Друг отца. Покорить Гордого

Сажусь рядом на краешек бордюра, ногу закидываю, чтобы держать удобнее. Сколько времени прошло, а пальцы помнят. Подстраиваю под себя чуток. Чувствую, не глядя, как оба, и малец Козыря, и Игорева девка, меня жрут глазами. Ждут, что ли? И Танька смотрит. Грустно так. Я ей когда последний раз брынчал? А тут вдруг… Голос не слушается. Хриплый стал, ну точно как у старика. Завожу старенькую песню. В наше время популярно было. Про гранитный камушек в груди. Очень в тему, между прочим.

И вроде смотрю на Таньку, и она на меня смотрит, а плечо жжет другой, не ее взгляд. Так и тянет глянуть. Хер знает, как будто накинули на шею веревку и невидимая сила ведет, как козла на убой, туда голову свернуть.

Глушу струны ребром ладони на половине аккорда, встаю, протягиваю инструмент Козырю.

— Возвращаю инструмент твой. — Пацан перехватывает гриф, но я удерживаю его крепко. — И запомни. Гитару, как женщину, в долг не дают. Одолжишь разок, и все — уже, считай, потерял. Дружеский тебе совет от старшего.

Я подмигнул ему, хамски, как деды желторотым, когда контакты доступных девочек сдают перед дембелем, и разжал пальцы.

Пока шел к Таньке, спину жгло пулеметным огнем.

— Что на тебя нашло, Гордый? — Татьяна смотрит с прищуром. И не могу понять, чего в ее взгляде больше: тоски или подозрений.

— Так… молодость вспомнил.

Кира

— Хмм, — протянул Козырь, задумчиво накидывая на гитару чехол. В этом наше желание совпадало. После ТОГО голоса не хотелось, чтоб Макс пел снова. Интересно, о ком ты пел, Эверест? О себе предупреждал или на Козыря намекал... а может, от балды вовсе. Что ему...

— Сколько раз собирались у нас на шашлыки, Гордый не пел никогда, — резонно заметил Макс. — А у вас?

— А у нас в квартире газ, — фыркнула раздраженно, наблюдая, как Демид, мягко прикоснувшись к локтю жены, кивнул в сторону дома... Они перебрасывались словами, Татьяна согласно кивала, а у меня перед глазами стояли ее зацелованные губы и горящий, возбужденный взгляд. Сколько себя помню, никогда такого не видела. Не вечер, а сплошные открытия!

— Макс, дорогой, — к нам подошла Инга, — ну что вы по углам прячетесь? Еще и гитару приволок, ну не время же, м?

— Мам, для искренности и настоящего меня всегда оно есть, не ты ли говорила?

— Я, но… там Вадим Маркович приехал, хотел тебя увидеть и поговорить...

— Давай сюда, — заметив, как Эверест скрылся в дверях пустующего особняка, я потянула за ручки чехла, — отнесу к тебе в комнату, заодно и в уборную загляну.

— О, спасибо, Кира, — просияла Козырева маман. — А мы пока к Вадиму, да?

Зачем меня черт понес сюда, не знаю. Оставив гитару у стенки, я, сняв туфли, как воришка стала бродить по дому. В уборных Эвереста не было, значит, оставалась кухня. Зачем ушел, если напитков на столах полно? И зачем я его вообще ищу?! Нормального, логического ответа не было. Внутри клокотало жерло вулкана из едва оформленных, смутных желаний. Дать им название было страшно, потому что... если даже в голове все назвать своими именами... это значит только одно — я спятила.

Он действительно был на кухне. Стоял у гладкого, натертого до блеска кухонного островка, что-то скроллил в телефоне. Хоть сейчас фоткай для глянца... Идеальный кобель в идеальном, люксовом оформлении. Начиная от внешнего вида, заканчивая антуражиком. Кухня у Козыревых была идеальная. Складывалось впечатление, что на ней никогда не готовили. И Эверест, в своем идеально сидящем, дизайнерском костюме, выглядел здесь настолько гармонично, что аж тошно было!

— Отлично выглядите! — В ответ он поднял взгляд, обернулся и посмотрел так, словно мне между глаз приставили винтовку и на секунду задумались, стрелять или нет. — А что, всех эскортниц разобрали, что вы вдруг по старинке, с женой решили прийти?

Я понимаю, что меня заносит, и он вполне может послать меня на хуй... но... в то же время, на каком-то животном уровне осознаю: так мой Эверест не сделает. И все равно, когда он делает шаг в мою сторону, я невольно отступаю, ещё и ещё, пока не упираюсь лопатками и затылком в стену. Тупик. Коротко остриженные ногти скребут дизайнерскую штукатурку, отступать мне некуда.

Да и не хочется, если честно.

Внезапно улыбаюсь, потому что внутри безымянный вулкан, что клокотал все это время, разливается адреналином и возбуждением. Его аромат, его взгляд, колючий, убийственный, будит во мне зарвавшуюся нахалку. Не стесняясь, как тарошный шут, выдаю ему в лицо все, что думаю:

— Демид Александрович, а вы вот тот совет, про гитару, на опыте своем выдали, да? Что женщину в долг и все такое, это вы, так сказать, успели прочувствовать?

Огромная, крепкая ладонь ложится на мои щеки, пальцы сдавливают их так, что губы и правда складываются свистком.

Ему очень не понравилось сказанное. Я знаю его с детства, много лет наблюдала украдкой и неплохо научилась считывать даже малейшую смену эмоций. Даже тогда, когда он намеренно делает рожу кирпичом и корчит каменную статую без сердца. Но сейчас... сейчас он не скрывает, что злится. Очень. Если бы мог — отходил бы по заднице прямо здесь, не отходя от кассы и... я дурею, шалею от того, что мне удается дразнить этого мужика. Что я его... цепляю?

Мы тараним друг друга взглядами, и я ловлю предвкушающую щекотку где-то в районе пупка.

— Нравится напрашиваться на неприятности?

— Скоее дегать тигфа за уфы, — пытаюсь выдать смятыми губами. Он роняет на них взгляд и неожиданно ведет по нижней большим пальцем.

А я... не придумываю ничего лучше, чем плотно обхватить его губами, облизывая подушечку языком, как чертов чупа-чупс.

Глава 11

Демид

— А по-моему, нравится вести себя как шлюха. Я все думаю, что ж тебе чужая личная жизнь покоя не дает. Молокосос с буйством гормонов не справляется? — Предохранители в голове воют сиреной, как по тревоге мобилизируют мышцы.

Мне одновременно хочется отходить эту зарвавшуюся малолетку ремнем по заду, намотать ее растрепанный хвост на кулак и рвануть так, чтоб у нее искры из глаз. Чтоб больше рот свой рядом не открыла. И… внезапно просто хочется. Без реанимации. Так она старательно насасывает мои пальцы, порхает кончиком своего острого языка... Хоть ты ей прям вот так хер в свисток вставляй и пусть работает. От этих мыслей тело пробивает током. А она смотрит мне прямо в глаза и обводит палец вкруговую.

Бесстыжая.

Ни люди поблизости ее не смущают, ни даже то, что Танька где-то здесь.

А Татьяну вот смущало. Хотя она-то как раз имеет полное право. Пальцы мои обсасывать, смотреть вот так.

И тут до меня доходит, что Игорева малолетка напрашивается. Внаглую. Дерзко.

Ах ты, сучка скороспелая!

Давлю ей на челюсть, сжимая кулак. Глаза ее расширяются.

Что? Больно тебе? Разонравилось тигра за усы дергать?

— А теперь послушай сюда, маленькая шалава. — Не выпуская ее из захвата, подхожу еще ближе, чтобы то, что скажу, не услышали лишние уши, если такие зашиты в Козыревых стенах. — Когда я после ранения гнил наживую, моя жена не брезговала своими руками это дерьмо вымывать. И судно носить. Так что ты даже волоска у нее на заднице не стоишь. И если я еще раз от тебя услышу что-то подобное, я тебя вот так за язык возьму и мылом твой поганый рот набью. Суешь туда что ни попадя, сразу видно.

Вижу, что пытается меня укусить, но из нас двоих сильнее я.

— Если я сожму сейчас палец еще немного, то сломаю тебе челюсть, так что советую быть очень послушной девочкой. — Для наглядности давлю сильнее.

Браваду ее смело, как тряпкой со столешницы. Глаза огромные, лупает ими, дрожит, блядь, вся. Так дрожит, что аж мне передается. Выуживаю свой палец из ее рта, вытираю о штанину, как если бы испачкался.

— И мой тебе совет: не ищи приключений на зад. Будешь так активно напрашиваться, однажды отдерут по самые гланды. И имени не спросят.

Кира

— Джокер? — Я вздрагиваю, когда в собственную комнату заглядывает Макс. — Там все разъезж... эй, Кир, ты чего?

Знаю, что похожа на панду: расплывшаяся тушь, пусть ее на ресницах было совсем чуть-чуть, но въедливая в кожу, пиздец как. Распухшие от слез глаза и щеки красоты не добавляют.

— Кир, что случилось? Тебя кто-то обидел? С родителями что? — Макс плюхнулся на кровать, аккуратно беря мои ладони в свои. И так он делает это нежно, ласково поглаживая костяшки, что я вновь хлюпаю носом и реву. Ну почему? Почему всегда вот так? Почему мне не хочется дразнить того, кто был бы рад всем моим авансам и с готовностью реагировал на провокацию? Почему по телу не бежит дрожь предвкушения, когда его рука легонько касается скулы? — Эй, это что у тебя? — Козырь хмурится, очерчивая проступающий синяк, ровно там, где еще недавно касался Эверест.

— Это моя неосторожность, Макс, — отвожу взгляд, когда он притягивает меня в свои объятия. — Так спешила, что налетела на стеклянную дверь, а он… вернее она как из гранита, не дверь, а... ска... скал... лаа.

— Надо чем-то помазать, синяк будет громадный. — Его руки аккуратно поглаживают мою спину. — Я сам пару раз влетал, совершенно никчемная конструкция. Скажу родокам, чтоб убрали.

— Макс? — Знаю, что это неправильно, что нельзя так. Но и таскаться за женатым мужиком тоже нельзя. Как будто никогда не была мазохисткой, а сейчас... с того вечера в клубе как будто демон какой-то вселился, в самом деле. Прицепилась к мужику как банный лист. Сколько еще надо услышать оскорблений, чтоб наконец-то понять — клал он на меня со своего гордого пика. Бооольшими такими кучами. Хватит, в самом деле...

— Что, Джокер?

— Я хотела сказать. — Решительно отодвигаюсь. Размазав слезы по щекам, киваю, то ли подбадривая себя, то ли действительно принимая решение. — Давай попробуем, Макс. Ты и я. Только не будем спешить, ладно? Я тебе ни на первом, ни на втором свидании не дам...

— А на третьем? — шутит он и получает тычок в бок. — Ай. Я понял-понял. Уф, — он ерошит волосы и нервно трет затылок. — Я ждал этого... долго, — признается он. — Кир, мать и отец, ну ты же видишь, у них все по любви. Надеюсь, что и у меня... у нас так будет. Если вдруг не пойдет, скажи правду, ладно? Я пиздец как боюсь тебя потерять, как друга даже, а тут, как будто дороги назад нет.

— Все так. Назад точно дороги нет.

Глава 12

Демид

Неделю спустя

— Слушай, Гордый, — Козырь отирает полотенцем влажную шею и садится рядом на мат. — Мой малый прыгать надумал.

— С крыши? — снимаю перчатки, вожусь с намоткой. По шее течет струйками пот.

— Типун тебе! С парашютом.

Поднимаю вверх брови. Интересно девки пляшут.

— Чего вдруг?

— Да кто б мне сказал… как в жопу клюнули и все. Упёрся рогом. — Козырь качает головой. — Инга места себе не находит. Сноуборд пережила. Тарзанку эту, блядскую, но парашют? Подсоби, проконтролируй, а?

— Я? — Делаю рожу кирпичом и тянусь за минералкой.

— Ну а кто, Гордый? Ты за жизнь столько прыгал, сколько я баб не трахнул.

— Ну, ты себе польстил, конечно, Козырь. Если б ты столько трахнул, сколько я прыгнул, хер бы до корня стёрся.

— Да ну тебя. Так что? Проследишь?

Возиться с Козыревым сопляком у меня нет ни времени, ни желания. С другой стороны… Я уже сколько думаю прыгнуть, а все дела…

— Если б я хотел с желторотами возиться, остался в учебке инструктором.

— Демид, ну я ж тебя как друга прошу.

Морщусь.

— Хочет прыгать — в армию его отдай.

— Скажешь тоже. Макс военную кафедру имел в университете.

— Ага, в том и дело, что имел…

Усмехнувшись, убираю на место перчатки и лапы.

— Да какая армия, Гордый. Ты ж знаешь, какая нынче армия...

Медленно оборачиваюсь. Смотрю на него, как на инопланетянина:

— УЖ Я-ТО, БЛЯ, ЗНАЮ.

Козырь смеётся.

— Ладно, хер с тобой. Позвоню сегодня ребятам. Но чтоб как штык был в нужное время в нужном месте. Я тебе не театр, после третьего звонка кина не будет.

Козырь встаёт, жмёт мне руку:

— Спасибо, Гордый! Должен буду.

И так мне, сука, смешно с его детской радости, что не могу сдержаться:

— Должен будешь, когда парашют раскроется!

А сам ржу, не могу.

— Типун тебе на язык, Демид.

Три дня спустя

— А эта что тут делает? — встречаю Козыря, как условились, у входа в учебку. — Моральная поддержка?

Оглядываю их быстро. Ну хоть оба не тупые вконец: форма одежды спортивная, как и было велено.

— Демид Александрович, — Макс протягивает руку. — Мы это… вместе хотим.

— Хотите себе на здоровье. Можете даже не просто хотеть, не маленькие. Но в воздухе не до хотелок будет.

Макс явно недоволен намеком, но молчит. Хоть у этого язык за зубами сидит на цепи. А Игоревна, видно по глазам, уже готова свой в ход пустить.

— Мы прыгать хотим, в тандеме. — Младший Козырев держит лицо, молоток, на провокацию не ведется.

Насмешил, бля. Удумал. Прыгать в тандеме.

— Это ж как она тебя достала, Козырь, что ты её угробить решил таким изощрённым образом?

Смеясь от души, махнул им рукой, чтоб шли следом.

— Тандемом — это только с инструктором. — Перевожу взгляд на Сергееву. Костюмчик модный, волосы в косичку сплела. Ненакрашенная. Вот это новости. Кисточка от косы над грудью болтается. Дразнит, как тряпка быка. — Ты сколько весишь, кисточка?

— Пятьдесят шесть, — рапортует не глядя.

— Пятьдесят шесть, говоришь? — недоверчиво огибаю взглядом покат с талии на бедро. — Ладно, прыгнешь, раз смелая.

Даже интересно, даст попятную или назло будет до конца переть? Вижу же, что до усрачки боится. Я таких перваков на своем веку видал больше, чем звёзд на небе. У самой рампы в истерику срывались.

На плацу киваю Козырю в сторону парашюта.

— Так, боец, центральный строп красный. Берешь его в левую, правой остальные накидываешь. Да тише ты! — Наблюдая за рвением Макса, подхожу ближе, перехватываю стропы, показываю, как надо. — От качества проделанной работы твоя жизнь зависит. Уяснил?

Слежу, чтоб не напортачил, накидываю на плечи снарягу, оставляю самостоятельно затягивать крепежи.

— Что смотришь, Кирюха? Отца в полевой никогда не видела, что ли?

Родная синяя тельняшка греет душу пуще любой грелки. Подаю Кире в руки стропы. Ногтищи такие, как будто сделаны пузо врагам вспарывать. Перехватываю ее руку, помогаю правильно укладку организовать.

— Это наш будет. — Она так глазищи распахивает, аж дрожь у меня по загривку от этого взгляда.

— В смысле, наш?!

— Так ведь со мной прыгать будешь. Кто тебя, селёдку тощую, одну пустит? Тебя ж ветром в Африку снесет. Или ты струсила уже? Раздеваемся тогда, что ли?

На самом деле от 45 уже можно одному прыгать, но Козырь и Сергеева этого знать не могут, верно? А я… а я им такой инфы не предоставлю.

Кира

— Джокер, ну ты чего? — Макс улыбается, сверкая белоснежной улыбкой. — Мы ж хотели прыгнуть.

— В том и дело, мы! Где тут мы, Макс? — я шипела не хуже змеи, очень не хотелось, чтоб Эверест услышал. — Будешь ты и... я с Демидом Александровичем!

Козырь постарался подавить улыбку, но выходило плохо.

— Что смешного? — нахохлилась я.

— Ну даа, я понимаю, что лучше и моложе, — он поиграл бровями, — но ты же знаешь уговор: что твой батя, что мой согласились только с тем, что будет доверенное лицо.

— Ну я же не знала, что это будет он!

— Так, наоборот, хорошо. Это ж Гордый. Свой человек, почти наш крестный фей. Или ты с ним поцапалась? Вроде всегда хорошо ладили.

— Ладили... — Опустив взгляд, вспоминаю его палец у себя во рту. И слова его тоже хорошо помню. Идиотка. Чего, спрашивается, накинулась на мужика и на жену его. У самой родители не так чтоб сладко живут, это не вечно влюбленные Козыри.

— И? В чем проблема?

— Он... я его боюсь, — не придумав ничего более умного, ляпнула то, что пришло в голову.

Макс расхохотался. Громко.

— Да тише ты!

— Ты? Демида? Насмешила. Это он тебя бояться должен, ну, — Макс обнял меня за талию, целуя в нос.

— Почему это?

— Ты как та болонка. Мелкая, но злоебучая, ай! — Вместо ответного поцелуя Козырь получил укус в подбородок. — Вот об этом и говорю.

— Это я с тобой такая смелая...

— И с ним всегда такой была, — не согласился Козырь. — Я ж помню. Таскалась за ним хвостом на всех родительских сходках и вопросами доставала. То на ручки, то на шею. То покружить. Он от тебя прятался даже.

— Не было такого! — Щеки предательски вспыхнули.

— Было-было, со стороны лучше видно, Джокер. Поэтому и спросил, может, поцапались. Ты ж когда в раж входишь, можешь и ляпнуть чего.

— Ляпнуть... Ляпает корова... а я...

— Ммм, говоришь не подумав? Или нет, говоришь очень хорошо подумав, но тем и доставучее. Знаешь, куда бить. Есть у тебя эта способность: словом ударить больнее, чем физикой. Хотя у Гордого такая же фича есть. Значит, точно поцапались, — сделал свои выводы Макс. — Но знаешь, Кир, я б вот тебя никому не доверил, кроме него. Ни один сраный инструктор ему в подметки не годится.

— Да понимаю. — Скрепя сердце пришлось согласиться. — Но это не отменяет того, что на всю эту авантюру я согласилась пойти с тобой. Мне общие воспоминания надо не с ним, а с тобой...

— Они и будут наши, Джокер! Нас бы вряд ли кто отправил вместе, даже будь это не Гордый.

— От этого не легче...

— Пойдем, самолет уже готов и снаряга.

— Я пиздец как боюсь, Макс, — вцепившись в его руку, я шла к самолету, как на закланье. — Может, давай я тебя здесь подожду, раз уж прыгнуть вместе не судьба?

— Не-не, не считается, Джокер! А в старости мы что будем внукам рассказывать?

— Я лично зубами буду клацать. Нервный тик с тобой заработаешь, а не воспоминания для внуков!

— Значит, на общих внуков согласна? — Он приобнял меня за плечи, целуя в висок. — Это радует. Так и быть, прыгаем, и рассказы будут на мне.

Глава 13

Демид

Забираются в самолет, такие оба счастливые, а меня раздирает отчего-то. От предвкушения, прямо до трясучки. Как я, сука, с этой гражданской работой давно не прыгал. Мать его, хорошо если положенные годовые. А в прошлом году так некогда было, что мне их за красивые глаза нарисовали. Положенные после сорока, в моем звании, три жалких прыжка в год.

Три, твою мать… Что такое три прыжка?

Берцы отчетливо передают в позвоночник урчание мотора старенькой Аннушки. Красивая девочка, надежная. Таких самолетов еще поискать. И мне бы, дураку, радоваться, а я смотрю на сцепленные руки Козыря и Сергеевой и отчего-то так бесит, что кинул бы его прям так, в синее-синее небо. Хотя вот как раз и кину, если трусанет. Вообще, он ведь совершенно Игоревой пигалице не подходит. Мягкий как смола. Обтекает ее всю. Слюной капает. Нет в нем жесткости, чтобы нахальную натуру обуздать. Она же с детства отцовский поганый нрав переняла. Ей с мягким мужиком никак нельзя. И его поломает, и сама нарыдается.

Тьфу. Молодая, дурная.

Ранняя.

— Козырь, ты садись давай, сюда вот. И пока высоту набираем, чтоб ни шагу. Еще не хватало, чтоб башку себе прошиб до прыжка. Сначала прыгни, а потом ноги-руки собирай. Не в обратном порядке.

Что-то я сегодня лимит язвительности на год вперед перерасходовал.

— А ты куда? Эй, алло! — Хватаю руку Киры, не позволив плюхнуть свой зад к голубку. — Сюда давай.

Поворачиваю ее к себе спиной, плотно вдавливаю в грудь, затягиваю крепёж, привязывая к себе за талию. Протягиваю ремни под паховый карабин. Тоже притягиваю ближе.

Она каменеет.

Сопит. Молча. Это ж какой сегодня праздник такой? Никак Христово Воскресенье?

— Взлетаем, товарищ полковник? — басит пилот.

Завозились мы, верно.

— Поехали, капитан! — Сажусь, пристраиваю Киру себе на колени. Она пытается отстраниться, ерзает. Наклоняюсь и тихонько, чтобы хахаль ее не услышал, шепчу ей в ухо:

— Будешь ерзать, разобьемся нахуй.

Вновь каменеет нерушимым изваянием. А мне так пьяно и смешно от этого. Как будто мозг отшибло. Так она пахнет хорошо. Юностью, свободой. И мотор у Аннушки вибрирует в груди. И солярой несет чутка. Все такое родное, как машина времени на много лет назад. Как будто снова девятнадцать, я в учебке, на своем первом полете. Хмельной, как наркоман проклятый.

Киру колотит как в горячке. Я аж напрягаюсь. Дрожь тут же передается мне по телу, отзывается вполне естественно, и я знаю, что Кира это четко прочувствовала.

Твою мать.

Дурная была затея, Гордый.

Что ж ты совсем мозгов лишился?

А сам еще и подначиваю ее:

— Ты что ж, боишься, Кисточка? Куда борзота подевалась-то?

— Я высоты боюсь, — жалуется она тихо. Смотрю, парень ее сидит спокойно. Собранный. Руки на коленях как первоклассник.

— А ты не бойся, Кирюха. Первый раз прыгать не страшно. Ты все на автомате делаешь и не знаешь еще, что как. Вот второй да. Обосраться страшно.

Она аж голову поворачивает от удивления.

— Почему это? — Мы с ней сидим почти впечатанные друг в друга, и она прям по губам щекой мажет. Меня, если б не сидел, с ног бы сбило, клянусь. Сам не знаю, как так. Еле легкие раскрыл, чтоб вдохнуть.

— А второй раз ты уже в курсе, какая подстава за бортом. Я, помню, стою у рампы и думаю, сука, какого хера меня вообще к Дяде Васе занесло?! У нас еще в первый прыжок один пацан не очень удачно сиганул. Хорошо, запаска спасла. А то б…

— Не так чтоб успокоили, конечно. — Киру начинает колотить еще сильнее.

— Да тихо ты. — Кладу ей ладонь на живот. Заземляю чутка, чтоб под мое дыхание подстроилась. — Дыши, давай. Вот так.

— Товарищ полковник! Пора! — Поднимаюсь, буквально выталкивая Киру на ноги. Как будто отказали, что ли, у нее от страха?

— Козырь, вставай, первым будешь. У тебя стандартный, сам откроется. Остальное помнишь? — Кивает. Встает у рампы. Ждет. Вижу, что страшно парню, но лицо терять не хочет. Помню себя таким же и молодею от их эмоций. Вот тебе, сука, и машина времени.

— Пошел! — А он стоит. — Пошел, мать твою! — Толкаю его в спину. Летит. А позже б прыгнул — хана. Улетит бог весть. Ищи потом. У него ж неконтрольный. Куда ветер дует, туда и плывешь как одуванчик. Это у нас с Кирюхой управляемая версия.

— А мы? — Голос ее дрожит. Сука, так эта дрожь скребет внутри, что я б вот прям сейчас бы зубы на ее шее сжал. Как зверь голодный на свежий шмат мяса.

— А мы с четырех тысяч пойдем, — хриплю ей на ухо, и меня разносит смехом. Ей-богу, как бухой. — Отсюда смехота прыгать. Даже обосраться от страху не успеешь.

— Как с четырех? — По голосу слышу, что к нам подбирается истерика.

— Да не бойся ты, Кирюх. Ты ж со мной. Упаду, но все равно поймаю.

И мы стоим вот так у самого края, в шаге от прыжка, пока Анечка давит выше. Пока капитан не кричит, что взяли высоту и можно. А потом сталкиваю ее своим весом.

Кира орет. Ветер хлещет нам в рожи. И так хорошо. Мне кажется, вообще в жизни так хорошо никогда не было. Вот как сейчас первые полеты помню, говорят, незабываемые. А этот… Я ж и прыгал уже как по накатанной. Безвкусно, как секс с женой. Потому и реже стал, что все одно. А тут… как в первый раз. Аж сердце заходится. Дергаю кольцо.

— А представляешь, Кир. Не раскроется. Так и помрем вместе. В обнимку, а?

И смешно, бля. Ну точно мозги отшибло.

— В-вы п-псих…

— Да пошутил я, Кисточка. Не дам я тебе убиться, ну. Глаза-то открой. Смотри, красиво как. Никогда ничего красивее в жизни не видел, чем прыгать вот так. И весь мир у твоих ног.

И тебя. Тебя красивее, кажется, тоже не видел.

— Руки расправь и направо смотри. — Послушно тут же выполняет. Наверное, решила, что это жизненно важно. И так мне весело от ее неумелости, от того, что всему ее учу. И мысль шальная, что я б ее столькому мог научить. Всякому…

Достаю на штативе камеру и делаю несколько наших фото. На память. А когда убирать стал, случайно мазнул губами по коже и… пропал. Забыл вообще все на свете. Опомнился уже от того, что скоро садиться, а я вылизываю языком изгиб ее шеи и хмельной, как после запоя. Твою мать…

— Так, Кирюх. Садиться пора. Ты ноги, как скомандую, подожми. А потом как велю выпрямлять, широко расставь вот так. Поняла?

Она кивает молча. Земля летит на нас стремительно, в глазах все смазанное, зелень, чернозем — все одним пятном. Амортизирую ей встречу с землей своим телом. Спецом подальше от Козыря с ней сел. И так мне легко, что снова шепчу ей в ухо:

— Ну что, трусы-то не намочила?

— А мне уже не страшно, — отвечает нагло. А саму трясет до сих пор.

— Так я и не про страх спрашивал, Кисточка.

Глава 14

Кира

Земля дрожит под ногами, колени вот-вот застучат друг о друга, и зубы клацают, да. Только не от воспоминаний полета и страха. А от того, что происходило там.