Читать книгу Левитация (Мира Хартвелл) онлайн бесплатно на Bookz
Левитация
Левитация
Оценить:

4

Полная версия:

Левитация

Мира Хартвелл

Левитация

Правила Орфео. Книга третья. Начало — роман „Сеанс окончен“

Глава 1. Правила на обороте афиши

Всю ночь над набережной выло: мусор сбивало к стенам, ставни гремели, вывески трепало. К утру ветер добрался до витрины лавки «Секрета нет» и прибил к ней кое-что покрупнее.

Орфео подошёл к двери ровно в десять и обнаружил, что день начался без него. Афишу прижало к стеклу целиком, плотно и покорно; хлопал на ветру только верхний край.

— Рановато нам гастроли. — Орфео выуживал ключ из кармана и примерялся к замку.

— Это не гастроли, — поправила Ана, подходя с другой стороны и отдувая замёрзшие пальцы. — Это наглая реклама на чужом стекле.

— Наглая обходится дешевле всего, — отозвался он и снял бумагу со стекла. Та оторвалась с сухим треском и пахла типографской краской, дождём и чужой ночью.

Крупным шрифтом значилось: «Юбилейное турне. Левитация собора», ниже помельче — антрепренёр всего предприятия Оуэн Блейк, ещё ниже контур павильона на Королевском пирсе и обещание единственного вечера. Дату — тринадцатое февраля — ветер не сорвал, но края афиши измочалил наверняка.

— «Левитация собора», — прочитала Ана вслух и покосилась на деда. — Это же твой старый номер. Единственный, про который ты не рассказываешь.

— Про хорошие номера рассказывают редко, их показывают. — Орфео положил афишу на прилавок плашмя. — А про этот я молчу сорок лет и, как мне казалось, навсегда.

— Расстались вы, — согласилась Ана, отряхивая шарф. — А он вернулся с рекламой на всю витрину.

— В этом весь ремесленный сервис, — проговорил Орфео, разворачивая плакат к свету. — Никогда не звонят заранее.

— Может, это просто похожий номер, — наивно предположила Ана. — Названия воруют чаще, чем мелодии.

— Этот украден у меня, — ответил Орфео, — только расписался в этом чужой антрепренёр.

Внутри лавки держались три запаха: старой бумаги, чая и мокрой шерсти Аниного шарфа. Орфео включил маленькую плитку, поставил на неё чайник и мысленно сосчитал, что осталось: урок сегодня в пять вечера, репетиция в субботу в десять утра.

— План урока вчерашний, — сказала Ана, выкладывая на прилавок блокнот с резинкой. — Тема новая, кресло старое, ассистент один.

— Ассистент у нас на содержании, — утешил её Орфео, доставая чашки. — Ты держишь афишу так, будто она мне должна.

— Держу, раз она вернулась. — Ана придвинула коробку с маффинами. — Должна?

— Должна, — Орфео придвинул к ней чашку, — с сорокалетними процентами, как я понимаю. — Кофе у нас не пьют, только чай и сплетни.

Чай Ана принесла из дому в термосе и настаивала на чабреце, отчего в лавке пахло не только старой бумагой, но и летним лугом, которого в феврале не бывало даже в мечтах.

Колокольчик звякнул в третий раз, тонко и зябко: должно быть, сам простудился в прихожей. Вошёл Артур Данн с картонной папкой, прижатой к груди, подпёр плечом дверь и произнёс без всякого приветствия:

— В мои времена афиши вешали на гвозди, а не прибивали к чужому стеклу.

— И вам доброе утро, — приветствовал он, придвигая табурет. — Сквозняк принёс или ветер донёс?

— Я при деле, — отрезал хранитель, но табурет принял и папку положил на колени, словно дитя. — Чай до дела, а дело после чая: так говорили в прежние годы.

— Так говоривали, — подхватила Ана, наливая чай раньше, чем он успеет отказаться. — Пейте, Артур, а потом удивляйтесь, почему он остыл.

Хранитель подчинился, потому что спорить с Аниной настойчивостью в его времена пробовали однажды и больше не пробовали. Потом достал из папки конверт с синей павильонной печатью и подвинул через весь прилавок, двумя пальцами за угол, как хранят музейные бумаги.

— Оуэн Блейк просил передать лично. — Артур следил, чтобы никто не протянул руку раньше времени. — Приглашает на репетицию: суббота, десять утра, помост и весь служебный обход.

— Щедрое приглашение, — заметил Орфео, разглаживая печать ногтем. — За чужой счёт всегда щедро.

— Там не только тебе, — проворчал Артур, перекладывая папку на другое колено. — Там всем, кто по документам имеет отношение к номеру. Документ, между прочим, сохранился: договор показа, с подписями и печатями.

— Документ сохранился, а люди нет, — повторил Орфео суше, не поднимая глаз от конверта.

— По бумагам моё отношение датировано прошлым веком, — добавил он и вскрыл конверт. Внутри лежал гладкий типографский лист, а под ним карточка состава: тонкая бумага, аккуратная машинка, чужие подписи.

Строку «Левитация собора — ведёт номер Вивьен Кросс» он прочитал дважды. Потом положил карточку на стол, накрыл ладонью, будто та могла улететь от сквозняка, и подвинул так, чтобы её не было видно от двери.

— Вивьен, — имя прозвучало вполголоса, и в лавке на секунду стало слышно, как за стеной капает с крыши вода.

— Кто это? — спросила Ана, потому что такие вещи она спрашивает быстрее, чем думает.

— Ассистентка из давнего номера, — сказал Орфео ровным голосом человека, читающего чужой прейскурант. — Номер был плохой, ассистентка ни при чём.

— Почему номер был плохой? — не унималась она, и карандаш её уже завис над блокнотом.

— Потому что вёл его я. — Орфео подождал, пока внучка сама додумает остальное. Ана додумывать не стала, только подчеркнула что-то в блокноте дважды.

— Вивьен Кросс, — проговорил Артур, глядя куда-то в потолок и в печку сразу, а не на карточку. — В мои времена она носила сценические плащи тяжелее, чем весь наш пирс. Ходила с тобой рука об руку, а потом исчезла.

— Не исчезла, — поправил Орфео, переворачивая карточку текстом вниз. — Ушла туда, где её не обвиняют вслух.

Артур хотел ответить, передумал и вместо этого развернул из ткани старую афишу «Левитации» — разбухшую от сырости, с волнистыми краями и оторванным уголком.

— Из музейного хранения, — он начал издалека, придерживая бумагу обеими руками и не собираясь отдавать. — Лежала в подвальном шкафу, а шкаф протекал три зимы. Ты у нас мастер по бумагам: почини рамку.

— А кто её туда положил? — спросил Орфео, не спеша забирать афишу.

— Я, — признался Артур, и признание стоило ему целой секунды молчания. — Подвал, по тогдашним понятиям, считался хранилищем, а не испытанием бумаги.

— В наши времена его перестанут топить, — сказал Орфео, беря афишу за уголок. — Рамку починим к вечеру, успеется. Урок важнее, а бумага подождёт: она терпеливая, в отличие от нас.

Он перевернул старую афишу рубашкой вверх и разгладил тыльную сторону ладонью. Вдоль самого края пять строк шли карандашом — по-врачебному быстро и небрежно, но каждая буква стоила своего места.

— Это что за строчки? — Ана подалась вперёд, и карандаш её пополз к листу.

— Правила, — сухо бросил Орфео, но прикрывать было уже поздно. — Мои, старые. Написал на скорую руку, не выбросил, а спрятал, что куда хуже.

— В рамках висят другие, — Ана прищурилась на лист. — И по счёту рознятся: «куда просят смотреть» у вас вторым номером шло.

— В рамках — казённые, для города. А эти — домашние, с них всё началось; порядок в них не казённый, а ученический. Урок ведём по ним: чему сам дольше всего учился, то первым и идёт.

— Воскресный урок, — объявила Ана, вытаскивая из рукава второй карандаш. — Я его веду по плану, поэтому по порядку. Ты диктуешь, а я записываю и проверяю.

— По порядку, — согласился он, пододвигая к ней лампу. — Читай вслух: под каждым карнизом слышно, а к утру сплетня разойдётся по всему пирсу.

— Правило первое: слушай прежде чем объяснять, — прочитала Ана и обвела строку карандашом. — Это про что, если совсем коротко?

— Коротко не бывает, — сказал Орфео, следя за чайной струйкой, — но попробую: слушать надо дольше, чем говорить, иначе объяснишь не событие, а собственные догадки о нём.

— Правило второе: ошибка и вина — не одно и то же, — прочитала Ана. — Это самое трудное из пяти?

— Это самое долгое, — прибавил Орфео, ставя чайник на подставку. — Его я выводил дольше остальных четырёх и до сих пор не вывел.

— Правило третье: публика смотрит туда, куда её просят, — прочитала она и покосилась на витрину. — Это же прямо про нашу афишу: все будут смотреть на левитацию и никто на помост.

— На помост смотрят те, кто за него платит, — возразил Орфео, — и страховая компания, у которой взгляд всегда тренированный.

— Правило четвёртое: мы не ищем магию, мы ищем вес, — прочитала Ана, приподнимая крышку коробки с маффинами. — А где вообще искать вес?

— На весах, — Орфео обвёл рукой лавку, — и в людях: в людях он всегда больше заявленного.

— Правило пятое: секрет никогда не в замке, — дочитала Ана и подвела черту под списком. — Всё, пять штук целиком получились. И вопрос для детей готов?

— Вопрос у нас один, — сказал Орфео, задвигая свежую афишу под прилавок: почему зал путает остановившуюся вещь с застывшим человеком.

— Потому что за человеком нужен ответственный. — Ана откусила маффин с корицей. — Ответственный всегда интереснее механизма.

— Правильно, — кивнул Орфео, и в горле у него застряло что-то, не имеющее отношения к чаю. — Герой проще шестерёнки и требует куда меньше репетиций. Наша задача — научить детей смотреть не на героя, а на того, кто направил их взгляд.

— Нужна демонстрация, — решила Ана, откладывая карандаш. — Без реквизита дети мне не поверят ни в одно правило.

Орфео придвинул из угла старое ученическое кресло, набросил на него Анин шарф и отступил на шаг, оценивая результат. Выглядело так, будто в кресле кто-то сидит под пледом.

— Попроси детей смотреть на мои руки, — Орфео поднял ладонь, — и они увидят руки. Попроси смотреть на кресло — увидят кресло и выдумают, что в нём кто-то сидит.

— А попроси смотреть на шарф? — спросила Ана.

— Тогда жди скандала и возврата билетов, — сказал Орфео. — Покрывало прячет кресло, а не человека. Запомни эту формулу, она сегодня экономит нервы.

— Запишу слово в слово, — сказала Ана, и карандаш её чиркнул по бумаге, отмеряя урок по правилам, а не по сказкам.

— И не роняй на них кресло, — добавила Ана, зарисовывая схему в блокноте. — Предупреди детей заранее, чтобы не визжали.

— А останавливать кресло кто будет? — спросил Орфео сам себя и сам ответил: — Я. Остановившаяся вещь ни о чём не просит. Застывший человек, наоборот, просит, чтобы его разбудили: вот дети и пугаются. Наша задача — научить их спрашивать, кто нажал кнопку.

— Кнопка, человек и вопрос, — вывела Ана, — и только потом остальное.

— Только потом, — согласился Орфео, поправляя кресло. — Чудо — это трюк, на который не хватило репетиций.

Из-под прилавка он достал плетёную переноску. — Торжественный выход в воскресенье остаётся за нами двоими: я под лампами, Гудини при мне, аплодисменты делим пополам.

— А если он откажется выходить? — спросила Ана, подозрительно глядя на плетёные борта.

— Он согласен на любые условия, — утешил её Орфео, сажая кролика внутрь и опуская крышку. — Ему платят морковными маффинами, а инфляцию он не читает.

Защёлка не щёлкнула. Орфео не стал перепроверять, решив, что защёлка разберётся с собой сама, и вернулся к столу, где уже дымился чай.

Первая репетиция началась раньше срока. В какой-то момент Ана спросила, где ассистент, и лавка ответила ей тишиной: в переноске лежало пусто, тёплое от сена и совершенно без кролика.

— Вот и первая репетиция. — Орфео поднял крышку и оглядел пол. — Ассистент покинул театр до выхода, и это даже похоже на старую школу.

— Он ушёл без маффина, — сказала Ана, заглядывая в переноску и нюхая сено. — Значит, дело не в еде, а в принципе.

— В принципе, — подтвердил Орфео, опускаясь на колени и заглядывая под прилавок. — Он у нас принципиальный, а не голодный: по отсутствию скромности заметно.

— Ты ещё говорил, что он согласен на любые условия, — заметила Ана.

— А вы говорили, что урок в пять, — ответил Орфео. — Урок, как видите, начался раньше.

На дне переноски полеживало несколько травинок сена, на подоконнике темнели отпечатки лапок, а вдоль верхней полки тянулась чистая дорожка, ничем не занятая.

— Красивый выход, — признал Орфео, разводя руки в стороны. — Без занавеса, без афиши и без единого зрителя в зале.

— Без улик, — добавила Ана, поднимая с пола сухое сено и рассматривая его на свет.

— Как фокусник, — признался Орфео, заглядывая под ящики с реквизитом.

— Только без зрителей, — подхватила Ана, присаживаясь на корточки рядом.

— И без рукоплесканий, — закончил он, выпрямляясь и придерживая спину.

— Может, поискать его в цилиндре? — предположила Ана, снимая с гвоздя цирковой цилиндр, реквизит для воскресного урока. Гудини шляп не выносил, и прятаться в них ему мешало чувство собственного достоинства, а не память.

Цилиндр оказался пуст, если не считать щепотки сена на донышке. В коробке с программами, где бумага приятно шуршала, оказались только программы; за мешками с мукой, в шкафу с плащами и под половицей, куда кролик теоретически пролезть не мог, тоже никого.

— Он в лавке, — сказал Орфео, поднимая с пола травинку. — Сено свежее, крошки тёплые: значит, он здесь и он наглый.

— Может, он у Кэсс? — предположила Ана, вытирая руки о передник. — В Комнате тишины тепло, и там его никто не торопит.

— Он не прячется, он отдыхает, — различил Орфео. — Кролики ценят акустику не ниже любого критика, а критиков он, как и я, не жалует.

— Кэсс держит дверь, а не беглых ассистентов, — сказал Орфео и вытащил из кармана морковку, лежавшую там с утра, по его выражению, совершенно случайно.

— Морковь, — позвал он в глубину лавки голосом, каким за кулисами зовут того, кто сорвал номер. — Свежая, вчерашняя, слегка усохшая, зато без очереди.

За ларьком, в котором Мариу по утрам привозил булочки, что-то зашуршало в такт обжорству, и Орфео мысленно снял перед этим существом шляпу. Гудини сидел между ящиками — тёплый, пряный от корицы, он смотрел на морковку с выражением человека, у которого просят расторгнуть контракт.

— Предатель, — сказал Орфео, поднимая его на уровень глаз. — Мы ищем вес, и вот он, весь в наличии.

— Он не предатель, — возразила Ана, забирая кролика и утыкаясь лицом в шерсть. — Он коммерческий: это совсем другая должность.

Переноску закрыли на обе защёлки; вторую проверили дважды и остались довольны.

— В мои времена кроликов держали в вольерах, а не на воскресных уроках, — проворчал Артур, собирая папку и натягивая пальто. — И защёлки у вольеров были честные.

— У любой защёлки есть слабина, — заметил Орфео. — В этом и состоит правило пятое.

— Дети спросят, где ассистент, — сказала Ана, ставя переноску в тёплый угол.

— Скажем, что ассистент демонстрировал четвёртое правило, — решил Орфео. — Вес у него есть, в отличие от совести.

Артур ушёл, прихватив из коробки последний маффин; Ана заметила это и промолчала из уважения к его годам.

Перед уходом он перевернул приглашение карточкой вверх и перечитал напечатанное имя ещё раз. До урока оставалось семь часов, и Орфео твёрдо знал, что к субботней репетиции придут двое: он и тот вечер сорокалетней давности.

Насчёт того, кто из них выйдет первым, он не обманывался решительно ничем.

Глава 2. Третье кресло

До декабря прошлого года в Комнате тишины стояло два кресла. Третье Кэсс притащила в январе с павильонного чердака, когда выяснилось, что люди приходят парами и второму некуда сесть, кроме как в коридор на сквозняке. К февралю пол под его ножками потемнел не только от трения: на этом кресле сидели и те, кому без поддержки не встать.

Кэсс поставила новинку у окна, потому что февральский свет ложится тут ровно и никому не бьёт в глаза. Проверила, чтобы трещина в обивке не поползла дальше, подложила под ножку кусок войлока, чтобы не царапал лак, и налила чайнику запас воды на случай длинного утра.

В то утро первое кресло у печи занял мистер Гаск, в прошлом осветитель павильона. У окна устроилась миссис Фен, казначей пирсовой инициативы, с сумкой, в которой поместилась бы заведующая складом. Среднее кресло осталось свободным, для порядка.

— Весенние торги проверяют, — начал Гаск, укладывая прежний служебный фонарик поперёк колен. — Не сами торги, а условия. Юрист читает бумагу дольше, чем мы все вместе живём.

— Пирс городской. — Кэсс налила ему ровно столько, чтобы чашка не жгла руки. — В арифметику я пока не вступаю; в чай — сколько угодно.

— Вы как раз внутри арифметики, — вмешалась миссис Фен, водружая очки на нос. — Инициатива уже несёт расходы, и я веду каждую копейку, пока сама не начала путать копейки. Инженеру за конструкции — триста сорок, прочее — девяносто.

— Девяносто, — переспросила Кэсс, возвращая чайник на печной уголок, — за что именно?

— За копии протоколов открытых слушаний, — с негодованием сказала Фен. — Бумага нынче дороже чернил, чернила дороже разговора, а разговор бесплатный, если его ведёте вы.

— Бесплатный, но с чаем, — поправила Кэсс. — Такова цена с прошлого декабря, и я её не поднимала.

Гаск хмыкнул, поворошив пальцем подгоревший край маффина, который Кэсс молча придвинула ближе к печи: старый осветитель ел быстро и делал вид, что не заметил угощения, потому что стеснялся.

— Аренда павильона записана твёрдой суммой, — продолжил он уже серьёзно, обогревая ладони о чашку. — Продадутся билеты или нет, погода пустит зрителей или нет, а проверка конструкций оплачена. Мы это и просим юристов поверить, хоть чёрт бы взял их подозрительность.

— Слово они не примут, — ответила Кэсс. — Им подайте цифру и три подписи под ней. У нас в комнате принято наоборот: сначала человек уходит, а цифра остаётся.

— Вот поэтому комитет и просит вас о любезности, — Фен достала из сумки карточку и положила рядом с чашками, ровно по центру, как баланс. — На юбилейном вечере весь передний ряд возрастной. Кто с палкой, кто с кислородным баллоном, кто с собственным мнением о том, как правильно сидеть. Комитет решил, что рассадить их можете только вы: вы единственная в городе усаживаете людей так, что они потом сами встают.

— Я рассаживаю так, чтобы потом было к кому встать, — сказала Кэсс, пряча карточку в передник. — Завтра в десять, если не замёрзну.

— В десять утра, — подтвердила Фен, пряча карандаш в сумку, — и не говорите никому, сколько я плачу юристам: Пегги вставит цифру в колонку, и мне припишут расточительность.

— Я не говорю, — ответила Кэсс. — Я слушаю за чай, и это вся моя экономика. Расточительность — это когда слушают бесплатно.

— А тот вечер в декабре хоть что-нибудь решил? — спросила она, убирая со стола крошки, потому что разговоры об инициативе всегда оставляли крошки.

— Ни единой строчки, — ответил Гаск, допивая чай, хотя зван был только на один глоток. — Торги весной, пирс городской, а между нами и юристами теперь целая папка копий.

— Копии, — заметила Кэсс, — у нас в комнате в единственном экземпляре, и те молчат.

Проводив арендаторов, Кэсс вытерла три чашки, поставила их на место и заглянула в блокнот. Две колонки: время прихода, время ухода. Ни слова о деньгах, ни слова о пирсе. Правило комнаты пережило бы и не таких посетителей.

В дверь постучали без звонка — звонок Кэсс сняла ещё в декабре, чтобы входящий не вздрагивал от собственного прихода.

На пороге стояла Вивьен Кросс: шестьдесят пять лет, волосы собраны, тёмное пальто, в руках сложенный шарф и перчатки, сжатые в кулак, будто она им ещё не простила что-то. Ни сумки с программами, ни папки, ни афиши за пазухой.

— Это у вас здесь гадают, — спросила она, оглядев два кресла, ещё хранившие тепло. — У меня нет ни руки, ни даты, ни горючего случая, а есть только полчаса.

— Здесь можно просто говорить, — ответила Кэсс, пододвигая третье кресло не к печи, а к свету. — Гадание по желанию и бесплатно, а платят у меня за чай.

— Значит, я по адресу, — сказала Вивьен Кросс и села, сложив руки на коленях так, как садятся люди, у которых за плечами сорок лет чужих кулис. — Разговор без афиши. Вам это не в новинку?

— Мне это и есть единственная новинка, — ответила Кэсс, оставив блокнот закрытым. — Пятнадцать лет новостей, и все внутри комнаты.

Она не стала спрашивать, откуда гостья это знает: в Маркхэме новости шли быстрее почты, а сплетни о Комнате тишины опережали обе. Вивьен оглядела полки, печь, окно, за которым ветер мёл набережную, и почему-то проверила, заперта ли щеколда, хотя её не запирали до шести.

— Вы записываете, что здесь говорят? — спросила Вивьен, скосив глаза на суконное покрывало стола.

— Приход и уход, — сказала Кэсс. — Если бы я записывала слова, это была бы не комната, а контора.

— Здесь можно сказать вслух то, о чём при всех молчат, и уйти без последствий?

— Последствия бывают, но не от этой комнаты, — ответила Кэсс. — Комната не доносит, даже когда очень хочется.

— Хорошо, — сказала Вивьен Кросс, и плечи её опустились на два вершка. — Тогда я скажу то, за чем пришла. Если будет тяжело слушать, прерывайте: на сцене меня не прерывают только очень вежливые, а я сегодня устала от вежливости.

— Здесь никто не на подмостках, — заметила Кэсс, ставя перед гостьей чашку, которую та не просила. — Здесь даже я в зрительном зале.

— На афишах моё имя набрано крупнее, чем прогноз шторма, — сказала Вивьен, повертев чашку, но не отведав. — Вот я и пришла туда, где его сегодня никто не наберёт.

— Чай стынет, — заметила Кэсс через некоторое время.

— Пусть стынет, — ответила Вивьен. — Я всю жизнь пила остывший: на гастролях по-другому не выходит, зато привычка к неудобству спасает лучше шарфа.

Дальше Кэсс слушала так, как слушала тридцать лет в хосписной палате: без блокнота, без переспрашивания, заполняя паузы только плеском чайника и потрескиванием печи. Вивьен говорила не про сцену и не про гастроли, хотя завтра весь город говорил бы именно про них. Она говорила про другого человека и про очень старый вечер, но имена называла так редко, что Кэсс решила: имена гостья приберегла для мест, где их разрешено выкрикивать.

Что именно было произнесено за эти полчаса, Кэсс потом не смогла бы пересказать целиком — не оттого, что ей запретили, а оттого, что такие слова не переносятся в пересказе без потери веса. Один раз Вивьен спросила, не станет ли завтрашняя афиша больше того, что она сегодня сюда принесла. Кэсс ответила, что афиша громче, но не тяжелее. Вивьен рассмеялась — кажется, впервые за день, — и именно поэтому согласилась остаться ещё на десять минут, хотя торопливые шаги в коридоре намекали на другое.

Уходя, гостья задержалась у двери и спросила, зачем третье кресло стоит у окна.

— Чтобы видеть и не быть видимым, — сказала Кэсс. — Кому-то нужнее первое, кому-то второе, кому-то третье.

— Мне сегодня подошло второе, по свету, — ответила Вивьен Кросс и ушла по коридору, не шаркая, ровно и быстро, как ходят люди, сорок лет выходившие под барабан.

Вечером мистер Гаск, дожидавшийся чая в фойе, спросил, кто такая эта дама без программ, и Кэсс объяснила: арендаторша.

— Неужели и всё, — не поверил Гаск, придвигая к себе сахарницу без стеснения. — Она смотрела на вас, как на репертуар, который снимают с афиши.

— И это тоже, — согласилась Кэсс. — Вопрос в том, кто забирается в чужой зал мыслями. Я не пущу.

Утро пятницы началось с ветра, пахнущего краской: в павильоне на Королевском пирсе всю ночь подкрашивали раму и сушили зал калориферами. Внутри было холоднее, чем на набережной, зато не дуло, и Кэсс решила, что это единственная разница между зданием и человеком, которая её сегодня интересует.

Передний ряд уже напоминал курорт на выезде: палки у локотков, термосы у ног, у одной дамы баллон с кислородом, замотанный в шарф так, что он походил на туго запелёнатого младенца. Список комитета Кэсс несла в кармане, и против половины фамилий стояли пометки: палка, лекарство, «сесть подальше от входа, но поближе к выходу» — странные, впрочем, как и все человеческие пожелания.

bannerbanner