Друг отца. Покорить Гордого

— Убью! — рявкнул отец, надвигаясь. — Мелкая засранка, я тут упрашиваю, с ней по магазинам! Карту безлимитную потрошить, рассказываю, что возраст у тебя, а ты... да я ее к херам закрою, платину твою! Сидеть дома будешь и, — он повторил мой жест, — чупа-чупс сосать, только на него денег и хватит!

— Манипуляции, значит... — Я хищно прищурилась. — Вот так те бляди с тобой и оказываются! Думаешь, ты им нужен? Богатый, красивый и здоровенный? Класть они хотели на тебя, пап. Заберешь карту, так я и себе папку заведу. Хоть бы вот, какой самец под боком! А, Демид Александрович, возьмете девушку в беде под крылышко? Что там у нас: магазины, курсы примерного поведения, верховая езда? — Я поиграла бровями. — Я быстро учусь, особенно если учитель хороший! Вы же хороший учитель, да? Научите меня?

Глава 6

Демид

Ну ни хера себе явление Христа народу. Игорь явно прихуел с порога, стоило дорогой доченьке рот открыть. Полагаю, это исключительно в свете нашей беседы. Так бы, без свидетелей, спустил опять на тормоза. Чую жопой, подобный разговор у них не первый в жизни. Значит, Сергеев вовремя дочурке границы дозволенного не обрисовал.

В дом к Игорю, бывает, заходят и друзья его многочисленные, и партнеры. А тут пигалица соками на пол капает. Среди всех этих гостей надежных — кот наплакал. Значит, за зад свой Сергеев боится уж который месяц, а эту брешь прикрыть не довелось? Твою мать, запретил бы при таком раскладе даже из комнаты вот так, без халата выходить. Соски торчат, грудь трепыхается, а когда наклоняется отцу стакан протянуть, так вообще всю насквозь, до пупка, видно. Усмехнувшись, отвожу взгляд. Исключительно из уважения к другу. Пиздец дочурка. Может, и хорошо, что мне бог детей не послал. Не дай боже вырастить такую же.

Это ж надо бате да такие вещи. Совсем страх потеряла девка. Какая там карта и шоппинг. Ремня эта голая задница просит. Я бы вот с удовольствием отходил. Даже штаны снимать не надо. Что там эта тряпица, у меня труселя и те плотнее, чем ее недоразумение. Постеснялась бы хоть перед отцом ляхами светить. Дура.

— Побрезгую. — Вот, оказывается, чего Игоря так дергает на мысли «Кира и старикан». Не первый раз грозится дочурка.

Оба поворачиваются ко мне возмущенные. Что дочь, что отец. Даже не знаю, чего, блядь, больше хочется: заржать или настучать обоим по головам.

— Я, Кира, привык ко всему самому лучшему. И если рядом со мной женщина, то такая, которую не стыдно в приличном обществе показать. Умная, воспитанная, со вкусом. И язык свой не только вот сюда умеет прикладывать. — Толкаю изнутри языком щеку, та надувается туда-сюда. Кирюха краснеет. Не успела штукатуркой зачатки интеллекта на роже замазать. Осталась там, оказывается, совесть еще… грамм двести.

— Ты мою дочь ща дурой озабоченной назвал? — Игорь моментально забывает про доченькин косяк и чернеет рожей. Бычится, как на красную тряпку, да со мной «прием для подчиненных» давно не катит. Подняв брови, демонстративно медленно скольжу взглядом по ее фигурке. Ладная, не поспоришь. Но подано так все, что себе оставьте это блюдо. Вдруг приходит в голову мысль, что при должной упаковке эта конфета получше любого чупика б зашла.

— Лично мне ее страшно людям показать. Как откроет рот — стыда не оберешься. — Игорь сжимает кулаки на краю столешницы. Кира вспыхивает, подкусывает губешку свою. Ненакрашенную. Гораздо сочнее, кстати, чем с мазней поверх. Кто им вообще сказал, что мужики любят химию слизывать? — Если инвестировать бабло в бабу, так хоть в такую, которая твой статус поднимает. И все остальное тоже.

— Он меня, пап, шалашовкой копеечной обозвал. Натыкивать ему мне мерзко, — хмыкнула Игоревна бесстыжая. — Видишь, как тест на лояльность прошел, дружбан твой. Можешь смело меня с ним в огонь, и в воду, и в медные трубы. Срать на одном поле не сядет. Только вы, Демид Александрович, не забывайте, кукла заводная и красивая у вас уже есть: «Наша Таня горько плачет, уронила в речку мячик...» Есть вам с кем и выгуливаться, и кому по команде рот открывать. Вот ее на выставку, людям показать и водите. Она ж вам все поднимает, да? И статус, и все остальное?

Я с трудом удержался, чтобы не намотать этот крысиный хвост на кулак и не отходить прям пятерней по заду. То, как Игорева соплячка пренебрежительно обо мне отзывалась, вообще не трогало.

Но Татьяна…

Пусть с женой у нас давно отношения номинальные, и все равно в глазах людей она моя женщина. Фамилию мою носит, кольцо. Значит, под моей защитой. А я стою, как хер лысый, и слушаю насмешки от Лолиты невоспитанной…

Кому ты врешь, Гордый. Правда глаза колет? Ты ж сам виноват, что Таньку вот так полощут за глаза. Шила в мешке не утаишь. А какая, мать твою, была любовь…

Я вспомнил, как кружил ее на руках в цветущем яблоневом саду. Мы женились в мае. Все говорили, что примета дурная. Мол, маяться всю жизнь. Я что тогда, что сейчас в приметы не верил, но…

Танька была красивая. Меня аж трясло, когда предложение ей делал. Думал, что сдохну на месте, если откажет. А теперь что? Куда все это делось, сука... Как же мы все это просрали, что мне домой приходить тошно. Сутками готов работать, только бы не идти туда. Не видеть ее и глаза эти обвиняющие. И губы поджатые.

— Кира... — Сергеев поморщился, как будто ему кости без обезбола вправляли.

— Я всё, откланиваюсь. — Дура эта малолетняя присела в старомодном поклоне. В трусах ее новомодных смотрелось тупее не придумаешь. — Не поминайте лихом... ах да, вам же противно. Значит, вообще не поминайте.

Выскочив из кабинета, она с силой громыхнула дверью. Стиснув в карманах руки, я смотрел, как вертлявая, явно накачанная спортзалом задница выплывает из кабинета. Дай тебе, дуреха, бог никогда не познать все то, о чем мелешь. Пусть тебя, идиотку, сбережет.

— Ты как знаешь, Игорь. Если тебе нравится слушать, то на здоровье. Пусть полощет и тебя, и жену твою, но ещё раз рот откроет про Татьяну, хоть что неуважительно скажет, я ее своим армейским ремнем выпорю, так и знай. И хер я клал, чья она дочка.

— Ты не заговаривайся, Гордый. Мою дочь ты не тронешь. — Наступает на меня, глаза навыкат. — Она ведь правду сказала. Про Татьяну-то. Думаешь, Кирюха одна все вот это? Вокруг люди, поди, тоже не дурачье, а?

Сука, как чесались руки ему морду начистить. Был бы праведник меня учить, а так… сам как свинья в той же грязи извалялся.

— Кто безгрешен, пусть первый кинет в меня камень. — Спецом, мать твою, твои же слова и возвращаю, Сергеев. — Но в следующий раз, когда твою дочурку на клубном столе, пьяную, на троих пустят по кругу, как бутылку водки, я не вступлюсь.

— Это что? Детские обидки? — Игорь скривился. Прекрасно ведь понимал, что перспектива вполне вероятная. Слишком быковатая девка у него. Такую пообломают, что потом себя до пенсии не соберёт.

— Нет, Сергеев. Чтобы чью-то честь защищать, она у этого кого-то хотя бы должна иметься в наличии. Так что уволь.

Я кивнул и вышел. Без всей этой хуеты дел столько, что ни поспать, ни поесть. Пусть сами разбираются со своим гадюшником.

Глава 7

Кира

Несколько дней спустя

Бесит! Бесит! Бесит!

Я, видать, действительно дура полная, раз решила играть с этой скалой бесчувственной в игры. Права Вера, нечего и пытаться подстроиться и соответствовать. Я ему что, собачка на выставке, в самом деле?! Козырь уже давно пороги оббивает, цветы, ухаживания, все красиво. Из приличной, как говорит папа, семьи. Чего я, в самом деле, увязалась за этим Эверестом?

— Кира Игоревна, — мягкий голос Веры вырвал из скорбных мыслей.

— Ась?

— Ты так воинственно ногами топаешь, что мне аж страшно. Кого ты убивать идешь?

— Свои несбыточные мечты. — Я криво ухмыльнулась.

— Знаешь, малыш, некоторые мечты тем и хороши, что остаются мечтами.

— Вот и я так подумала. — Отчего-то захотелось плакать. Стало очень жаль себя. — Пойду на свидание с Максом. Сегодня.

— Да ладно?! Неужели младший Козырев наконец-то замечен и получил шанс?

— Пока что просто замечен. Насчет шансов - посмотрим.

С нашей беседы в отцовском кабинете прошло несколько дней, но стоило вспомнить слова и рожу Гордого, злость и обида снова разгорались внутри. Я ничем не заслужила, чтобы со мной так разговаривали.

Тем более он!

Я же помню, как раньше было. Как он приезжал в город, с командировок своих, всегда заходил к отцу. Они курили вот тут, в гостиной, пили, а я крутилась рядом, и Демид никогда не отказывался ни кукол моих рассмотреть, ни показ мод. Даже концерт на стуле слушал как Дед Мороз. С такой теплой улыбкой, какой я от отца, кажется, и не видела в жизни.

Весь день и вечер прошли в мыслях о друге отца и как я докатилась до всего этого. Пожалуй, Макс и правда поможет мне вынырнуть из фантазий в реальность.

К назначенному времени он явился как штык.

— Очень здорово выглядишь. — Козырь бегло осмотрел меня, оставшись доволен, сконцентрировался на лице. Как порядочный мужик, да, а не... мудак.

— Спасибо. — Я мило улыбнулась, проверяя, не распалась ли прическа. Как будто бы небрежный «конский хвост», но каждая прядка на своем месте.

Такой ты меня хочешь видеть, Эверест? Поморщилась, рассматривая аккуратный, едва заметный макияж, изысканные украшения и черное в мелкий горох платье, а-ля привет из шестидесятых. Я знаю, как надо одеваться, чтобы понравиться Козыревым родителям. Да я им и так давно нравлюсь. Мать Козыря и моя чуть не с горшка нас сватают. Бесит, честно говоря, жутко. Но Козырь нормальный, не из этих…

— Джокер, в чем дело? — Макс нахмурился, назвав меня ходившим между нами прозвищем. У кого-то «малыш» и «солнце», а мы продолжили тему игральных карт. Я ему сказала, что когда-нибудь он станет моим козырем, на что Макс усмехнулся и прозвал джокером.

— Джокер — самая загадочная и сильная карта колоды, Кира, — объяснил он, — в разных играх разыгрывается по-разному. В одних он определяющая карта, в других его вообще не задействуют. Но чаще всего джокера используют взамен любой другой карты, даже самой сильной.

— Эх, а я думала, мы в таро ударимся и ты мне про шута напомнишь. Им позволялось болтать все на свете, даже очень опасные вещи под предлогом шутки.

— Ты этим умело пользуешься, я знаю, — не оценил Макс. — Но в нашем раскладе я надеюсь на другое...

Заметив мое выражение лица, Макс нахмурился и легонько притронулся к моему локтю:

— Эй, все нормально?

— Да. — Я вынырнула из воспоминаний, лучезарно улыбнувшись, влезла в лодочки на высоченной шпильке. — Много народу собрали твои?

— Честно говоря, не знаю. — Попрощавшись с Верой, Макс вывел меня к поджидающему на аллее авто. — Побудем немного, а потом можем в «Дискавери» рвануть?

— Шутишь? Посмотри на эти орудия пыток, — усевшись в машину, я кивнула на свои ноги. А самой в голову невольно недавние картинки. Вот я в такси, сижу, чуть не вжавшись в двери. Слева горячее бедро Гордого. В машине пахнет алкоголем и его парфюмом. Он смотрит с отвращением… Оборачиваюсь. Козырь улыбается. Тепло, как влюбленный…

Влюбленный и есть.

— Вожу пару найков в багажнике. Традиционно.

— Ты ж моя радость! — Я захлопала в ладоши, с готовностью убегая от неприятных воспоминаний. — Тогда можно и в «Дискавери». Если никто не испортит настроение... — Я запнулась, покусала губу и все же уточнила: — Ты не знаешь, Гордых, случайно, не будет?

Козырь рассмеялся.

— Возможно, ты и тарошный шут, Джокер. Гадалка еще та. Гордых старики первыми пригласили, ты ж знаешь, у мамы с Татьяной дружба на века.

Блеск. Зашибись, мать твою.

Глава 8

Демид

— Тань, ну ты готова? — Заглядываю в спальню, сидит в халате ещё. Платье на спинке стула, взгляд пустой.

— Не хочу я никуда идти, Гордый. Соври, что нездоровится. Что мне там делать?

— Ну как что? Там же все будут. И Козыря жена, и Сергеева, и Власовы. Вы же вроде дружили?

Она поднимает на меня насмешливый взгляд.

— Знаешь, какая у нас дружба? На фоне общей беды.

Подпираю плечом дверной косяк. Интересно девки пляшут.

— Что ж там за массовая печаль такая?

— Несчастная любовь, Гордый. Безответная.

Мне аж рассмеяться хочется сначала. Ну какая, мать твою, любовь. Где она осталась? В лихих девяностых? Но так она смотрит, что смех в глотке застывает. Сажусь рядом. Танька замирает, как статуя у театральной колонны. Мраморная, бесчувственная. Смотрю на нее, и сами собой на ум лезут насмешки Игоревой пигалицы.

— Тань, давай сходим, а? — Она оборачивает ко мне лицо. Морщинки все равно видно, хоть и зачастила по своим косметологам. И глаза такие усталые, грустные. Не молодые глаза. А как сияли когда-то. Казалось, выключи свет, и все равно будет как днём от ее взгляда.

В который раз задаюсь вопросом, куда все это делось-то. Почему? Кто из нас не доглядел?

— Иди один, Гордый. Скучать тебе точно не дадут. — Она тянется, поправляет воротник. Галстук я не повязал, не прием у губернатора, поди. — Ты мужчина видный, один в сторонке весь вечер не простоишь.

И так мне тошно от этих слов. Прям как ножом под ребра. И никак, сука, не могу отделаться от мысли, что все это я. Взгляд этот потухший, седина, морщины… все моими руками сделано.

— Мам, почему у Лехи мамка тебя старше, а как будто молодая? — Мне лет десять всего, но разницу между ухоженной Лехиной мамкой и своей натруженной вижу хорошо и четко. И мне не нравится эта разница.

— Понимаешь, Дёма, Лёшина мама замужем. А я одна.

— Так разве оно не легче одной?

— Не легче, сынок. Ты запомни на потом. Женщина — она как цветок. Будешь хорошо заботиться, долго цветет, пахнет вкусно, глаз радует. А если ни воды ему, ни света, ни слова ласкового — зачахнет.

Танька сдувает пылинки с моего плеча. Пальцы холодные, дрожат. Ловлю ее ладошку. Кольцо дорогое, бликует от потолочных светильников.

— Давай сходим, Тань. Вместе.

Она вздрагивает от тона, хмурится. Как будто не верит. Я поднимаюсь, чувствую себя редким козлом. Совесть, что ли, проснулась? Иду к ее шкафу, матерясь, перебираю вешалки.

— Наденешь это? В нем у тебя глаза как звёзды светятся.

Танька, чуть наклонив голову, молча смотрит то на руку мою, то на вешалку. Прям вижу, как раздумывает. А глаза, в самом деле, как подсветил кто. Правду, видать, говорят: ласковое слово и кошке приятно.

— Если оно тебе больше нравится… — Танька встаёт, забирает платье из моих рук. Чуть заметно, неуверенно улыбается. А мне так паршиво от этого на душе. Хоть наживую грудину дери руками, чтоб выкорчевать неприятное это чувство.

И в голове опять:

«У вас же есть кукла, чтоб наряжать и в свет выводить».

А Татьяна уже халатик свой скинула и юркнула в платье.

— Поможешь застегнуть?

Молча подхватываю бегунок, смотрю, как он сцепляет между собой зубья молнии, скрывая перемычку от лифчика на спине, а кроме горечи и гадливости от себя такого ничего не чувствую. Хотел бы, сука. Хотел бы…

Закрыв за женой пассажирскую дверь, обещаю себе быть на этом вечере хорошим мужем. Хоть разок не свой статус за ее счёт поднять, а ее в глазах этих кур размалеванных чуток повыше посадить.

— Только давай недолго, Гордый. — Танька смотрит в окно. Ровная спина напряжена, плечи каменные.

— Уедем, как только захочешь.

Она удивлённо оборачивается:

— Правда?

— Правда, Тань.

Жена кладет мне ладонь на колено. Как раньше, в молодые годы. А я даю по газам, чтоб быстрее доехать до дома Козыря. Жжёт мне ее ладошка. Хоть ты, сука, ори.

Глава 9

Кира

— Кира! Отлично выглядишь! — Инга Сергеевна, мама Козыря, расцеловала воздух у моих щек. Хотелось поморщиться, терпеть не могу вот это лобызание понарошку. — Я так рада, что ты согласилась составить Максу компанию!

— Спасибо, вы сегодня главная звезда вечера, — озвучила правду. Родители Козыря как будто застряли во времени. Они оба светились каким-то неподдельным счастьем, любили сына и держались действительно семьей. Хотя не гнушались вот такими показными вечерами с кучей условностей и пропитанными лицемерием. С волками жить — по-волчьи выть, да? — А вечер, вы же знаете, Макс уговорит любого. Скилл прокачан на восьмидесятый лвл.

— В таком случае когда же он сокрушит твои бастионы? — поддела Инга. — Я опасаюсь, что светит ему только френдзона...

— Мама! — фыркнул Козырь. — Ты совсем не помогаешь, вот так туда можно загреметь окончательно!

— Бастионы, — цокнула я, — у каждого есть сво...

— Добрый вечер, — прозвучало за спиной знакомым голосом, и все волоски на моем теле встали дыбом. — Смотрю, мы как раз вовремя.

Черт. Черт. Черт.

Я предполагала, что чета Гордых будет на вечере, но надеялась избегать близкого контакта на максимум. И чтооо?!

— Демид, Таня! Я так рада, что вы приехали, — улыбнувшись и сжав мою ладонь, хозяйка вечера переключилась на вновь прибывших гостей.

— Демид Александрович, Татьяна Викторовна, — переплетя наши пальцы, Козырев развернулся к гостям, утаскивая и меня за собой. — Добрый вечер.

— Здравствуйте, — кивнула я, встречаясь с его женой взглядом.

Она выглядела отлично. Темно-синее платье в пол подчеркивало все достоинства фигуры, делая силуэт утонченным и элегантным. Собранные в пучок волосы и массивные серьги визуально делали шею хрупкой и нежной. На косметолога Татьяна не жлобилась явно, зона декольте и кожа сияли пусть и не юной свежестью, но и не подчеркивали возраст.

— Кира, привет, — поздоровалась она, пока этот горный козел, зовущийся ее мужем, буравил меня взглядом. — Какая ты красавица! А родители? Будут?

— Мама еще не вернулась из круиза, — я нацепила привычную, безразлично-учтивую маску, одну из сотен, что были в моем арсенале, — а папа... вероятно, у него очередной завал на работе. Вы же знаете, в наше время и голову поднять времени нет. Трудится в поте лица и других частей тела над очередным молодым и амбициозным проектом. Сплошные инновации кругом, только и успевай, что вовремя всунуть, вернее, втиснуться со своим предложением и обогнать конкурентов. Да не мне вам рассказывать. Демид Александрович тоже с отцом работает ведь.

— Понимаю... — протянула она, мастерски подстраиваясь в игру, — значит, сегодня ты представительница Сергеевых на этом вечере? Почетная миссия.

— Скорее, я сегодня его плюс один, — шуточно толкнула в бок Макса, — куда уж мне да во взрослые игры, да, Демид Александрович? Тут надо знать, когда открывать рот и перед кем. Чтоб ни отцу, ни вообще кому-либо стыдно не было.

Демид

Даже будучи прилично одетой, эта невоспитанная пигалица остается собой. Они с Танькой обмениваются многозначительными репликами со вторым дном. Меня всю жизнь бесят эти вот хождения вокруг да около и лицемерие. Как был прямой, так и остался. Сколько раз мне проклятая прямота боком выходила, а все равно.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не влезать в бабские шушуканья, пока мелкая сучка не обращается ко мне лично.

— Очевидно, что до этого знания ты, Кира, пока не доросла. — Вот и вся беседа.

Кивнув хозяйке вечера, я переплетаю с женой пальцы. Она пытается не показать удивления. Мы уж лет сто как за ручку не ходили. Под локоть, как положено в высшем обществе — да. Вот так, как влюбленное дурачье, разве что в первый год брака. Смотрю куда-то перед собой, перебираю ее пальцы. Думаю вообще не о ней. О том, как сереет небо там, над крышей двухэтажного загородного особняка четы Козыревых. О том, как скучаю до икоты за этим небом, когда обнимает тебя, лижет ветром, хлещет в рожу, сосет силы и питает изнутри таким восторгом, что как обдолбанный потом. Я бы прыгнул. Может, съездить на базу, где ребята тренируются, отвести душу?

Около часа мы слоняемся с женой от одной кучки людей к другой. Расставленные по всему саду столы собирают вокруг компании по интересам. Теплый свет садовых гирлянд окунает в слащавую романтику, цветочки, деревья. Ветер осенний заставляет снять пиджак и галантно прикрыть плечи своей дамы. Танька грациозно придерживает его на своем голом плечике, накрывает попутно и мою грубую ладонь. Невзначай, но люди-то смотрят. И я знаю, что все это ее радует. Что вот об этом она вчера просила, глядя обиженным взглядом в самую душу.

Меня она хочет.

Сука.

Я пытаюсь, правда пытаюсь заставить себя чувствовать. Заставить себя забыть все или вспомнить, мать ее душу знает, что из двух. Рву себя, насилую изнутри, как блядский мазохист. И… ничего.

В душе какая-то вечная мерзлота. Как будто давно все атрофировалось и кроме холода, безразличия и глухого раздражения ничего не живет в отмершей пустыне моего нутра.

Чувствую себя болванчиком. Отвешиваю глупые шутки, даже приглашаю Татьяну потанцевать. Она расцветает, как политый куст давно запущенных садовых роз. И мне так тошно от ее этой несмелой радости. От себя самого тошно. От того, как качественно, блядь, притворяюсь. И что она поверила. И что теперь будет дальше на что-то надеяться. Зачем?

Руки ее на моих плечах как гири пудовые. Мы покачиваемся под тихую музыку, фонарики подсвечивают ее волосы золотом. И глаза ее блестят. И как будто даже разом помолодела Татьяна моя. А я внутри — дряхлый старик.

Чуть поодаль о чем-то щебечет Сергеева дочка. Без вульгарного раскраса похожая на едва раскрывшийся розовый бутон. Зеленый чашелистик еще плотно сжимает нежные лепестки, сдерживая созревающую юность. Козырев молокосос так на нее смотрит, что сразу ясно: спит и видит сорвать этот бутон, запустить пальцы в тугую свежесть лепестков и хозяйничать там, занюхивать аромат, балдеть от победы.

Какого хера я вообще об этом думаю?!

Танец заканчивается. Возвращаюсь в свою обыденную реальность.

— Пойдем на мостик, постоим? Задолбался всем улыбаться. — В саду Козыря отменно поработали дизайнеры. Тут тебе и речка искусственная, и прудик с рыбками, и мостики с подсветкой. Рядом ива, готовая скрыть от любопытных глаз.

Толстый, шершавый ствол холодит руку, когда тараню Татьяну к нему спиной. Нависаю, хватаю губы. Не чувствую вкуса. Только горечь, но долблюсь языком в ее теплый рот. А она мягкая такая, отзывчивая, как будто тысячу лет меня ждала. А ведь ждала. Месяцами, с заданий и командировок. И я сейчас, как раньше, прямо в дверях бросал сумку, зажимал ее в коридоре, кусал и метил. Рычал ей в шею. И главное, кайфовал со всего этого. А теперь… заученные движения. Скучная физкультура. Даже не вспотеешь.

— Демид, — раскрасневшаяся, с разбухшими губами, не дает мне запустить руку в прическу. — Ну люди же кругом, ты чего?

— Да похуй на них, Тань. Ты ж сама хотела, ну чего теперь.

— Ну давай дома, а?

А у меня от этого вот «давай дома», без света и под одеялом все падает разом. И так, сука, еле реанимировал, а она в обратку. Молча делаю шаг назад. Танька меняется в лице. Видно, поняла все по роже моей кислой. Поправляет прическу, облизывает губы. Протягивает мне руку ладонью вверх. Смотрю на ее дрожащие от возбуждения пальцы и молча подставляю локоть.

Пациент скорее мертв, чем жив.

Глава 10

Демид

Мы вернулись к гостям, оба старательно делая вид, что ничего не случилось.

Глаза сами нашли Козырева и Сергееву пигалицу. Этот времени даром не терял, гитарку откуда-то надыбал. Я тоже когда-то такой был. Песни жене орал под окном студобщаги. Часто, правда, очень фальшивым, нетрезвым голосом.

Теперь вот даже инструмента дома давно не имею. Оставил кому-то из сослуживцев, когда увольнялся в запас. Ему там нужнее моего. Бывает, только этим и спасались ведь. Когда вернулись, половину бойцов как языком слизало. И так выть хочется.

А нельзя. Ты ж мужик. Нельзя выть.

Вот тогда в ход и идут струнные да ударные. Это на гражданке богохульство на похоронах музыку играть. А там… там производственная необходимость, чтоб кукухой не слететь.

Аккуратно снимаю с предплечья ладошку жены:

— Я отойду, Тань.

Какой черт меня дернул?!

Ностальгия, что ли, заела по юности?

Страшно сказать, но я как будто там, под пулями живее был, чем здесь, как сыр в маслице. Правильно комбат говорил: адреналиновая игла. На всю жизнь теперь. Как больной ходишь, маешься и вечно как будто все в серых тонах, как на сбавленных оборотах живешь.

— Ну как, салага, одолжи инструмент.

Козырь поднимает на меня вопросительный взгляд. Удивленный, как будто мой образ взрослого дядьки вообще у него в голове не вяжется. Ни с музыкой, ни с бандуркой его. Хотя врать не буду. Гитарка хорошая. У меня такого инструмента никогда не было. Так… Ленинградский завод. Та, которой убить можно, если ударным способом применять.