Развод. Тайная семья моего мужа

Я подняла одну фотографию. Лиза идет в первый класс. С огромными бантами, с букетом гладиолусов. Борис держит ее за руку, поправляет ранец. Я смотрю на них и улыбаюсь. А за спиной – тень. Чья-то тень. Я никогда не замечала этого и не знала чья. Теперь знаю.

– За что? – кричала я в пустоту, комкая фотографию. – За что, Господи? Что мы сделали не так? Почему она не оставила нас в покое? Почему?

Но никто не ответил.

Я плакала до тех пор, пока слезы не кончились. Сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на фотографии. На Бориса. На Лизу. На Аллу. На всех нас, перепутанных, перемешанных одной судьбой.

И вдруг в голове что-то щелкнуло.

Я перестала плакать. Вытерла лицо тыльной стороной ладони и начала думать.

Алла сказала, что Борис приезжал к ней все эти годы. Что держал Зою на руках, когда та была маленькой. Что дарил ей подарки. Что они встречались тайно.

Но если это правда, почему никто никогда не видел их вместе? Почему соседи ничего не говорили? Почему друзья не шептались? Почему даже Максим, муж Аллы, не знал об этом? Или знал? Или делал вид, что он тут не при чем?

Я встала и подошла к столу, на котором лежал ноутбук мужа. Он собирался поработать вчера, но видимо что-то ему помешало. Хм… что-то под названием “Извини, дорогая, у меня есть вторая семья”. На самом ноутбуке я увидела ежедневник мужа (я его заметила сегодня днем, но сейчас он словно намекал мне – я кладезь ценной информации), как странно, он оставил его на столе и не забрал с собой, когда уезжал. Забыл или намеренно оставил?

Я открыла книжку в кожаном переплете и на первых страницах увидела телефонную книгу. Удивительно, я думала, что никто такими уже не пользуется. Видимо, я ошибалась.

Я нашла букву К. Мне нужны были Костровы, а именно Максим Костров. Мой бывший возлюбленный, ныне дражайший супруг Аллочки.

И я… нашла. Он стоял первым в списке и был обведен красной ручкой.

Я взяла телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение.

«Максим, это Варвара Орфеева. Мне нужно с тобой встретиться. Без Аллы. Это важно. Завтра.».

Отправила. И стала ждать.

Секунды тянулись как часы. Телефон лежал на столе, черный, холодный, молчаливый. Я смотрела на него, боясь пропустить уведомление.

Ответ пришел через пару минут.

«В 10 утра. Кафе «Встреча» на Ленина. Я буду».

Я выдохнула. Сжала телефон так, что побелели костяшки.

– Хорошо, – сказала я вслух. – Хорошо, Максим. Посмотрим, на чьей ты стороне.

Я положила телефон на стол и посмотрела на разбросанные фотографии.

– Алла, – сказала я тихо, и голос мой звучал хрипло и безжизнено. – Ты думаешь, что победила? Что разрушила мою семью? Что я сломалась?

Я выпрямила спину и подошла к окну. Посмотрела на свое отражение – бледная, с опухшими глазами, растрепанная. Но глаза горели. Горели таким огнем, который не потушить.

– Нет, дорогая, – сказала я своему отражению. – Ты меня не знаешь. Я буду бороться за свою семью и мы еще посмотрим, кто из нас будет смеяться последним.

В этот момент в дверь постучали. Тихо, неуверенно, будто человек за дверью боялся войти, но не мог не постучать.

– Мам, – голос Лизы был глухим, почти безжизненным. – Ты не спишь?

Я подошла, открыла дверь.

Она стояла на пороге – с красными опухшими глазами, в длинной футболке, обнимающей ее округлившийся живот. Волосы спутаны, губы дрожат. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то такое, от чего у меня оборвалось сердце.

– Лизонька, что случилось? – я взяла ее за руки. Ладони были холодными, как лед.

Она посмотрела на меня, сглотнула, и сказала тихо, почти шепотом, но каждое слово врезалось в мое сердце, как нож:

– Мам, я приняла решение. Ребенка не будет.

21.

Варвара Орфеева

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Я смотрела на дочь и не могла пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

– Что? – выдохнула я. – Лизонька, что ты говоришь?

– Я не могу, мам, – голос Лизы дрогнул, но она быстро закусила губу, словно наказывая себя за слабость. Ее плечи напряглись, и она резко сделала несколько шагов к окну, сжала подоконник побелевшими пальцами – так сильно, что костяшки выступили белыми буграми. Слезы уже катились по щекам, но она не вытирала их, словно не замечала.

– Что не можешь? – прошептала я, боясь нарушить хрупкую тишину и спугнуть то, что дочь пыталась мне сказать.

– Не могу рожать ребенка от человека, который меня бросил, – ее голос стал тише, но жестче. Она развернулась ко мне, и я увидела, как дрожат ее губы – мелко, нервно, будто она на морозе. Она сделала шаг вперед, потом назад, потом сжала руки в кулаки, прижала их к груди, защищаясь. – Не могу растить его в ненависти. Не могу смотреть на него и видеть лицо Олега.

Она провела ладонью по лицу – резко, грубо, размазывая слезы по щекам. Потом опустила руку на живот, замерла на секунду, и вдруг отдернула, будто обожглась.

– Я не хочу, чтобы мой ребенок вырос несчастным, – ее голос сорвался на шепот, она опустила голову, плечи ссутулились, и она стала маленькой, сжатой, как пружина. – Я не хочу быть несчастной. Я просто не хочу...

Она замолчала, закусила губу, сдерживая рыдания. Я обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как дрожит ее тело.

– Тише, родная, тише, – я гладила ее по спине, по спутанным волосам, по плечам, которые сотрясались от беззвучных рыданий. – Все будет хорошо. Мы справимся.

– Не будет хорошо, мам, – прошептала она в мое плечо. – Никогда уже не будет. Я сломана. Я не хочу этого ребенка. Не хочу. Слышишь?! Не хочу!

Она вырвалась из моих объятий, подошла к двери, встала, обхватив себя руками. Живот ее был уже заметен – четыре месяца, маленькая жизнь, которая бьется под сердцем моей девочки. А она говорит, что не хочет ее. Что не может.

– Лизонька, – я подошла к ней, встала рядом. – Посмотри на меня.

Она покачала головой.

– Посмотри на меня, дочка. Пожалуйста.

Она подняла голову. Глаза ее были красными, опухшими, но сухими – выплакала все, что можно. В них была пустота. Страшная, ледяная пустота.

– Ты не хочешь этого ребенка сейчас, – сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все разрывалось. – Потому что тебе больно. Потому что Олег бросил тебя. Потому что ты чувствуешь себя преданной и униженной. Но это пройдет, Лизонька. Боль пройдет, утечет как вода. А ребенок останется. Он не виноват в том, что его отец – подлец. Он не виноват, что ты страдаешь. Он просто маленькая жизнь, которая растет внутри тебя. Которая любит тебя. Которая нуждается в тебе.

– А я не нуждаюсь в нем, – резко ответила Лиза, и голос ее был твердым, как сталь. – Я не хочу его. Я не готова быть матерью. Я сама еще ребенок, мам. Мне восемнадцать. Я ничего не умею. У меня нет денег, нет жилья, нет мужа. Как я выращу его? Как?

– Вместе, – я взяла ее за руки. – Мы вырастим его вместе. Я буду рядом. Я помогу. Ты не одна, Лизонька. У тебя есть я. И Влад. И отец... – я запнулась, но продолжила, – и отец, как бы я к нему ни относилась сейчас, он тоже не бросит своего внука.

– Олег бросил, – сказала Лиза. – Олег ведь тоже отец. И мне почему то кажется, что он не хочет, чтобы этот ребенок появился на свет. Ты знаешь, мам, он же сбежал, когда узнал о беременности. Он не придет, не поможет, не заплатит алименты. Он вообще не хочет о нас слышать. Зачем мне рожать от такого?

– Затем, что это не его ребенок, – я сжала ее ладони. – Это твой ребенок. Только твой. И мой внук. И Влад...

– Влад тут совершенно не при чем, – перебила резко Лиза. – Влад хороший, но он не обязан растить чужого ребенка. У него своя жизнь. Он пожалеет меня, побудет рядом, а потом уйдет. Как все они…, – всхлипнула дочь и я поняла, что сердце ее разрывается от боли.

– Лиза, послушай меня...

– Нет, мам, это ты послушай, – она выдернула руки, отошла к кровати, села на край. – Я уже записалась к врачу. Нашла клинику... эмм... в интернете. Звонила, пока ты была у Аллы. Сказали, что можно, если срок небольшой. А у меня... – она запнулась, – у меня же четыре месяца, мам. Еще не поздно? Не поздно же?

Я замерла. Четыре месяца. Почти семнадцать недель. Я не была уверена, но мне казалось, что на таком сроке уже ничего нельзя сделать. Или можно? Я не знала. И от этого незнания становилось еще страшнее.

– Лиз, – осторожно сказала я. – А ты уточнила у них про срок? Сказала, что у тебя четыре месяца?

– Сказала, – кивнула она. – Они ответили, что надо приехать на консультацию. Что врач посмотрит и скажет. Что в некоторых случаях можно до двадцати двух недель.

Двадцать две недели. Значит, еще есть время. Недели три-четыре. Но это если по медицинским показаниям. А у Лизы их нет. У нее просто желание. И боль. И отчаяние.

– Лизонька, – я села рядом, обняла ее. – Давай не будем принимать решения сегодня. Давай подумаем. Поспим. А завтра...

– Завтра я еду в клинику, – перебила она твердо. – Ты можешь поехать со мной. Или не ехать. Дело твое!

Я молчала. Смотрела на свою девочку, такую маленькую, такую испуганную, такую решительную. И понимала, что спорить сейчас бесполезно. Она приняла решение. И переубедить ее сейчас будет трудно. Слишком много эмоций и боли. Такое решение надо принимать на свежую голову.

– Хорошо, – сказала я. – Но сейчас ты пойдешь со мной на кухню. Я заварю тебе чай с ромашкой и пустырником. Ты выпьешь, успокоишься, и мы ляжем спать. Вместе. Как в детстве. Помнишь?

Лиза посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое, детское.

– Помню, – прошептала она.

Я взяла ее за руку и повела на кухню. Усадила за стол, поставила чайник. Достала чашки, ромашку, пустырник. Заварила. Поставила перед дочерью.

– Пей, – сказала я. – Маленькими глотками.

Лиза взяла чашку, поднесла к губам. Отпила. Еще и еще. С каждым глотком лицо ее становилось спокойнее, плечи опускались, дыхание выравнивалось.

– Мам, – сказала она тихо. – А ты не злишься на меня?

– За что, глупенькая? – я погладила ее по голове. – За то, что тебе больно? За то, что ты запуталась? За то, что не знаешь, как поступить? Это не повод для злости, Лиза. Это повод лишь для того, чтобы быть рядом.

– Я боюсь, – прошептала она, подняв на меня глаза. – Очень боюсь.

– Я знаю, – я села рядом, обняла ее. – Я тоже боюсь. Но мы справимся, обязательно, все вместе.

Мы сидели так долго, пока чай не остыл. Потом я отвела Лизу в спальню, уложила на свою кровать, легла рядом. Обняла, прижала к себе, как когда-то, когда она была маленькой и боялась темноты.

– Спи, родная, – прошептала я. – Завтра будет новый день. И завтра мы обязательно все решим.

Она кивнула, закрыла глаза. Через несколько минут дыхание ее стало ровным – она уснула. А я лежала рядом, смотрела в потолок и думала о том, как пережить эту ночь и следующие.

Хорошие мои, а пока мы ждем, что же решит Лиза, предлагаю окунуться в новую историю.

Эта книга будет писаться в соавторстве с Алёной Скиф.

https://litnet.com/shrt/eroD

Измена. Аномалия твоей любви

https://litnet.com/shrt/1PgA

Я пришла домой с отрицательным тестом на беременность, а нашла в нашей постели двоюродную сестру и мужа.

Он пьяный в хлам, а сестра счастливая и довольная.

— Ты знаешь, сестрёнка, – говорит она почти шепотом, – а твой муженёк оказался хорошим жеребцом. Не зря про него такие слухи ходили по больнице. Оказалось, всё правда. У-у-уххх!

Она выдыхает это «ух» мне в лицо. Сладкий запах вина и её духов. И смеётся. Тихо, с присвистом, как змея.

Я толкаю её в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы она сделала шаг назад, за порог. И закрываю дверь.

– Убирайся, мразь, – шепчу я, сдерживая крик и слезы. И в этот момент мне хочется умереть.

22.

Утро началось с того, что Лиза открыла глаза, посмотрела на меня и сказала:

– Мааам, – замолчала на мгновение, видимо, обдумывая то, что хочет сказать, – я не передумала.

Я сидела на краю кровати, смотрела на нее и чувствовала, как внутри все обрывается. Ночь не принесла облегчения – ни ей, ни мне. Она спала беспокойно, металась, что-то бормотала во сне, плакала. Я прижимала ее к себе, целовала и укачивала как в детстве. Я не сомкнула глаз.

– Лизонька...

– Не надо, мам, – она села, обхватив колени руками. – Я все решила. Я не хочу этого ребенка. Я не могу. Я не готова. И никто не сможет меня переубедить.

Я глубоко вздохнула, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в кожу ладоней, оставив полумесяцы следов. Физическая боль хоть немного заглушала ту, что разрывала меня изнутри.

Посмотрела на нее – бледную, с темными кругами под глазами, с этим странным, почти фанатичным блеском в глазах. Моя девочка. Моя маленькая девочка, которая выросла слишком быстро.

– Хорошо, – сказала я, и голос мой прозвучал твердо, спокойно. – Тогда давай поговорим как взрослые женщины. Без истерик, без слез. Просто поговорим.

Лиза удивилась, но кивнула.

– Ты хочешь избавиться от ребенка, – начала я. – Это твое право. Твое тело, твоя жизнь, твое решение. Я не буду тебя отговаривать. Но я должна сказать тебе всю правду. Ты готова ее услышать?

Она неохотно кивнула.

– Твой срок – четыре месяца, Лизонька. Это почти семнадцать недель. По закону, аборт по желанию женщины делают только до двенадцати недель. Дальше – только по медицинским показаниям. Ты понимаешь, что это значит?

Лиза побледнела.

– Но в клинике сказали...

– В клинике сказали то, что ты хотела услышать, – перебила я. – Потому что им нужны деньги. Потому что они готовы рисковать твоим здоровьем ради наживы. А я – нет.

– Но Влад... – начала Лиза. – Влад врач. Он может помочь. Он...

– Влад – реабилитолог, – сказала я. – Он не делает аборты. И даже если бы делал – ты думаешь, он согласится убить твоего ребенка? Ребенка, которого он готов любить, как своего? Ребенка, ради которого он готов ждать тебя столько лет?

Лиза замолчала. Смотрела на меня, и в ее глазах появился страх.

– Мам, я...

– Дай мне закончить, – я взяла ее за руки и тихонько сжала. – Даже если ты найдешь врача, который согласится сделать аборт на таком сроке – это очень опасно. Кровотечение, инфекция, повреждение матки – ты можешь больше никогда не иметь детей. Ты готова к такому риску?

Лиза молчала. Губы ее дрожали.

– Ты можешь умереть, Лизонька, – сказала я тихо. – Просто умереть на столе. От потери крови, от сепсиса, от того, что сердце не выдержит наркоза. Ты готова умереть ради того, чтобы избавиться от ребенка, который ни в чем не виноват?

– Я не хочу умирать, – прошептала она и положила руки на живот.

– И я не хочу, – я сжала ее пальцы. – Поэтому я не позволю тебе ехать в эту клинику. И ни в какую другую. Ты будешь рожать, Лизонька. Мы вырастим этого ребенка. Вместе. Я помогу. Влад поможет. И даже отец, как бы я к нему ни относилась сейчас, поможет. Ты не одна. Ты никогда не была одна и не будешь.

Лиза заплакала. Тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Я обняла ее, прижала к себе.

– Но я не хочу, мам, – прошептала она сквозь слезы. – Я не хочу его. Я не хочу видеть его лицо. Я не хочу вспоминать Олега каждый раз, когда посмотрю на него.

– Ты и не будешь вспоминать, – сказала я. – Потому что этот ребенок – не Олег. Он – ты. Твоя плоть, твоя кровь, твоя любовь. Он будет похож на тебя. На меня или на твоего отца. На Влада, если ты позволишь ему быть рядом. Но не на Олега. Олег – просто донор. Просто случайность, которая дала тебе самое ценное – новую жизнь.

Лиза подняла на меня заплаканные глаза.

– Ты правда так думаешь?

– Я знаю это, – сказала я. – Я родила тебя. И я знаю, что ребенок – это не его отец. Это ты. Твоя душа, твое сердце, твоя улыбка. И никто не сможет этого изменить.

Лиза молчала. Смотрела на меня, и я видела, как в ее глазах борются страх и надежда.

– А если я не справлюсь? – прошептала она. – Если я не смогу его полюбить?

– Сможешь, – я улыбнулась. – Как только ты увидишь его – маленького, беспомощного, с твоими глазами и твоими пальчиками – ты полюбишь его. С первого вздоха. На всю жизнь. Я обещаю тебе.

Лиза всхлипнула, уткнулась мне в плечо. Я гладила ее по голове, смотрела в окно, где разгорался новый день, и думала о том, что мы справимся.

Мы обязательно справимся.

Потому что мы – женщины. Потому что мы – мать и дочь. Потому что мы – семья. И никто не сможет нас сломать. Ни Алла, ни Олег, ни Борис. Никто.

– Мам, – тихо сказала Лиза. – А ты поедешь со мной к врачу? К твоему врачу? Просто поговорить? Просто узнать, все ли в порядке с моим малышом?

Я улыбнулась сквозь слезы.

– Конечно, родная, поедем. Сегодня же. А потом заедем в кафе, съедим по кусочку торта и подумаем, как назовем нашего мальчика.

Лиза слабо улыбнулась и подняла на меня глаза.

– А если это будет девочка? – всхлипнув спросила она и вытерла набежавшие слезы.

– Значит, назовем в честь тебя. Или в честь меня или твоей бабушки. Или придумаем что-то новое, – я поцеловала ее в лоб. – А теперь вставай, умывайся, одевайся. У нас столько дел сегодня. Столько дел.

Лиза кивнула, встала с кровати и пошла в ванную. А я осталась сидеть, глядя ей вслед, и чувствовала, как внутри поднимается что-то невероятное. Большое и суровое. Я сжала зубы и взяла с тумбочки телефон дочери.

Открыла последние сообщения, с кем она переписывалась и нашла контакт. Кто-то дал ей дал ссылку на клинику, тот кто хотел помочь ей избавиться от ее же ребенка. А когда увидела, пальцы задрожали… и телефон выпал из рук.

– Нет. Нет, не возможно. Только не ты.

23.

Телефон выпал из рук и глухо стукнулся о ковер. Я смотрела на него, лежащий экраном вверх, и не могла пошевелиться. Слова на экране расплывались перед глазами, но я их уже запомнила. Навсегда.

– Нет. Нет, не возможно. Только не ты.

«Папа, мне нужна помощь. Помоги найти клинику.»

«Ты точно уверена, что хочешь избавиться от ребенка?»

«Уверена. Я не могу его оставить. Пожалуйста, не отговаривай меня. Просто помоги.»

«Хорошо. Я найду. Держись, дочка.»

«Спасибо, пап.»

«Вот ссылка. Здесь принимают на таком сроке. Врач хороший, я проверял. Завтра в одиннадцать. Я запишу тебя.»

«Спасибо. Ты лучший.»

«Я люблю тебя, Лизка. Что бы ни случилось – я рядом. Всегда.»

Я сидела на кровати, глядя на экран, и не могла дышать. Воздух закончился в легких, сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Я смотрела на эти сообщения – и не верила своим глазам.

Это не мог быть он. Не мог. Может это ошибка? И кто-то украл телефон моего мужа?

Борис. Мой муж. Отец Лизы. Он помогал ей найти клинику. Он дал ей ссылку. Он знал. Знал, что она хочет убить нашего внука, и не остановил. Не попытался переубедить. Не приехал, не позвонил. Просто скинул ссылку и сказал: «Я люблю тебя, Лизка».

Я подняла телефон дрожащими руками. Перечитала сообщения еще раз. И еще. И еще. Может, мне показалось? Может, это не он? Но имя контакта было написано четко: «Любимый папка».

Его фотография стояла на аватарке. Его голос звучал в каждой строчке – спокойный, уверенный, предательский.

– Зачем? – прошептала я в пустоту. – Зачем ты это сделал? Зачем помог ей? Зачем не остановил?

Ответа не было. Только тишина, только эти сообщения, горящие на экране, как клеймо.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Вдох и выдох. Еще раз. Не помогает. Сердце колотится, руки трясутся, в голове – хаос.

Он знал. Он знал, что она хочет избавиться от ребенка. И он не просто знал – он помогал. Он искал клинику, проверял врачей, записывал на прием. Он делал все, чтобы наш внук не появился на свет.

– Почему? – спросила я вслух, и голо