Друг отца. Покорить Гордого

— Да тут кто-то сопляку своему ньюдсы шлёт. Острых ощущений захотелось, значит?

Ну не мог я промолчать. Так это выбесило, пиздец просто. Мое колено еще помнило тепло ее руки, а я отлично помнил, как несмело она ползла вверх по бедру. Чтобы что? Через пять минут оголяться перед своим Козырем?!

— Что поделать, свидание с парнем безнадежно испорчено, — поспешно отключившись, Кира попыталась привычно скрыть смущение за наглостью. Как бесила эта ее манера вечно мне хамить! С каждым днем все больше хочется отходить ее по заднице. Может, стоило бы?

— Тебе посочувствовать? — Я сложил руки на груди, демонстративно изучая взглядом то, что она только что так щедро демонстрировала своему сладенькому мальчику.

— Если это искренне, то почему бы и нет? — Смарт скользнул в карман спортивок, натянул ткань и подсветил изгиб бедра. — Сочувствуете?

— Очень. Веришь?

Она изогнула бровь, вытянула губы, не подозревая даже, как именно сейчас я близок к тому, чтобы кинуться на нее и терзать их жадными поцелуями.

— Верю, конечно.

Я подошел ближе. Так близко, что ощущал тепло ее тела и толстую ткань спортивной одежки. Наклонился, чтобы глаза наши оказались на одном уровне. Кира замерла, перестала дышать и чуть заметно подалась вперед.

— Зря, — шепнул, отстраняясь.

Любишь дразнить тигра, а сама быть поддразниваемой нет?

— Да я уже поняла, что вообще, по всем фронтам, со сплошными изъянами, спасибо. Пардоньте, что пришлось стать свидетелем непотребства. Ну, я пойду, да? Душ там, все дела, сухая одежка... Вы, кстати, себе сменку нашли? Как вернусь, можем приготовить что-то из той необъятной мясной кастрюли, раз уж куковать нам здесь до утра. Или, как думаете, может, все же пройдет?

Тараторка. Я знал, что близость со мной выбила ее из колеи. Кира всегда болтала много лишнего, когда нервничала. И, скорее всего, не подозревала, что я давно просчитал за ней такой грешок.

Выдаешь себя с потрохами, кисточка.

— Ну если ты обучена, то можешь и приготовить. — Я облизнулся, думая вообще не о том мясе и ужине, на который она намекала. — Или ты предлагаешь за тобой ПОУХАЖИВАТЬ?

Кира сглотнула. Так громко, так отчетливо… Этот звук прошелся наждачкой по напряженным нервам. Сука, почему среди всех баб в мире меня так коротит именно с этой? С малолетки. С Игоревой дочки. У нас и тем-то нет общих для беседы, кроме как батя ее. Да о чем с ней говорить-то?

Впрочем, говорить я с ней не планировал.

— Ооо, нет. Что вы, Демид Александрович, — бессовестная пигалица снова щедро влила в тон яду. — Я ничего не предлагаю. Куда уж мне до вас, чтоб вы, да за мной?! Пф... Как-нибудь справлюсь. В холодильнике есть колбаса, сыр, яйца, овощи. Уж что-то перекусить найду. Вы только сразу обрисуйте наше соседство. Мне свинтить в туман и не отсвечивать до завтра?

— В душ иди, я велел.

Она сморгнула. Явно разочарованная, что ее долгая речь никак меня не проняла. Вздохнула и повернулась ко мне спиной. Неужели снизошла до послушания?

— Ах да, кисточка. — Замерла, не оборачиваясь. Я усмехнулся. — Ты в комнате сексом по телефону не балуйся. Там твой батя камеры поставил. Следит, чтоб ты своему Козырю раньше времени не дала. — Кира обернулась, чуть не свалившись с лестницы. Вцепилась в перила, глаза выпучила. Довольный ее шоком, я с улыбкой добил: — Но если будешь хорошей девочкой, покажу, где слепая зона.

— Вообще-то это нарушение личного пространства. Если я там не по телефону, а здоровья для и самоудовлетворения? За это можно и в суд подать вообще-то! Смотреть за тем, как дочь мастурбирует, фу. — А сама раскраснелась, чуть не пунцовая.

— Нельзя, Кира. На твоего батю нельзя. И ты прекрасно это понимаешь, не маленькая. В душ иди. Зубами уже чечетку выбиваешь. И да, Кир. Через камеру так себе удовольствие.

Ну не сдержался, сука. Как представлю, что она будет ножки свои в камеру раздвигать и ласкать себя. Стонать, чтобы этот сопляк слышал. Губы закусывать…

— Да? А вы, значит, опытный? Так, может, мастер-класс тогда покажите. Удостовериться чтоб, что так себе.

Ах ты ж сопля. Провоцируешь, значит?

Я взялся за ремень на брюках и принялся его расстёгивать, глядя ей в глаза.

— Я вообще-то о сексе по телефону говорила… — вскинулась-то как! Глазищи — как циферблат настенных часов. — Или вы мне по жопе надавать вдруг решили? В воспитательных целях? Как будто поздно уже, Демид Александрович.

Что? Испугалась, девочка? Чего ж у тебя зрачки во всю радужку, да пальцы на перилах сжались, аж побелели?

— Ты хотела посмотреть не на экране, кисточка. Передумала?

— Ха! На слабо берете? — Сложив руки под грудью, она уселась на ступеньку, приготовившись наблюдать. — Жгите, Демид Александрович.

Я невозмутимо вытянул из шлёвок ремень, расстегнул и снял рубашку. Избавился от штанов. Подошел к лестнице, встав к ней вплотную.

— Ты только смотреть будешь? Или потрогать тоже хочется?

Глава 19

— Ну ничего себе... демонстрация. — Кира замерла, облизнула губы. Мне тоже хотелось облизнуть. Ее. Желательно всю. Мокрые после дождя, холодные руки легли мне на бедра. Мышцы тут же напряглись, демонстрируя моментальный эффект. Я уж и не планировал таиться особо. Все всем ясно как день. Кира неуверенно, изучающе скользнула по белой кромке моих боксеров, соскользнув с резинки, провела пальцами по темной дорожке волос вверх к пупку, обвела его пальчиком и вновь спустилась вниз. Я молча смотрел на ее лицо, наблюдал за тем, как в глазах что-то меняется, как белые зубки накусывают пухлую, влажную теперь губу.

— А я... — Кира занесла большой палец над головкой, как будто собиралась погладить стояк, отчетливо натянувший трусы. Я замер. Даже дышать перестал в ожидании. — …не умею, хоть, может, и не против потрогать. — Отодвинувшись, кисточка оперлась локтями на ступеньку выше. — Это ж вы у нас на опыте. Научите? А то я только смотреть, да.

Вот же змея малолетняя. В крови у них это, что ли?

Как завороженный смотрю на кончик языка. Пронырливый, юркий, скользит по губам, аж дыхалка сдалась, как у курильщика со стажем. Впрочем, я ж он и есть. Со стажем.

И вроде все уж давно перепробовал всякое. Всяких. Столько, что уже хер чем удивишь. А эта только глазками своими бездонными пошаркала вдоль резинки трусов, пальцами повозилась по каменному, сука, животу и все. Колом стоит. Хоть ты им дрова руби.

— Оно и видно, что не умеешь. — Разлеглась, довольная. Чешет свое самомнение, что развела на слабо.

Эх ты, на опыте…

— Ты только что вылезла из слепой зоны, кисточка. Я б на твоём месте тут поостерегся возлежать. Чего, кстати, разлеглась-то? Я вообще шел в сухое одеться. А ты в душ, забыла?

Столько у нее эмоций на лице в тот момент пролетело, сколько у меня за жизнь не было в запасе.

Как же хотелось дёрнуть ее на себя, вжать в стену и показать, как там на опыте. И для здоровья, и для удовольствия разом. Тут даже ни одна камера не зацепит эти две ступеньки. Нам бы хватило для маневра. Много, что ли, надо, умеючи. Но я только махнул головой, чтоб поднималась и шагала в свою комнату. От меня и греха подальше.

Потрогать ей, ишь. Научите…

Так, сука, хотелось научить, аж все судорогой свело, как хотелось. Что меня удержало, сам не знаю. Остатки совести? Тот факт, что мы в прихожей, на лестнице и бог весть, кто может зайти? Логика, что ли? Сухой расчет спас, как всегда, в трудный час?

А сам как представлю ее тело под струями воды… Ведь точно сейчас пальцы между ног себе засунет. Как об этом не думать?

— Ты там поаккуратнее со здоровьем, кисточка. В душе камер нету, но скользко. На стеночку облокотись, не забудь, а то ведь грохнешься, приду спасать.

— А как же научить, Демид Александрович? Или это и был урок? Показывать не по видеосвязи, а контактно? Учту, спасибо! Кстати, вы в хорошей форме. Молодец какой…

Кира

Вот теперь я могу точно понять тех, кто, сравнивая себя с кастрюлькой, говорит, что надо вовремя поднять крышечку... внутри меня кипит... неясное... Порочное, темное, дикое. Все демоны во мне танцуют джигу и подначивают, а тоненький голос разума или совести загнан в темную кладовую, в самый пыльный угол. Но все вопросы, будь то «А как же Козырь?» или «Что скажут родители?» и даже самый скверный «А как же его жена?» меня не трогают. Особенно последний. Они с Танькой давно и регулярно наставляют друг другу рога. Все об этом знают... то, что на месте очередной девчонки могу быть я, ничего не изменит...

Торможу у зеркала в собственной комнате.

— Ты слышишь себя, Кира? — Сорвав толстовку, рассматриваю собственные острые, возбужденные соски. Следом зло стягиваю штаны и остаюсь в одном белье. В трусах — потоп, кожу мурашит неудовлетворенным, но все еще раскаленным желанием. Я ныряю в собственный расширившийся зрачок. — Это все должно было достаться другому мужику. Ты не подстилка Эвереста. — Я пытаюсь с собой торговаться, и это невероятно злит.

— Я не очередная давалка-Наташка, возомнил себе хер пойми что. Играет в кошки-мышки. Надоело, — бурчу себе под нос рассерженной кошкой. — Похрен на ужин, моя компания на сегодня: «Нетфликс», чай и подушка с одеялком. Пережидайте дождь сами, Демид Александрович. Для нашего общего блага. А завтра, — сжав полотенце, я нервно сглотнула, стукнувшись лбом о дверь ванной, с силой стиснула ноги, между ними все еще горело и сжималось в предвкушении ласк, — завтра я сменю плоскость наших с Максом отношений, и вы останетесь только в моих влажных и недосягаемых мечтах.

Глава 20

Демид

Я огляделся в гардеробной Сергеева. Открыл шкаф. Поморщился. В штанах барабаном стучало сердце.

Сука…

Сердце… Я и забыл, что оно есть. Думал, когда латали после очередного ранения, вынули на хер за ненадобностью. А вот. Бьётся, аж дышать тяжело, как после марш-броска в полной выкладке.

И ОНА перед глазами. Язык бесстыжий, губы ненапомаженные. Такие свежие. Сочные настолько, что пересохло все во рту от жажды. Впиться бы в них до беспамятства.

Тянусь к спортивкам на полке. Да на хер мне! Меньше всего хочу ей батьку напоминать. Надо бы. Правильно это. Чтобы эти спортивки как стена между нами. А рука не поднимается. Зло захлопываю шкаф и выхожу из Игоревой комнаты, как был, в трусах.

Я знаю, где спальня Киры. Я весь этот дом знаю. Собственными руками безопаску ставил. Игорь после недавнего покушения (семье он не сказал) совсем свинтил с катушек. Никому не доверяет. Лично всё заставил ручками перебрать. Я всегда знал, что учиться на все эти компьютерные хуевины он меня не просто так вынудил. Мол, ну что мне ещё в отставке делать, а это перспективно: та же безопасность, но на высшем уровне.

Открыл дверь.

Пусто. Вода не льется. Шмотки влажные на полу валяются. И сразу в голове слова ее, что прикупила бельишко для сопляка своего, а я на воображение никогда не жаловался. И следилок в ванной нет…

Торгуюсь с совестью, как будто в первый раз продал ее. Сколько уж раз договаривался. Одним больше, одним меньше. Нет больше правильного, честного Гордого. Проебана честь прикрытием взяток да помощью «по дружбе».

Дёргаю дверь на себя — не заперто.

Дуреха ты, Кисточка. Надо было забаррикадировать ее.

Падает прямо мне в руки. Видать, прислонилась не вовремя, а тут я. Тараню ее телом внутрь, ближе к душевой, закрываю за собой дверь. Щелчок.

Ну вот ты и попалась.

Дыхалка срывается как после бега. Разворачиваю резко ее к себе спиной, прижав плотнее распластанной на голом, плоском животе лапищей.

Дрожит вся, как бывает после боя, когда шарахнуло адреналином и никак отойти не можешь. И дышит так же.

— Ты ведь научить приглашала, кажется. Не в первый раз просишь ведь.

Ловлю ее ладонь в свою. Кладу на ее голое бедро. Сам не касаюсь. Только ее руки по ее же телу. И моя ладонь грузом сверху. Медленно веду вверх. Изгиб бедра, как первая покоренная вершина. Аппетитная грудь распирает тонкое чёрное кружево лифчика, пики сосков торчат дулами. Смертельно опасное оружие.

Наши сцепленные руки миновали уже резинку трусиков на бедре, съехали на талию. Кира вздрогнула, втянула живот, я сильнее вжал ее в себя, вынуждая скользить рукой по рёбрам до лифчика. Она заерзала, нетерпеливо, я сжал зубы, чтобы не выругаться. Мы как раз добрались до груди. Сжал ладонь, заставляя Киру своими пальцами под моей ладонью смять упругую, сочную, зовущую согрешить грудь. Развел пальцы ей, чтобы втиснуть между ними плотную горошину соска. Сильно. Она аж дернулась и зашипела, схватила второй рукой меня за бедро, я тут же перехватил ее и уложил ей на живот.

И замер. Одна рука на груди, со смятым соском, вторая на каменном животе. Слушаю, как дышит тяжело. Как дёргает бедрами. Ухмыляюсь.

Вот так, девочка.

Хватило бы у твоего сопляка терпения даже не коснуться?

Знаешь, как хочется? Как будто лопну сейчас.

Выдержав эту мучительную паузу, заставляю ее скользить по кружеву трусов. Порывалась сразу нырнуть под резинку, но я не дал.

Что ж ты торопливая такая?

Не зря же красивое белье покупала, давай хоть потрогаем его. Насладимся, что ли… А трусы мокрые насквозь.

Наши ладони, друг на друге, будто сами уже без нас сношаются, скользят между сжатых бедер. Кира дрожит так, что и меня колотит от ее тремора. И каждый сиплый вдох лезвием по сознанию.

Чувствую, что хмелею. Я бы сам, этой вот рукой. Своей… но нет.

Мы же договорились на научить, верно?

Заставляю выпустить сосок, поддеть край кружева. Грудь тут же выпрыгивает наружу.

Хватаю воздух, как первый раз после ИВЛ своими лёгкими вдохнул.

Мы вместе ласкаем сосок. Обводим его пальцами. Я сам даже не касаюсь ее тела нигде, кроме ладони, а уже бухой совершенно. Перед глазами плывет.

Кира дёргает руку, застывшую на трусах. Давлю сильнее, не позволяя двигать ею.

Тереблю сосок ее пальцами, а сам шепчу на ухо:

— А потом мы залезем тебе в трусики и так же сделаем там, да, девочка?

Она начинает тереться пахом о свою ладошку. Я заставляю ее убрать, и Кира скулит, недовольно, жалобно.

Вот так.

Теперь назад дороги нет.

Наклонившись через плечо, дую сверху на сосок. Дёргается, розовый кругляш вокруг покрывается мурашками. Бедра ходуном ходят. Как бритвой по нервам. Укладываю обе руки ей на живот, заставляя затихнуть.

Какая торопыжка, а?

Разве так наслаждаются чем-то вкусным? Покидал в себя наскоряк и все? Нам куда торопиться?

Поняв, что мы не продолжим, пока не станет послушной, Кира со вздохом затихает.

— Хорошая девочка.

Снова ползем обеими руками к груди, покоряем эти вершины. Цепляем соски ладонью, не останавливаясь, по ключицам к шее, по скулам. Проталкиваю в приоткрытый на выдохе рот пальчик.

Тебе же нравилось сосать? Давай. Послушно смыкает на нем губы, пока второй рукой мы снова возвращаемся к груди. Чувствую, что ее штормит совсем.

Я бы сейчас отодвинул кромку трусов да так бы толкнулся в нее, влажную, согласную и готовую на все. Но мы договаривались на научить... А толку учить пользоваться агрегатом, которого не имеешь под рукой?

— Сама. — Положив ее ладонь на грудь, чуть убираю давление и позволяю продемонстрировать, чему научилась. Она со стоном мнет себя. Моя ладонь мягко лежит поверх ее. И это пиздец как хорошо.

Смотреть, как она трогает себя, как сосет палец, чувствовать, как ёрзает по моему каменному стояку. Вспоминает, что нельзя, стоит чуть толкнуть ее бедрами. Замирает ненадолго, потом снова срывается и ёрзает задом.

Давлю ей пальцем на зубы, послушно раскрывает рот, заталкиваю второй.

— И так мы тоже сделаем в трусиках, да?