Где в жизни "щасте"?

Мне уже и вквартире становиться неуютно. Скоро сработает таймер, и духовка выключитсяавтоматически. Великая слава тому, кто изобрёл бытовую технику со всеминаворотами! Иначе я не знаю, как осмелилась бы подойти близко к вытяжке, чтобывручную выключить духовку. В голову лезут всякие ужасы, типа того, что на меня изтрубы напрыгнет какой-то зомби-монстр.

Набираюбрату. Но, видимо, он занят на тренажёрах, поэтому не берёт трубку.

Остаётсяпозвать на помощь Данилу. Всё-таки он парень и должен помочь мне с этой хренью.Пишу ему очередное сообщение. Но я по-прежнему у него в чёрном списке, и,похоже, он не думает меня оттуда выпускать. Единственный вариант – это создатьфейковый аккаунт и написать Дане оттуда. Так и делаю.

«Привет! Знаю, что ты больше не хочешь меня видеть ислышать, но у меня серьёзная проблема, и мне нужна твоя помощь. Лера. Илиразблокируй или пиши сюда».

Жду. Секунды тянутся, как резиновые жгуты.Отчаяние пополам со злостью на Данилу и на весь этот грёбаный мир, где дажевытяжки сговорились против меня, накрывает с головой. И тут… вибро. Телефондрожит в руке. Сообщение от Данилы. В мессенджере. Разблокировал-таки. Открываю.

«Чё там опять у тебя приключилось?» – коротко, сухо,без всяких смайликов.

Он явнозол, но его любопытство или какие-то остаточные чувства всё же берут верх. Начинаюбыстро набирать, пальцы не слушаются.

«Даня, тут трэш полный!», «Я готовила кушать, и вдругслышу – в вытяжке кто-то бьётся!», «Реально, в трубе!», «Я думала, меня глючити позвонила маме», «Она подтвердила, там какая-то хрень застряла!», «И она,кажется, сдохла там, потому что теперь тихо!», «А мама говорит, что это надооттуда достать!»

«У тебя же брат есть? Что он – не мужик что ли?» –Данила явно не спешит ко мне на помощь.

«Мужик», «Только придёт, хрен знает когда!», «Я одна,мне страшно», «Я не знаю, что делать!»

Отправляю ипялюсь на экран. Снова ожидание. Кажется, целая вечность проходит.

«И чё, сама открутить не можешь? Руки из жопы?» – приходит ответ.

Вот же жпридурок! Но в глубине души понимаю, что это его обычная защитная реакция. Ивсё же, обидно до слёз.

«Понятно», «Не напрягайся», «Подумаю, кого ещё можнопопросить».

Если это несработает, значит, разговор окончен… Даня забил на всё, послал меня нахер, имне придётся ждать Игоря, который неизвестно когда явится.

«Ладно», – приходит сообщение. – «Толькопотому, что ты такая беспомощная», «И, если там реально кто-то сдох, с тебя ужин».

«Из того, кто сдох», – цинично думаюпро себя, но не решаюсь отправить это парню. – «Ок», - пишу вместо этого.

Отправляю ивыдыхаю с облегчением то ли от того, что нашла решение проблемы, то ли от того,что у нас с Данилой появился очередной шанс на примирение».

Жду,забившись в самый дальний угол квартиры, сердце стучит где-то в горле. Осознание,что поблизости чей-то трупик, заставляет меня сидеть на месте. Когда на телефонприходит сообщение: «я подъехал», я почти прыгаю от неожиданности. Открываю.Данила стоит на пороге, мрачный, но взгляд его всё равно пробегает по мне,оценивающе. На нём, несмотря на январскую погоду, как всегда, спортивки и худи,капюшон слегка спущен.

– Ну, где твоя хрень? – цедит он,входя и даже не разуваясь. По нему видно, что он не в духе.

– Даня, там реально кто-то есть! Былточно! В вытяжке! И теперь не шевелится! – почти пищу я, указывая дрожащимпальцем на злополучную трубу.

Пареньцокает языком, подходит к вытяжке, окидывает её взглядом. В его движениях естькакая-то привычная уверенность, которая меня сейчас успокаивает.

– Понятно. Ща разберемся, – он ощупывает трубу. – Инструмент какой-то есть?

Я резкокиваю и откидываю сиденье кухонного дивана. Там хранится специальный ящик синструментами. Он тяжёлый, и я, надрываясь, тащу его за ручку наружу.

– Отойди, – Данила своей сильной рукой отодвигает меня в сторону.

Открываетящик, не вытскивая, и осматривает инструмент. Выбирает то, что ему нужно, иначинает снимать крепления с трубы. Пока он ковыряется с креплениями, я стою всторонке, боясь пошевелиться. Звук откручиваемых винтов, скрип металла… И вот,он без особых усилий отсоединяет часть трубы.

– Бл@ть, – матерится Данила, заглядывая внутрь. – Дай что-нибудь! – он протягивает комне руку и морщится.

– Что? – тупо спрашиваю.

– Что-что?! – парень раздражённооглядывается вокруг. – Вон, мешок, – указывает он на прозрачный полиэтиленовыйпакет, которые бесплатно висят в каждом магазине.

Я послушноподаю ему пакет, и он натягивает его на руку. Приподнимается на цыпочки и черезсекунду вытаскивает... дохлую синицу. Маленькая, лапки скрючены, мёртвая птичка-невеличка.Она даже не выглядит, как монстр, просто грустный комочек перьев.

–О боже… – выдыхаю я, прикрывая рот рукой.Меня пробивает дикая дрожь, то ли от облегчения, то ли от жалости к бедняжке.

Даниластаскивает с ладони мешок, заворачивая в него птицу.

– Куда? – спрашивает он, держа наладони дохлую синицу.

– Это надо выбросить, – морщусь я, обхватывая себя руками.

Мнестановится нехорошо от вида этой несчастной птахи. Я вообще на всех покойников,неважно – людей или животных, реагирую очень плохо, и само слово «смерть»вызывает у меня внутри жуткий страх.

Даня молчанаправляется к выходу, унося с собой маленькое безжизненное существо. Уходит,оставив вытяжную трубу в разобранном виде. Я не знаю, что думать. Закрыть дверьна ключ, или парень ещё вернётнся? Но, главное, основная проблема решена, итрупов в доме больше нет. Эта мысль возвращает меня в реальность.

Входнаядверь распахивается. Даня вернулся. Моё сердце подпрыгивает от радости. Значит,я буду кормить его ужином.

Данила наэтот раз снимает обувь и быстро проходит на кухню. Прикручивает трубу обратно.Работает ловко, без лишних движений. Закончив, он выпрямляется и смотрит наменя.

– Ну чё, я справился. Где мой ужин? Или ты меня тутголодного оставишь? – его голос уже не такой злой, в нём проскальзывают нотки,которые я так хорошо знаю.

– Ой, да! Конечно! Курица уже готова, – я спохватываюсь,подбегаю к духовке. – Ещё даже не остыла. Сейчас рис сварю.

Пока Даниламоет руки, я бросаю вариться пакетики с рисом. Быстро накрываю на стол.

Мы едим втишине, но эта тишина не напрягает, она какая-то… комфортная после всей этойсуматохи. Я смотрю на него, такого привычного, такого раздражающего, и всёравно такого необходимого.

Когда ондоедает, отталкивая тарелку, я собираюсь с духом.

– Дань… – начинаю тихо. – Ну, в общем… Может, ты уже никуда не поедешь? Игорь сегоднябудет поздно. И… ну, может, ты останешься? Ночевать, я имею в виду. Ну, еслихочешь, конечно.

Мои щёкивспыхивают. Я смотрю на него с надеждой, не зная, как он отреагирует после всейэтой наркотической темы и наших ссор. Острый взгляд режет меня пополам. Такоечувство, что Данила ждал этого предложения. Но не смеял даже предположить, чтооно поступит.

– Ты уверена, что твой брат это заценит? – скептическипроговаривает он.

– А ему-то что? – фыркаю я. – Я здесь такой жеполноправный жилец, как и он. Ко мне тоже могут приходить гости.

Даня ссомнением хмурит брови.

– Нет, ну я, конечно, поставлю брата в известность,что у меня гости… Напишу ему.

– Ну, окей! Тогда без базару! – соглашается Данила.

Мне немногонеобычно от его присутствия, но я не подаю вида, и с важной физиономиейзастилаю родительскую кровать свежим постельным бельём. Потом пишу Игорюсообщение, что у меня сегодня остаётся на ночь мой парень. Я просто обязанапоставить брата в известность, чтобы впоследствии никто не оказался в неловкойситуации. Данила принимает душ и вальяжно разваливается на мягком матрасе,раскидывая руки в стороны.

– Кайф! – блаженно протягивает он.

Я смотрю на эту картину и не верю своим глазам… Это реально происходитздесь и сейчас? Мой парень у меня дома? Кажется, у нас начинается настоящаясемейная жизнь.

Глава 17

Каквыглядит семейная жизнь со стороны, мне известно. А вот во внутреннем еёсодержании я пока только разбираюсь. На работу через неделю. Можно, конечно, ещёпродлить больничный, но я и так уже набралась наглости и отдыхаю сверхурочно всвоё удовольствие. Моя совесть потихоньку скребётся, напоминая о себе. Ярасслабилась, и почти забросила тренировки. Нет, так дело не пойдёт. Поравозращаться в реальность.

Данила уменя уже который день, и, кажется, он прижился. Даже мой брат смирился с егоприсутствием. Они общаются немного, скорее, молчаливо понимают друг друга –наверное, это что-то мужское. Маме, хоть она и далеко, конечно, не всё равно,что происходит в квартире, но о Даниле я пока деликатно помалкиваю. Надеюсь,что Игорь тоже не будет особо распространяться на эту тему.

Посколькумы облюбовали родительскую комнату, Игорь иногда обитает в моей. Онапросторнее, и там есть большой телевизор, который брат использует как монитор,если вдруг хочет поиграть в приставку.

Маша сАртуром частенько гостят у нас. Вернее, зависают практически ежедневно.

Погодкаклассная. На дворе, наконец, ударили долгожданные морозы. С каждым днём шкалауличного термометра ползёт вниз и приближается к минус десяти. В такую погодуне очень комфортно сидеть в машине, а в квартире самое то.

– Ты куда? – спрашиваю я Данилу, который явно куда-тособирается.

– Поеду к себе. Надо с собакой погулять, – говорит он.– Хочешь со мной.

– Ага, – киваю. – Первый раз слышу про собаку.

– Да она уже старая. Её бабушка взяла из приюта, когдамне было девять лет. Я так хотел собаку. И вот, получил.

– А что, некому выгуливать пёсика?

– Мать на работе, бабушка тоже. А дед заболел.Придётся мне ехать. Мать написала, просила помочь.

Мненравится кататься с Даней везде. Машина с некоторых пор стала нашим передвижнымдомом. И только последние несколько дней мы большую часть времени проводим уменя. В родительской кровати. Но сейчас мне очень интересно познакомиться спитомцем Данилы.

– Одевайся, чего в телефоне залипла! – командуетпарень.

Быстроподбираю одежду, и мы бежим по хрустящему снежку к машине.

– Ненавижу снег, – ворчит Даня.

– А я люблю зиму. Мне нравится, когда всё белое.

– Ну, конечно, – усмехается парень, – тебе ж не нужнотачку чистить от этого говна.

– Не так и много этого говна, – передразниваю Даню исмахиваю рукой часть снега с крыши.

Даниласадится за руль и заводит двигатель. Потом берёт щётку и выходит из машины,чтобы смести с неё снег. Я стою рядом с бэхой, расчерчивая ногой узоры на беломснежном полотне, смотрю, как парень лихо орудует щёткой, и любуюсь его энергичнымидвижениями.

Дорогизамело, но по ним проехала специальная техника и посыпала трассу реагентом.Слышу, как под колёсами чавкает слякоть. Данила сначала рванул по привычке, но,когда машину слегка занесло на мокром асфальте, поумерил пыл и теперь рулит спокойнее.

Мы как-топару раз заезжали в городок, где проживает Даня, но это было вечером. В темнотеу меня не было возможности обстоятельно рассмотреть ту местность. Сейчас, присвете дня, мне кажется, что я попала в какую-то мини-деревню, в которой понатыкаличетырёх- и пятиэтажек. Всё невзрачно и убого. Мой микрорайон тоже строился полвеканазад, и слывёт бандитским и алкашным с давних пор, но эту мини-деревню едва лиможно назвать бандитской. Просто алкашная.

Данилатормозит около магазина, который снаружи больше похож на скромный сельпо ивовсе не соответствует своей громко кричащей вывеске «Супермаркет». Возлемагазина стоят две тётки и оживлённо что-то обсуждают. Но, увидев БМВ, одна изних широко улыбается.

– Ну вот и маман как раз тут, – бодренько произноситпарень.

Да, ладно! Кринж!Никак не ожидала именно сегодня увидеть мать своего парня. Теряюсь и совсем незнаю, как мне поступить. Решаю ничего не предпринимать.

Данилавыходит из машины и направляется к женщинам. Та, которая мать, обнимает сына илегонько похлопывает по спине. Они о чём-то перекидываются парой фраз, и явижу, что взор Даниной мамы устремляется на меня.

Сам Данилаотрывается от разговора с женщинами, быстро оборачивается и, кажется, толькосейчас вспоминает о моём существовании. На его лице мелькает лёгкоезамешательство, но тут же сменяется привычной уверенностью.

Он подходитк пассажирской двери и открывает её. Морозный воздух тут же проникает в салон,заставляя меня поёжиться.

– Чего расселась? Выходи, познакомлю вас, – с улыбкойговорит он.

Янеуверенно выхожу из машины, нервно теребя кисти вязанного шарфа и поправляяволосы. Мама Данилы, невысокая женщина с добрыми глазами и приятной улыбкой,уже идёт мне навстречу, кутаясь в пуховик. Вторая женщина, которая стояла рядомс ней, одаривает меня любопытным, но доброжелательным взглядом, а затем машетрукой и идёт в сторону ближайших домов, торопясь скрыться от мороза.

Данилаобнимает меня за плечи, представляя:

– Мам, это Лера.

Женщинатепло улыбается и протягивает мне руку.

– Люда, – произносит она, но я жду, что она назовётсвоё отчество. – Просто Люда. Без формальностей. Я совсем не старая, чтобы менявеличали по отчеству.

Её рукопожатие крепкое и уверенное, и в нёмчувствуется какая-то лёгкость, словно мы уже давно знакомы.

– Очень приятно, Лера. Даник рассказывал о тебе, –говорит она, и её голос звучит удивительно мягко и абсолютно просто, дажекак-то по-деревенски, что ли.

Я смущаюсь.Про себя отмечаю, что сына она называет Даником, как малыша. Но, наверно, такповелось с детства.

– Мне тоже очень приятно. Надеюсь, только хорошеерассказывал, – я стараюсь улыбнуться как можно естественнее, чувствуя, как щёкигорят.

Данилалыбится во весь рот.

– Конечно, мам, только хорошее! А что мне ещёрассказывать?

– Ну, мало ли, – подмигивает Люда. – Знаю я этихпарней. А ты, я смотрю, совсем не такая, как я представляла.

– Правда? А какая? – любопытство берёт верх надсмущением.

– Ну, Данила говорил, что ты... такая вся из себя. Аты вон какая милая и скромная, – она добродушно смеётся. – Ладно, не будем тутстоять, а то замёрзнем. Пойдёмте в магазин, там теплее.

Внутримагазин уже чем-то напоминает супермаркет, только очень компактный. Мыпробираемся по тесному пространству мимо плотно стоящих стеллажей с товаром вподсобное помещение.

– Мам, – Данила обращается к матери. – А можешьодолжить на бензин? Евро пятнадцать-двадцать хватит.

Я внутренненапрягаюсь. Ну вот, сейчас услышу что-то вроде «опять ты без денег» или «когдауже работать пойдешь». С моими родаками такие финты точно не прокатили бы. НоЛюда без лишних вопросов суёт руку в карман пуховика и вытаскивает сложеннуюпополам купюру. Двадцатка. Она протягивает её сыну.

– Вот, держи. Точно хватит? – Люда улыбается, но язамечаю тень в этой улыбке. Даже не просто тень, а какой-то грустный оттенок,словно она привыкла к таким просьбам.

– Спасибо, мам! – Данила быстро прячет купюру.

– Подожди, сынок, – останавливает она нас, пока яобдумываю увиденное. – Сейчас я продуктов ещё дам. Занесёшь деду. А то он стемпературой, сам до меня не дойдёт. И Лолу прогуляй обязательно. А то она ссамого утра, бедненькая, терпит.

Женщинаначинает быстро собирать пакеты. Хлеб, молоко, творог, кефир, какие-то консервылетят в один пакет. Затем она берёт другой и тоже наполняет его продуктами, ноуже другими.

– Этот деду отдашь, – она протягивает сначала первый,а потом второй. – А это вам, что было, что покушать. Смотри, не перепутай!

– Не боись, доставка надёжная, отвечаю! — шутит Даник,принимая пакеты. – Ну, всё, мы погнали!

Мамаобнимает сына, потом меня. В этом жесте я отчётливо ощущаю, что Люда искреннежелает, чтобы мы с ней подружились. Её объятия тёплые, совсем не формальные, аскорее нежные, как у настоящей подруги, и это окончательно сбивает меня столку. Для меня она мать Данилы, и неважно, что эта молодая женщина старше моейсестры Юли всего на шесть лет.

Мы выходимиз магазина, и морозный воздух снова окутывает нас. Данила осторожно укладываетпакеты на заднее сиденье.

– Слушай, – говорю я, пока он садится за руль, – а гдетвой дедушка живет? Далеко?

– Да тут рядом, – отвечает Данила, заводя мотор. –Через несколько дворов.

Мы едем дворамипо заснеженным дорожкам мимо однотипных пятиэтажек. Ничего такого, что радовалобы глаз. Наконец, Данила паркуется у одного из таких домов.

– Пойдёшь со мной, – он кивает на подъезд.

– Я здесь подожду, – мне пока не хочется подниматься вчужую квартиру, где температурит пожилой человек.

– Ща быстро скину продукты и заберу Лолу.

Стою уподъезда и озираюсь по сторонам. Народ будто вымер. Тишина в этом посёлкегробовая. Снежный покров намного больше, чем в большом городе, и он заглушаетзвуки. Дорожка у дома тщательно посыпана песочком.

Наконецподъездная дверь распахивается, и я вижу своего Даника. Он держит в рукеповодок, а рядом семенит чёрный лохматый терьер. Собака осторожно приближаетсяко мне и обнюхивает мои ноги. Я, в принципе, собак не боюсь, но соблюдаю обычныемеры предосторожности. Мало ли что на уме у этого чёрного мохнатого существа.

– Это Лола? – на всякий случай уточняю.

– Она самая, – отвечает Даня.

– А погладить можно? Она не укусит? – интересуюсь.

– Не. Она добрая. Пока никого не кусала.

– Ну мало ли ей вздумается защищать хозяина, – яаккуратно протягиваю руку и касаюсь пальцами мягкой шерсти, чешу Лолу за ушком.

– Меня защищать?! – усмехается парень. – Ты рофлишь?!Я сам кого хочешь могу защитить.

– Не сомневаюсь, – улыбаюсь в ответ.

Мынаправляемся в сторону леса. Идём по заснеженной тропинке, Лола бежит чуть впереди,оставляя на снегу следы своих маленьких лапок. Вокруг тихо, только поскрипываетснег под ногами.

– А она без поводка гуляет? – я наблюдаю за Лолой,которая лишь иногда отходит на несколько метров, чтобы исследовать территорию.

– Зачем ей куда-то убегать? Её же взяли из приюта.Наверно, там всякого натерпелась, и теперь благодарна, что живёт в тепле инакормлена.

– Я тоже хочу собаку, – произношу горестно. – Сдетства хочу.

– Чё, не покупают? – подкалывает Данила.

– Мама не разрешала заводить домашних животных, –жалуюсь. – Говорила, что мы безответственные, а ей лишние заботы не нужны. Унас была собака. Большая. Но она умерла, когда мне было чуть больше двух лет. Ясмутно помню, в основном по фоткам. Звали Ник. Мама плакала, и сказала, чтоникаких животных ей больше не надо. С ними много хлопот и очень жальрасставаться, потому что век у них короткий. Но через неделю папа принёс нам щенкафранцузского бульдога. Но этот мелкий стал грызть всё, что плохо лежит, в томчисле и мои игрушки, которые я оставляла на полу. Был очень непослушный ирезвый. Как-то мы с мамой вышли с ним на прогулку. Мама в одной руке держалаповодок, а за вторую её руку держалась я. Щенок, как заведённый, бегал вокруг,мы только и успевали вертеться. В итоге я запуталась в поводке и упала прямо влужу. Орала как резаная, а мама ругала щенка. После этого мама сказала, чтокто-то должен взять на себя обязанность гулять с собакой и следить за ним. Ножелающих не нашлось. В результате отдали знакомым из соседнего двора инаблюдали издалека, как он растёт. Там бульдожка прожил четыре года, а потомумер от какой-то болезни. Вот так всё печально.

– Эй, малая, не кисни! – подбадривает меня Даня. – Чтотебе мешает сейчас самой завести себе собаку. Какую хочешь! Предки всё равноумотали. И собака уже будет конкретно твоя.

– Это тема, – соглашаюсь я. – Надо на сайте объявленийпосмотреть. Хочу большую и белую.

Память любезновоспроизводит мои детские мечты о большой белой собаке, о большой белой машинеи… троих детях. Почему-то без мужа. Наверно, потому что в семь-восемь леттрудно представить рядом с собой взрослого мужчину. В своих фантазиях яотчётливо вижу себя за рулём огромного белого джипа, в багажнике которого,высунув язык, часто дышит большой белый пёс, а на заднем сидении весело щебечуттрое моих детей. Даже не знаю, все мальчики или девочки, или как-то иначе. Пассажирскоеместо рядом со мной пустует… Эти мечты врезались в мою память и время отвремени напоминают о себе, как, например, сейчас, когда речь зашла о домашнемпитомце. Обещаю себе, что на днях я обязательно проштудирую объявления.

– А где ты живёшь? – спрашиваю парня, когда мы уже возвращаемсяк подъезду, чтобы вернуть Лолу хозяину.

– Тут, – Даня кивает головой вверх на какой-то этаж.

– В смысле? – не совсем понимаю я.

– У бабки с дедом трёшка. Одна комната моя, – поясняетДаник.

– А мама тоже с вами живёт в третьей комнате? – явключаю свою логику.

– Нет, – говорит Данила. – Матушка живёт со своимхахалем отдельно. Там, – он махает рукой куда-то в сторону, – почти околомагазина.

– А-а-а, – потягиваю я. – Ясно.

Дома яперекладываю продукты из пакета в холодильник, а Даня с любопытством открываеткухонные шкафы, один за другим, словно исследует содержимое. И вот, добравшисьдо нижнего углового шкафчика, он замирает. Там, за дверцей, целая сокровищница:семь или восемь бутылок водки, две из них уже начаты. Рядом с ними парочкабутылок виски и коньяка, что-то прозрачное в красивом графине и ещё полупустаябутылка бренди.

– О, да тут бухла! – восклицает Даня, его голос звучиттак, будто он нашёл золото инков. – Это можно пить?

Янеопределённо пожимаю плечами. Родители зачем-то хранят весь этот алкоголь,хотя сами почти не пьют. Мама вообще не притрагивается к крепким напиткам, а Эдик– ну, разве что по праздникам и то совсем чуть-чуть. Зачем им столько этогодобра дома, да ещё и после переезда в другую страну, я понятия не имею.

– Можно, наверное, – неуверенно выдавливаю я.

Сегодня у насснова ожидаются гости.

– Опять Машка припрётся с Артуром? – скептическиинтересуется брат.

– Да, – утверждаю с вызовом. – А что? Они тебе мешают?

– Да, как бы не сильно, только бесит меня, что обжимаютсяпо углам в коридоре, и твоя проститутка Машка ещё проявляет недовольство, что янахожусь в твоей комнате.

Опускаюоскорбление в адрес подруги, так как знаю, что брат не одобряет мою дружбу сней. Терпеть её не может ещё со школы, считает слишком глупой и легкомысленной.И не скрыват этого. Поэтому лучше с ним не спорить, пока он не запорол намвечеринку.

– А ты откуда знаешь, что она недовольна? – спрашиваюс подозрением.

– Я слышал, с какой интонацией она жаловалась своемуАртуру, что комната опять занята. Будто это её хата, и я обязан тупо свалить.Охренела твоя подружка в корень!

Ну да, естьтакое дело. Маша с Артуром любят уединение. И моя комната – самое подходящееместо. Иногда им везёт, если Игорь уезжает в зал или где-то тусит со своейбандой. Но чаще брат дома, и влюблённым деваться некуда. Остаётся только санузел.

Не успеваемдоговорить, как раздаётся звонок в дверь. Это Маша и Артур. Мы обнимаемся, ивоздух в квартире тут же наполняется смехом и шутками. Игорь смотрит на наспредупреждающе:

– Только не вздумайте орать и дебоширить. Узнаю, чтоустроили тут «коко джамбу», или соседи пожалуются, выгоню всех нахрен! Безразговоров!

Мы киваем,обещая вести себя прилично. Игорь хоть и ненамного нас старше, но никогда несоставляет нам компанию. Он не пьёт вообще и не курит даже парилки. У него своидрузья, своя туса. Наши интересы кардинально отличаются.

– Я в зал. Буду вечером, – серьёзный тон Игоря звучитвесьма убедительно. – Мои чипсы и колу не трогать! В прошлый раз было обидно ненайти то, что я купил лично для себя! Оборзели жрать всё подряд!

Сидим, каквсегда, в гостиной, которая объединена с кухней. Через полчаса застольенабирает обороты. Мы с Машей допиваем виски из той самой полупустой бутылкиповерх наших любимых лёгких коктейлей. Это отвратительно, честно говоря, но мывсё равно вливаем в себя эту гадость, морщась от каждого глотка. Парни женалегают на водку. Смех становится громче, голоса – раскованнее. Они ужеизрядно пьяны, но пока держатся на ногах.

Спустя паручасов гостиная начинает качаться, посуда на столе куда-то плывёт, а кухоннаямебель становится размытой. Голова кружится.

– Что-то мне совсем хреново, – мямлю еле-еле ичувствую, как желудок предательски сокращается.

– Аналогично, – отвечает побледневшая Машка.

Я бросаюсьв ванную, Маша – в душевую. Следующие несколько минут мы обе проводим,склонившись над унитазами, извергая из себя всё, что съели и выпили. Это невыглядит красиво, но сейчас мне плевать. Главное, чтобы это поскореезакончилось.

Парнихлещут водку, пьянеют, но им хоть бы хны. А наши девичьи организмы бунтуют.Отлёживаемся вместе с подругой на родительской кровати и даём себе слово большеникогда не пить ничего, что крепче шампанского.

Закрываю больничныйи начинаю вливаться в повседневный ритм. Данила тоже вроде нашёл подработку вкаком-то автосервисе у родственника. Я не расспрашиваю его, а он и не говорит.