на нём пляши, ничего лишнего не откроется. Это даже в инструктаж наблюдательницы вписано.

Орфео обошёл будку с двух сторон, понюхал смазку на открытом фланце и остался доволен: пахло свежестью, а не экономией.

— В восемьдесят седьмом такие будки ставили на всю сцену, — вспомнил старый фокусник. — Чтобы любой желающий мог остановить королеву «случайно», просто наступив не туда.

— А расскажите на всякий случай, как оно шло встарину, без всего этого, — попросил Джо, и в голосе у него слышалось уважение к чужому архиву.

— Кресло поднимали открыто и ставили прямо на глазах, — сказал Орфео. — Недостающее зал достраивал сам, оттого и верил. Нынешний зритель сперва требует «чем», а уже потом «как»; я против такого порядка не спорю, выходит честнее.

— Сертифицированный, блокировка механическая, кресло штатное, — продолжал тем временем Леон, возвращая разговор к железу. — Пробный подъём и спуск, дальше журнал.

— Нам в восемьдесят седьмом хватало верёвки и совести, — заметил Орфео, оглядывая станину. — Приятно, что совести добавили железа.

У механика дёрнулся угол рта — Орфео прочёл эту мину как улыбку, на которую его профессия соглашается раз в году.

Платформа пошла вверх ровно и медленно, без единого рывка, и поднятое кресло выглядело с пола чуть нелепо и трогательно, будто его хозяйские руки оставили гостей подождать. Гость стоял внизу, переводя монету через пальцы, и считал секунды подъёма привычкой, которой было сорок лет.

Спуск начался штатно: привод загудел ровно, платформа пошла вниз, и вдруг раздался короткий сухой щелчок, после которого ход замедлился, будто механизм за полу ухватили. Леон приложился ладонью к направляющей, подвигал защёлку ключом и поморщился красноречивее всяких приборов.

— Защёлка тугая, — вынес он приговор. — Сопротивление привода есть, его и приборчик рисует, и рука чувствует. Предлагаю демонстрацию отложить до замены детали.

— А до какого именно числа откладывать? — встрепенулся Джо, забегая вперёд на два шага.

— Прогон пустым креслом, без всякого номера, — отрезал механик и начал писать на планшете крупными тычками, словно приколачивал. — Запись в журнал дневной проверки: защёлка изношена, сопротивление зафиксировано, узел подлежит замене. Дата сегодняшняя, подпись моя.

— Откуда износ-то взялся на свежем монтаже? — не понял Джо, и ключи у него на поясе недоуменно звякнули.

— От свежего монтажа и бывает, — буркнул Леон. — Пыль, соль с набережной, мороз по ночам. Железо глупым не бывает, оно честное: что с ним делают, то оно и показывает.

— А силой не попробовать, дёрнуть посильнее? — спросил Джо в надежде, что техника одумается от уважительного усилия.

— Силу попробуем на новой детали, — остановил его Леон. — Сейчас мне достаточно собственной ладони.

— А менять её чем будете? — спросил Орфео, и ключи у Джо звякнули в поддержку вопроса.

— Менять будем гастрольным комплектом целиком, — сказал Леон ровно, не прекращая сверку. — Запчасть в ящике с пломбой, за срыв пломбы договор пеню предусматривает. И пеня за это, разумеется, не моя собственная.

— А чья же пеня, позвольте полюбопытствовать? — уточнил Орфео совершенно не для протокола.

— Той, которая попросит не менять, — механик наконец поднял глаза на вошедшего в проём Оуэна Блейка: шестьдесят восемь лет, пальто поверх костюма, который когда-то был визитной карточкой, а теперь походил на карту с перерасходом. — Как раз идёт.

— Что значит «отложить»? — спросил Блейк в пространство между механиком и креслом. — Слово «замена» я услышал ещё у дверей, и оно мне не нравится на слух.

— Оно наземь брошено, чтобы не переспрашивали, — ответил Леон, не оборачиваясь. — Детали не спрашивают, нравится ли им; не спрашивают и не извиняются.

Блейк потребовал кофе, присутствующих не выбирая; Джо сходил к калориферу, где грелся жестяной кофейник, и налил в кружку с отколотым краем, потому что другой посуды в павильоне не водилось. Антрепренёр принял кружку как подаяние и продолжил допрос платформы.

— Поправьте, проверьте ещё раз, и довольно драмы, — предложил он, разминая пальцы.

— Проверили, — признал механик. — Приборчик нарисовал кривую на второй половине спуска. Мне довольно того, что нарисовал; заедания ещё нет.

— Мне тоже довольно того, что нет, — обрадовался Блейк и двинулся к платформе, как к собственному детищу.

Орфео подождал, пока спорщики переглянутся, шагнул к середине зала и заговорил ровно, тем театральным полутоном, которым в старые времена просили тишины в фойе:

— Решение о выпуске принимает ответственный техник, не ветеран номера. Ветеран обязан рассказать, как номер шёл прежде, и он своё рассказал.

— Вы это к чему? — прищурился Оуэн.

— В восемьдесят седьмом кресло поднялось без единой замеченной царапины, а плащ всё равно повело, — объяснил Орфео. — Незамеченное не значит исправное. Я тогда пропустил предупреждение ассистентки; с той поры мнение по этим строчкам у меня категорическое.

— Ваше мнение известно по всей афише, — вставил Блейк и спохватился слишком поздно; механик заинтересовался планшетом с особым усердием.

— Именно поэтому о выпуске я и молчу, — смягчил угол консультант. — А о прошлом говорю: в прошлом у меня стаж неоспоримый.

— Хотя бы ещё одна проверка, — потребовал антрепренёр другим тоном, деловым, как у человека, переводящего разговор в деньги. — Афиши развешаны, билеты в продаже, полгорода купил старице прощальный выход. Отмена вечера — это не арифметика, это позор и возвраты.

— Я заедания под нагрузкой боюсь даже больше, чем возвратов, — сказал механик.

— Павильон-то ваш, общественный, — продолжал Блейк уже мягче. — Вы у себя дома, вам застой не страшен. А я плачу за аренду вперёд и, не ровен час, плачу ещё раз за новый слот.

— Не ещё раз, — раздалось из дверного проёма; там стояла миссис Фен с папкой, явившаяся сверять крепления, и вставлять слова умела между дверью и ответом. — Инициатива получает свою плату за павильон независимо от того, продали вы билетов на тысячу или на двадцать тысяч. Так значится в договоре, я обе строчки проверяла дважды.

— Неужели и касса ни при чём? — удивился Орфео, хотя уже понимал, чья спешка чего теперь стоит.

— Касса ни при чём, при чём договор, — с чувством сказала казначей пирсовой инициативы. — Проверка конструкций и открытые слушания оплачены, хоть пустой зал стой, хоть весь Маркхэм-он-Си в проходах стоит.

— А если вечер сорвётся? — спросил Орфео прежде, чем казначей успела укрыться папкой.

— Комитет потеряет половину смысла, но не половину денег, — сказала Фен точно. — Таковы условия, юристы будут их всю весну проверять.

— Значит, зал получит деньги в любом случае, — подвёл итог консультант. — Не получит их только тот, кто стоит между кассой и разорением собственного турне.

— Между кассой и репутацией, — поправил Блейк.

— Для антрепренёра это один счёт, — заверил старый фокусник и попросил казначейшу это опровергнуть. Миссис Фен, почуяв, что её сейчас вовлекут в собственную арифметику, закрыла папку и ушла искать крепления в глубине зала.

Леон спрятал планшет под мышку, как поварскую доску, и вынес примирительный приговор: узел меняют к утру из гастрольного комплекта, перед прогоном контрольный подъём, акт в журнале остаётся с пометкой как есть, без смягчений.

— Заявку на узел сегодня же заведёте? — уточнил Орфео.

— Сегодня же, при свидетелях, — сказал Леон и продиктовал Джо номер комплекта вслух, чтобы тот заодно запомнил.

— Без смягчений Леон пишет лучше всего, — одобрил Джо.

— Без твоих пометок вообще бы не писалось, — пробурчал механик, но уже без злобы; он знал собственную руку и чужих глаз не боялся, боялся только чужих карандашей.

Блейк потёр переносицу, согласился на утро, прижимая к груди папку с расчётами, и ушёл спорить с телефоном на улицу, где ветер съедал голос. Орфео заглянул в раскрытый журнал: строчка о тугой защёлке, сопротивление привода, дата, подпись — ровно так, как должна выглядеть честная бумага перед честным вечером.

— Три строки перенесу к себе, — сказал он, доставая блокнот, куда заранее переписал правила с оборота афиши, и переписал дословно, не добавив от себя ни слова.

— Переносите, — разрешил механик. — Чем больше копий, тем меньше охотников их терять.

— Глубокомысленно для человека, который всю жизнь разговаривал с железом, — удивился консультант.

Джо тем временем накрыл кресло пробным покрывалом, тренируя глаз на тёмное пятно, и кресло под тканью показалось Орфео слишком похожим на то, кого неохотно отпускают из рук.

— Снимайте, дитя, — попросил он тише. — Это реквизит, а не памятник.

— Я и не ставил, — оправдался Джо и сдернул ткань одним движением, после чего стыдливо поправил перила, которых трогать не следовало.

Дома лавка встретила запахом воска и сдобы, принесённой Аной из пекарни деда; внучка пекаря переписывала правила в тетрадь и ругалась на тушь, пачкавшую пальцы, а Гудини доедал сахарную пыль из ящика с видом бухгалтера, сверившего годовую отчётность с натурой.

— Ну? — спросила Ана, не отрывая пера. — Номер купили или за железо заступились?

— За железо, и оно обходится дешевле, — ответил Орфео, вешая пальто на крючок, который каждую субботу проверял лично. — Оборот дела такой: в журнале дневной проверки защёлка записана тугой, узел меняют к утру, а антрепренёр узнал, что павильон получает деньги независимо от кассы. Теперь у него три причины спешить вместо одной.

— Правило про реквизит говорит, что вещь всегда возвращается на своё место, — прочла Ана с рамки, где эти правила висели с осени. — Может, и защёлка вернётся?

— Вернётся, если её заметили заранее и заменили, — сказал Орфео. — Замеченная неисправность приходит ночью к мастеру, а незамеченная приходит утром к тем, кто пришёл, и никто её не приглашал.

Гудини чихнул в сахарную пыль, будто подавая сигнал, что разговор понят, и Ана рассмеялась впервые за весь вечер.

Поздним вечером Орфео сам позвонил Джо узнать, переписана ли строчка из планшета в бумажный журнал, который Леон по правилам обязан был сдать в дирекцию павильона до утра.

— Перекочевала, — отрапортовал Джо в трубке. — Переписано собственноручно, слово в слово: тугая, сопротивление, замена узла из комплекта, дата та же.

— И без приписок вроде «мелочь, не критично»? — уточнил Орфео.

— Блейк просил приписать «не критично», — сказал Джо. — Леон ответил лицом, с которым смотрят на визитёров в похоронном бюро, и пообещал написать эту строчку самым крупным почерком, но только после того, как старую защёлку поставят в музее под стекло, на бархатную подушку.

— Приказал передать, — добавил Джо на прощание, — что подушку он уже присмотрел в витрине и если мистер Блейк желает дописать «критично» лично, пусть приезжает с пером и доказательствами.

— Передайте в ответ, что я не приеду, — попросил Орфео, — но доказательства у меня в блокноте с сегодняшнего утра.

Положив трубку, консультант посмотрел на клетку, где Гудини устроил второй ярус из его хозяйских перчаток, и дописал в блокнот дату. Если к утру строчка о тугой защёлке останется в журнале на своём месте, вечер обещает быть скучным; если исчезнет — поучительным, и объяснять его придётся уже не ему.

Глава 4. Не для зрителей

Мятный чай Кэсс поставила на стол заранее: в окна Комнаты тишины секло косым дождём, и в такую погоду к ней приходили без записи. Пепельницу она выставила для порядка, а гостевой стул придвинула вплотную, чтобы гостье не пришлось тянуться через скатерть.

Вивьен Кросс вошла без звонка, поставила на стол бумажный стаканчик и положила на колени сумку из плотной ткани, заглушавшую стук дождевых капель. Пальцы у неё чуть дрожали, когда она поправляла сползший с плеча шарф, и она успела посмотреть на пустую пепельницу — убедиться, что здесь действительно не курят.

— Садитесь. — Кэсс чуть пододвинула к гостье свою чашку. — Заметки отсюда ещё никогда не уходили, а печенье сегодня свежее, его Ана принесла час назад.

— Мне и нужен ровно такой разговор, который не попадёт в афишу, — ответила Вивьен и подвинула стаканчик к самому краю стола, только после этого села. — Мне противны платные «личные обращения», которые теперь продают в сети. Голос мой, а слов моих там нет.

— Покажете? — спросила Кэсс просто, пододвигая гостье вазочку с печеньем, потому что Кэсс знала: худшее в людской беде — это пауза, которую каждый заполняет сам.

Вивьен достала телефон, провела по экрану пальцем и повернула его к окну, будто показывала снимок в чужой рамке. Ровный голос без единой паузы поздравлял какого-то Тимоти Поло с днём рождения; интонации были её, сценические, но дыхания за ними не слышалось совсем.

— Внук наткнулся на ссылку и спросил, почему бабушка говорит, будто с граммофонной пластинки, — сказала Вивьен и убрала телефон в сумку. — Люди платят за «личное» поздравление, а я об этом имениннике слышу впервые в жизни. Мне шестьдесят пять, и впервые за все эти годы меня позабавил чужой монтаж с моим лицом.

— И много платящих? — уточнила Кэсс.

— Считать некому, — Вивьен надкусила печенье и тут же отложила его недогрызенным. — Пожилые покупают: признаться в обмане стыдно, вот и молчат, чтобы не выглядеть глупо. Я сорок лет говорила с залом вживую, и моё слово стоило ровно столько, сколько было произнесено вслух. А теперь выходит, что мой голос принадлежит не мне, а подписке.

— У меня тоже бывают личные обращения, — сказала Кэсс. — Тихие, бесплатные и с печеньем, так что у нас с вашей сетью разные весовые категории.

— Значит, подписке стоит платить вам арендную плату, — не удержалась она и тут же спрятала улыбку в чашку, потому что артистки обижаются на шутки не сразу, а на третьей репетиции.

— Арендную плату, — повторила Вивьен и коротко рассмеялась впервые за вечер, сухо и ловко, как смеются над дурной шуткой в гримёрке. — Я передам эту формулировку Нине: у неё специалист по арендным отношениям со всем, что движется и не движется.

— Не подшучивайте надо мной, — попросила Вивьен без всякой обиды и впервые за вечер посмотрела на хозяйку комнаты прямо. — Я пришла к вам с вопросом, а не к юристам. Скажите как сиделка: можно помочь людям вернуть их деньги, не выкладывая всё при всех?

— Можно, — ответила Кэсс, не колеблясь ни секунды и подбирая слова на ходу. — Выходит письмо от турне: было лично, стало не лично, возвращаем по чекам, фамилий не звучит. Пострадавших там называют не глупцами, а обманутыми; разница в одном слове, а спотыкаются об неё годами.

bannerbanner