
Полная версия:
Затерянные в тайге / чувствах
— Можете ей это передать?
Она сунула мне в руку смятый комок бумаги, от которого ударил в нос едкий запах дешёвого парфюма, смешанного с табачным дымом.
— Передам, — буркнул я, засовывая листок в карман куртки.
Женщина, казалось, осталась довольна. Она коротко кивнула и, резко развернувшись, заспешила прочь, растворяясь в толпе прохожих. Камилла тут же вцепилась в руку и потащила к машине. Водитель уже держал дверцу распахнутой.
— Что это было? — требовательно спросила она, остановившись. В голосе сквозила тревога.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Не бери в голову. До завтра, — чмокнул её в щёку и отстранился.
Проводив взглядом отъезжающую машину, вернулся в здание. Знал, что Велина с подругами репетирует номер к празднику и надеялся застать её там. Не хотелось тянуть с передачей записки, вдруг там что-то важное.
Я застал Велину перед сценой, в плотном кольце подруг, увлечённо обсуждавших что-то своё. Длинные, пепельные волосы, небрежно собранные в высокий пучок, открывали точёную линию шеи, и даже эта нарочитая небрежность лишь подчёркивала безупречность. Обтягивающие легинсы и короткий топ, дерзко обнажающий полоску светлой кожи, отделяли от привычного образа школьницы. Пожалуй, я впервые видел её вне лицейской формы, и этот факт не позволял отвести глаз. Я изучал каждый изгиб тела, каждый дразнящий миллиметр светлой кожи между резинкой легинсов и краем топа. Это зрелище, эта внезапная, почти физическая реакция тела, застала врасплох. Даже объятия и поцелуи с Камиллой никогда не вызывали подобной бури. Нужно было срочно взять себя в руки, иначе моё состояние станет очевидным для всех в зале. Собравшись, глубоко вздохнул и, наконец, решился подойти.
— Велина, — произнёс, стараясь привлечь внимание.
Велина повернулась, окинув ленивым, равнодушным взглядом. Подруги затихли, с нескрываемым любопытством наблюдая за разворачивающейся сценой.
— Тебе что-то нужно? — спросила она надменно.
— Поговорить, — ответил, стараясь говорить чётко, чтобы не выдать волнения.
— И о чём же мне с тобой разговаривать? — спросила с презрительной усмешкой, словно я был не более чем назойливой мухой.
— Не думаю, что тебе понравится, если скажу это при всех, — теперь моя очередь ухмыльнуться, наблюдая, как её надменность даёт трещину.
— Пойдём, — бросила она, отделившись от свиты и направляясь к кулисам в конце зала.
— Говори, — потребовала она, скрестив руки на груди.
— Тут такое дело, — достал из кармана помятый листок и протянул. — Тебе та женщина из кафе просила передать.
Велина нахмурилась, взяла записку и торопливо развернула её. Пробежав глазами по строкам, её лицо в моменте преобразилось, словно кто-то щёлкнул выключателем. Удивление сменилось тревогой, а затем отчётливым гневом.
— Что она тебе сказала? — резко спросила Велина, сжимая бумагу в кулаке так, что побелели костяшки.
— Ничего особенного, просто попросила передать.
— Надеюсь, не стоит напоминать, что тебя ждёт, если об этом кому-нибудь расскажешь?
— Я думал, ты поняла, что тогда был не я, — сказал, чувствуя, как гнев поднимается во мне при воспоминании об этом случае.
Она фыркнула и подошла вплотную, наклонившись ко мне так близко, что почувствовал аромат духов — терпкий, травянистый, напоминающий вкус ягоды, но какой не мог понять.
— Держи язык за зубами, — прошептала на ухо посылая волну приятной дрожи по телу.
Слова звучали как угроза, но в то же время в них проскальзывала какая-то отчаянная мольба о помощи. Я видел испуг, скрывающийся за показной самоуверенностью.
— Тебе нужна помощь? — спросил тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Велина отпрянула, будто я обжёг её. Она посмотрела долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь понять, чего стою. В глазах мелькнуло мимолётное желание поделиться, но оно тут же исчезло, и лицо вновь окаменело.
— Не лезь не в свое дело, — прошипела она и, развернувшись, быстро пошла прочь, оставив стоять в замешательстве среди декораций.
Глава 6. Велина
Сейчас...
Медведь, словно потеряв интерес к истерзанному стволу дерева, на который мы вскарабкались, теперь лишь взирал наверх. Два жалких "завтрака" таращились на него сверху огромными, перепуганными глазами. По крайней мере, мои точно были полны ужаса. Несмотря на здравый смысл, твердивший о бесполезности бегства, первобытный инстинкт взял надо мной верх, и я, сломя голову, ринулась прочь, не думая о последствиях.
— Не забудь напомнить в следующий раз, чтобы я ни при каких обстоятельствах с тобой не связывался, — прошипел Фаддей, балансируя на соседней ветке.
Я понимала, что поступила опрометчиво, поддавшись панике. Медведь, скорее всего, только и ждал подобного безрассудного поступка. Но адреналин бурлил в крови, заглушая остатки разума.
— А ты не забудь напомнить, чтобы я больше никогда в жизни не поворачивалась к тебе спиной, — огрызнулась, ни за что не желая признавать ошибку.
— Не понял, — протянул он, нахмурившись.
— Конечно, куда уж тебе понять! Наверняка только и мечтал, как бы облапать мою задницу.
— Что? Ты совсем ду… ненормальная?
— Я как раз таки совершенно нормальная, это ты извращенец. Только и ждал удобного момента, чтобы меня полапать! Ну, теперь на трогался вдоволь, и как тебе? — выпалила я, крепче ухватившись за ствол дерева.
— То есть, когда помогал тебе забраться на дерево в тот момент, когда медведь несся к нам… Всерьез думаешь, что думал о твоей заднице? — прорычал он. На щеке всё ещё был виден красный след от пощёчины.
— У тебя всегда глаза бегают, когда рядом стоишь. Думаешь, не вижу, как пялишься? Только отвернись — и уже сканируешь меня с ног до головы!
Фаддей сплюнул на землю, чудом не попав в медведя, который все еще скучал внизу.
— Да мне твоя… ну, ты поняла, как кость в горле! Посмотрел бы я, если бы не помог. Сидела бы сейчас у медведя в брюхе, вместе со своим самомнением и подозрениями.
— Вот тебе и "извращенец"! — прокричал он, перекрывая треск. — Сейчас вместе будем у медведя в животе, благодаря твоей паранойе! Может, хоть там успокоишься!
Медведь, словно устав от бесплодных попыток достать нас с земли, вдруг поднялся. Передние лапы с растопыренными когтями легли на ствол, и кора жалобно захрустела под тяжестью зверя. Я почувствовала, как дерево едва заметно вздрогнуло, будто от толчка, и вцепилась в ветку так, что заныли пальцы.
— Он залезет, — выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим и тонким. — Фаддей, он правда залезет, он уже пробует, смотри, он подтягивается!
Медведь действительно подтянулся, цепляясь когтями за неровности коры, и его морда оказалась заметно выше. Я видела, как напряглись мышцы на его спине, как он перебирал задними лапами, ища опору у самого корня. Ещё немного — и он дотянется до нижних веток, а там уже и до нас недалеко.
— Не должен, — отрезал Фаддей, но голос у него тоже сел, и говорил он тише, чем прежде. — Он крупный слишком. Тяжёлый. Такой на дерево не полезет до конца, ему ветки не выдержат, да и сам сорвётся.
— А если выдержат? — я не отрывала взгляда от медведя, боясь даже моргнуть.
— Вот был бы помоложе и поменьше — тогда да, тогда бы я поверил, — Фаддей немного подался вперёд, оценивая зверя так же внимательно, как я. — А этот старый уже. Видишь, как он лапы ставит? Осторожничает. Молодой бы с ходу рванул, без раздумий. А этот будто сам не верит, что у него получится.
Медведь словно в ответ на его слова замер, повёл головой из стороны в сторону, принюхиваясь, и медленно сполз обратно на землю. Он не ушёл — просто опустился на все четыре лапы и снова принялся мерить шагами пространство, изредка поглядывая вверх.
— Видишь? — Фаддей выдохнул и вытер лоб рукавом. — Понял, что не по зубам ему это дерево. Будет теперь караулить. Терпеливый, гад.
Адреналин немного отступил, и я начала осознавать всю серьёзность ситуации. Мы сидим на дереве, внизу медведь, солнце уже начинает припекать, а у нас нет ни капли воды с собой. И спорим, как школьники, позабыв о смертельной опасности.
Я украдкой покосилась на Фаддея. Он сидел на своей ветке, привалившись спиной к стволу. Непокорные кудри, беспомощно прилипли ко лбу, влажные от пота. Помню их шелковистую мягкость, когда-то пальцы утопали в них, перебирая. А эти руки, с набухшими венами, когда-то так бережно обнимали. Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. Не время сейчас предаваться воспоминаниям, когда внизу нас ждет косолапый кошмар.
— Ты видел Леди? — спросила, решив прекратить перепалку и отвлечься от воспоминаний.
— Твоя Леди отвлекла медведя, когда тот гнался за нами. Можно считать, что спасла нам жизнь, иначе не успели бы добежать. Хоть на что-то сгодилась, — ответил он, ничуть не расстроившись такому повороту событий. Как будто говорил не о живом существе.
— Ты думаешь, она мертва? — спросила всхлипнув, чувствуя, как наворачиваются слёзы.
Фаддей замолчал, избегая взгляда. Леди была не просто собакой, она была моим напоминанием, памятью о дорогом человеке, можно сказать, наследством, которое должна была оберегать и лелеять. Мысль о том, что потеряла её, разрывала сердце на части.
— Я не знаю, — наконец произнес Фаддей, голос звучал глухо и неуверенно, как будто он сам боялся произнести это вслух. — Медведь мог просто отогнать. Но… — он запнулся, — медведь был очень зол.
Слезы потекли по щекам. Я закрыла лицо руками, пытаясь унять рыдания, которые сотрясали всё тело. Фаддей молчал, давая возможность выплакаться, изгнать страх и горечь. Я чувствовала его присутствие рядом, неловкую, почти детскую попытку поддержать.
— Хоть она и была бестолковой собакой, но совершила благое дело, — сказал Фаддей, нарушая тишину.
— Лучше бы ничего не говорил. Из тебя так себе со страдалец, — сказала, вытирая слезы тыльной стороной ладони наконец успокоившись. Фаддей только пожал плечами и уселся поудобнее, обхватив толстый сук ногами, как будто собирался провести здесь остаток своей жизни.
Становилось все жарче. После испуга и выплаканных слез пить хотелось еще больше. Я следила за медведем краем глаза, он, казалось, уходить вообще не торопился. Как будто медвежьи дела могли подождать, и у него в распоряжении всё время мира. Старалась не смотреть на Фаддея, хотя чувствовала, что он не стеснялся меня пристально рассматривал. Каждый раз бросало в жар, когда чувствовала кожей взгляд, и мне нравилось делать вид, что не замечаю внимания.
Я подняла край футболки и завязала его под грудью оголяя живот. Солнце палило нещадно, и я чувствовала, как пот стекает по спине.
— Получишь солнечный ожог, не буду тебя лечить, — проворчал Фаддей, отворачиваясь.
Я всегда воспринимала его как мальчишку, который стоит на моём пути, хоть и довольно симпатичного. У него всегда были мужественные черты лица, волевой подбородок, скулы, очерченные словно у греческого бога. Волосы цвета темного шоколада, которые всегда вились, и глаза — глубокие, серые, серьезные, в которых иногда проскальзывали искорки озорства. Сейчас он выглядел еще привлекательнее. Он не был перекачанным, как большинство парней сейчас, но в ногах, обхвативших сук, чувствовалась сила, и мышцы проступали даже сквозь плотные джоггеры. На руках во время напряжения вздувались вены, по которым так и хотелось провести рукой, или, может, не только рукой… Но я упорно не хотела видеть в нем мужчину и боялась признать, что он мне нравится. Я скорее соглашусь жить на дереве с медведем внизу, чем просто признаю влечение.
Внезапно Фаддей вскинул голову.
— Слышишь? — прошептал он, нарушая сумбурные размышления.
Я прислушалась. Вдалеке, сквозь шум леса, доносился приглушённый звук вертолета.
— Они нас ищут! — взвизгнула я, забыв даже о медведе внизу, настолько была рада спасительному звуку.
Но радость в скором времени угасла, так как шум сначала приблизился, а потом отдалился и исчез, даже не напугав медведя.
— Чёрт!! — выругался Фаддей. — Думаю, даже не стоит напоминать, почему мы оказались в такой ситуации. Вообще, Велина, как дожила до стольких лет? Ты же сплошная катастрофа! — развел он руками и чуть не упал с дерева.
— Можешь сделать так еще раз, и я спокойно слезу, пока медведь будет обгладывать твои кости, — не осталась я в долгу, огрызнувшись в ответ.
Фаддей промолчал, сердито сверля взглядом. Я отвела глаза, чувствуя, как щеки начинают гореть. Ненавидела, когда смотрел так, будто видел насквозь. Будто знал все тайные мысли и желания, которые так тщательно скрывала даже от самой себя. И сейчас, когда вдвоем оказались в такой дурацкой ситуации, когда жизнь висела на волоске, эти мысли и желания становились только сильнее, настойчивее.
Время тянулось мучительно медленно. Медведь все еще бродил вокруг дерева, периодически вставая на задние лапы и пытаясь до нас дотянуться. Солнце палило нещадно, горло пересохло. Я чувствовала, как силы покидают. Фаддей сидел неподвижно, словно каменное изваяние.
Он был прав, в этой ситуации была виновата я, целиком и полностью. Это я уснула и не смогла поддержать костер. Проснувшись, не смогла его заново разжечь и решила избежать гнева, отправившись на поляну за кислицей. Словно пучок травы мог помочь. И да, это я бросилась бежать, но эту вину я все же не признаю, черт его знает, как отреагировал бы зверь, если бы мы остались стоять истуканами.
— Слушай, — начала я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Нужно что-то придумать, пока мы не упали замертво от обезвоживания. Есть какие-нибудь идя?
— Есть, — ответил он.
— Отличная идея, — мрачно ответила я, чувствуя, как раздражение снова начинает подниматься. — Поделишься? Или оставишь умирать в неведении?
Фаддей вздохнул и посмотрел на меня с укоризной, словно я была не разумным ребёнком.
— Будем сидеть и ждать, пока не уйдет.
— И долго ждать? — огрызнулась я. — Может, у тебя есть расписание медвежьих обходов? Или личный канал в MAXе, где они отчитываются о планах?
Фаддей проигнорировал саркастическую реплику и сосредоточенно смотрел куда-то вдаль, он действительно что-то обдумывал. Внутри надеялась, что у него есть хоть какой-то план. Любой, даже самый безумный, лишь бы не сидеть здесь и ждать, пока медведь решит, что мы достаточно промариновались и готовы к употреблению.
— У меня есть идея, — наконец проговорил Фаддей, и в голосе звучала напускная уверенность, скрывавшая за собой отчаяние. — Она рискованная до безумия. Нам нужно будет как-то отвлечь этого увальня и попытаться спуститься с дерева. А потом… бежать, как черти от ладана.
— Отвлечь? — переспросила иронично. — Чем? Песнями? Танцами? Может, у тебя припрятан волшебный свисток для медведей?
Фаддей закатил глаза.
— У меня есть нож. Можем бросать в него ветки, кричать. Они не любят громких криков и шума. Главное, чтобы он отвлекся достаточно, чтобы мы смогли слезть. Ты побежишь первая, а я прикрою. Поняла?
— Когда он пришел на поляну, его не очень-то пугал шум, — напомнила я.
— Либо так, либо никак, — пожал Фаддей плечами.
Я молча кивнула, ощущая, как ледяная волна страха парализует тело. План был бредовым, самоубийственным, но у нас, похоже, не оставалось выбора.
Тогда…
После пожара мама не пила уже год, стресс дал о себе знать и хорошо, что таким способом. Я жила с отцом в огромном доме, утопая в роскоши, с прислугой и личным водителем. О таком и мечтать не смела, и изо всех сил старалась задержаться в этом мире как можно дольше. Но мама, с еженедельными визитами, словно тень из прошлой жизни, постоянно напоминала о себе, и отказать ей не могла.
— Принесла? — прозвучал ее хриплый голос, едва присела рядом.
— Не при водителе же, — прошипела я, и тут же подозвала официанта, заказывая кофе, надеясь выиграть немного времени.
— Как твои дела, Велина? Новая школа? Как тебе там?
— Все нормально.
— Нормально и все? — она вскинула брови, явно ожидая большего. — Я тут случайно проходила мимо, видела, на каких машинах вас привозят…
— Зачем ты там ходила? — недоуменно спросила, чувствуя, как снова накатывает раздражение, постоянный спутник встреч с мамой.
— Как зачем? Должна же знать, где учится мой ребенок, — всплеснула она руками, изображая заботу. Фальшь так и сочилась из-под натянутой маски.
— Раньше почему-то тебя это не заботило, — огрызнулась, не в силах сдержаться.
Злилась на нее за то, что она ставит меня в такое положение. Павел Александрович относился ко мне хорошо, и хоть я и обращалась к нему «отец», в душе не считала его таковым. Слишком трудно было вычеркнуть из памяти годы, когда для него ничего не значила. Мама же была рядом всегда. Именно она не спала ночами, когда болела ветрянкой будучи подростком. Правда, потом пережитый стресс она топила в алкоголе, но то уже другая история. Она повела меня в первый класс, как и положено родителю, отстояла линейку, а потом отмечала это событие целый месяц. Она старалась. Старалась, когда могла, когда алкоголь отпускал хотя бы ненадолго, чтобы могла быть мамой. Сейчас она перестала получать алименты, поэтому деньги были нужны всегда.
— Держи, — прошептала, просовывая сверток под стол, когда увидела, что водитель, забрав кофе, вернулся в машину.
— Что там? — спросила мать, торопливо пряча добычу в сумку.
— Немного наличных и золотые запонки, — ответила я.
Наличные частенько валялись по всему дому, а отец всегда давал достаточно на "непредвиденные расходы". Золотые запонки, забытые в гостиной, оказались очень кстати. Мать облегченно выдохнула, застегивая сумку. Во взгляде мелькнула жадность, но она тут же спрятала её, натянув маску заботливой матери.
— Спасибо, Велина. Ты у меня золото, — прошептала она, прикоснувшись к руке.
Ее пальцы были сухими и шершавыми, совсем не такими, какими помнила в детстве. Я отвела взгляд. Эти слова, эта показная благодарность, всегда вызывали у меня злость. Я знала, что за ними скрывается. Завтра ей снова понадобится помощь, потом еще и еще. И я буду продолжать воровать у человека, который дал мне крышу над головой, который, возможно, впервые в жизни заботился по-настоящему.
— Мама, я не могу постоянно воровать. Он узнает, и тогда выставит за дверь. «Ты этого хочешь?» —прошептала, наклонившись, чтобы никто не услышал.
— Я скоро устроюсь на работу. Вот увидишь.
Я скептически хмыкнула, отпивая кофе. Обещания звучали красиво, но разбивались о реальность, где бутылка оказывалась важнее любого слова. И все же, я надеялась. Не столько ради нее, сколько ради самой себя. Хотелось верить, что где-то там, под слоем алкоголя и боли, еще живет моя настоящая мать.
Встречи с матерью всегда оставляли неприятный осадок. Чувство вины, смешанное с раздражением и безысходностью, оставалось надолго. Возвращаясь в дом Павла Александровича, старалась стряхнуть этот груз, окунуться в атмосферу роскоши и спокойствия. Но темные уголки души, выкованные годами жизни с матерью, не давали полностью расправить плечи и спокойно жить в этом новом мире. Словно была чужой среди своих, балансируя на грани двух реальностей.
Еще этот лицей… Там все, казалось, впитали чувства превосходства и высокомерия с молоком матери. Было невероятно трудно. Прошлая жизнь научила выживать: притворяться, видеть людей насквозь, быстро адаптироваться. Я научилась смотреть в глаза, не моргая, когда вру, и улыбаться, даже когда внутри все кипит от злости. Научилась подстраиваться под чужие правила игры, не теряя себя окончательно. В лицее это пригодилось как никогда. Фальшь стала второй натурой, маской, за которой прятала настоящую сущность, боялась, что если они увидят настоящую, то отвергнут. И все же, иногда, во время разговора с кем-нибудь из "золотой молодежи", пробивало чувство отвращения к самой себе, к этой лживой игре, в которую вынуждена была играть. Больше всего боялась потерять себя и стать той, которой пытаюсь казаться.
Иногда, когда Павел Александрович спрашивал о маме, я врала. Говорила, что у нее все хорошо, что она работает и старается. Он кивал, не задавая лишних вопросов, и я чувствовала себя еще хуже. Казалось, что этим вопросом он проверяет. К слову, он помог с ремонтом в квартире, но маме, как всегда, не хватило роскоши и дороговизны обстановки.
— Мог бы хоть каменную столешницу на кухне поставить, а не эти спрессованные опилки, не разорился бы, — пожаловалась она в очередной раз.
Биде и стеклянная шторка в ванной были одними из первых в списке того, что он мог, но не сделал. В очередной раз покачав головой, даже не стала вступать в спор. В глубине души понимала, что он делает это не ради мамы, а ради меня. Ему хотелось, чтобы я чувствовала себя лучше, чтобы было меньше поводов для беспокойства. Но, как назло, такая забота лишь усиливала чувство вины и непонимания. Почему за все эти годы, пока он платил алименты, даже не удосужился встретиться? Узнать, как дела? И почему раньше не предложил помощь? Ведь все деньгами не купишь.
Возвращаясь домой после встречи, даже не могла предположить, что сегодня состоится серьезный разговор. Точнее, всегда знала, что рано или поздно все станет явным, но не думала, что так быстро.
— Велина, подойди сюда, — услышала грубый голос отца, стоило переступить порог дома. Так он разговаривал только с подчиненными, отчего у меня пробежал холодок по спине.
— Да, отец, — сказала я, понимая, что час "Х" настал.
Он стоял у окна, спиной ко мне. Высокий, широкоплечий, в брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Пиджак валялся на кресле. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Я подошла ближе, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.
— Узнаешь? — спросил он, поворачиваясь ко мне. В руке он держал те самые золотые запонки. Я побледнела, горло сдавил спазм, не давая сказать. Да я и не знала, что говорить. Врать было бессмысленно, он и так все знал.
— Я… — начала, но он перебил, подняв руку.
— Не оправдывайся. Я все знаю. Я долго делал вид, что ничего не замечаю, надеялся, что одумаешься. Но ты продолжаешь воровать, Велина!
Слова резали, как нож. Я чувствовала себя ничтожной, преданной, загнанной в угол. С одной стороны — мать, которая нуждалась в помощи, с другой — Павел Александрович, давший все, о чем мечтала. И я предала обоих.
Ну все, теперь он меня прогонит, и я опять буду прятаться от маминых дружков за закрытой дверью, стараться заснуть под звуки пьяного смеха и отвратительных стонов.
— Теперь за каждым действием, за каждой встречей с мамой будут присматривать охранники, чтобы не было никаких поводов что-то передать.
Я опустила голову, не в силах смотреть в глаза. Слова были справедливы, но от этого не становилось легче. Чувство вины разрывало изнутри. Я знала, что он прав, что должна отвечать за свои поступки, но как это сделать, когда тебя разрывают на две части?
— Хорошо, — прошептала я еле слышно. — Я согласна.
В комнате повисла тишина, давящая своей тяжестью. Павел Александрович смотрел долгим, изучающим взглядом. Я чувствовала, как он пытается прочитать мысли, понять, насколько искренне согласие.
— Надеюсь, ты понимаешь, что я делаю это ради тебя, Велина. Я хочу, чтобы ты выросла честным и порядочным человеком. Хочу, чтобы гордилась собой.
Он подошел ко мне и обнял. Объятия были теплыми и крепкими, но я не чувствовала облегчения. Я знала, что впереди ждет долгий и трудный путь. И он не перестанет быть таковым, пока мама не исправится.
После этого разговора каждая встреча проходила под пристальным наблюдением охранника. Больше не могла передавать деньги или вещи. Она была недовольна таким исходом, и со временем эти встречи становились все реже и реже. Порой она не назначала встречу месяц, а то и два. Снова влипнув в неприятности, подкараулила у лицея, и мы стали встречаться тайно.
Глава 7. Фаддей
Сейчас…
Ситуация достигла дна, пробила его и устремилась в бездну. Раньше наивно полагал, что хуже, чем застрять с Велиной в непроглядной тайге, быть не может. Но судьба, злорадно усмехнувшись, закинула нас на дерево, словно двух жалких котят. С минувшего вечера во рту не было ни крошки, ни росинки — на этом раскаленном насесте долго не протянуть. Идея была отчаянная, глупая, но предпочтительнее пассивной смерти от жажды и зноя. Времени ждать не было.

