Корона и тьма. Том 2. Сердце хаоса

Её присутствие держало эту площадь в кулаке, как держат отряд, чтобы он не развалился.

И вдруг среди шума появился Эндориан. Он остановился на мгновение, глядя на неё – на её силу, на её привычку не падать.

– Нам нужно поговорить, – сказал он.

Катарина подняла руку резко, как сигнал.

– Замолкли все!

И шум действительно умер. Люди замерли с мешками в руках, повозки остановились, пилы и молотки стихли. На площади остался только ветер и дыхание.

Она повернулась к нему. Глаза – внимательные, глубокие, серьёзные. В них вспыхнула тревога, но она не дала ей стать паникой.

Она увидела его лицо. И поняла ещё до слов: это не усталость. Это не злость.

– Что-то случилось? – спросила она ровно. – Ты сам на себя не похож.

Эндориан сделал вдох, как перед боем. Подошёл ближе. И на секунду – почти незаметно – его рука дрогнула, будто он хотел удержать её ещё до того, как мир ударит.

– Я не столь красноречив, как мне бы хотелось, – сказал он хрипло. – Но и невозможно подобрать правильных слов.

Она не отвела взгляд.

– Говори.

– Прибыл посыльный из Альфариса. Твой отец… – слово застряло, будто горло стало камнем. – Твой отец скончался.

Он протянул ей письмо.

И вот здесь случилось то, чего никто вокруг не ожидал – и чего сама Катарина не ожидала от себя. Не крик. Не вспышка ярости. Не приказ “продолжать работу”. Её лицо на миг стало пустым, как зимнее небо перед снегопадом. Она будто перестала понимать, где стоит. Как дышать. Как держать руки.

Одна слеза сорвалась с правого глаза и прошла по щеке тонкой дорожкой. Она не вытерла её. Не потому что позволила себе слабость – а потому что тело отказалось слушаться.

– Ты уверен? – спросила она резко, слишком резко, словно пыталась разрезать слово “скончался” на части и найти внутри ошибку.

Эндориан кивнул. И вложил письмо ей в руки осторожно, будто это был не лист бумаги, а раскалённый металл.

– Прочти.

Катарина разломила печать медленно. Пальцы дрожали – не от холода. От чего-то другого, более страшного. Бумага пахла Альфарисом: дымом, деревом, морозом – запах дома, который вдруг стал запахом утраты.

Почерк Торвальда был твёрдый, прямой, как его характер. И от этого каждая строка резала сильнее.

«Катарина. Наш отец погиб. Я придал его тело огню. Мы должны развеять его прах на Грозовой Скале, как он всегда говорил. Жду тебя. Торвальд».

Она дочитала – и мир не вернулся. Ветер шевельнул край бумаги, и этот шорох прозвучал, как шелест савана.

Катарина опустила письмо. Лицо держалось, как держится сталь под ударом. Но в глазах… в глазах была не просто боль. Там была трещина. У сильных людей трещины не выглядят как истерика – они выглядят как тишина, в которой вдруг становится страшно.

Эндориан подошёл ближе и сказал почти шёпотом:

– Ты сейчас не на Севере. Здесь никто не осудит твоих слёз.

Она попыталась вдохнуть глубже – и не смогла. Грудь словно перехватило ремнём. Она, которая держала строй в бою, которая могла смотреть в лицо смерти, вдруг поняла простое: с этим не сражаются мечом. Отца нельзя “отбить” обратно. Нельзя приказом вернуть голос, шаги, тепло. Нельзя победить пустоту.

Её плечи дрогнули – едва, как дрожит лошадь перед прыжком. И потом – сильнее. Она шагнула к Эндориану, как к единственной опоре, и уткнулась лицом в его грудь, будто там был воздух. Сначала она молчала, сжимая письмо так, что бумага хрустела. Потом дыхание сорвалось. Потом вырвался звук – глухой, ломкий, такой, от которого у людей вокруг пересохло во рту.

Слёзы пошли не одной дорожкой – потоком. Не красивым, не тихим. Настоящим, человеческим, без стыда. Её рыдания не были “женскими” – они были горем, которое ломает даже воинов.

– Он говорил… – выдавила она сквозь всхлипы, и голос был чужим, не её. – Он говорил, что всегда будет меня ждать… что мы ещё… что я ещё…

Слова рассыпались, потому что в этом месте слова всегда слабее.

Эндориан удержал её крепко. Не ласково-показательно, а так, как держат человека, чтобы он не упал. Его ладонь легла на её спину, вторая – на плечо. Он не говорил лишнего. Он просто был рядом, и это было единственное, что имело смысл.

Площадь стояла в полной тишине. Рабочие замерли. Кто-то держал бочку на плечах и не опускал, забыв про боль в руках. Кто-то стоял с молотком, опущенным вдоль бедра, и смотрел в землю. Никто не решался кашлянуть. Никто не решался сделать шаг. Даже лошади в упряжках перестали переступать ногами, будто чувствовали, что сейчас нельзя шуметь.

Потому что все поняли: перед ними не просто леди и не просто воительница. Перед ними человек, который впервые за долгое время позволил себе быть дочерью. И эта дочь потеряла отца.

Катарина рыдала, и каждая её судорога была не слабостью, а правдой. Сила не исчезла – она просто оказалась бессильной перед тем, что невозможно победить. Перед смертью близкого.

Эндориан наклонился ближе, почти касаясь её волос, и сказал тихо, так, чтобы слышала только она:

– Мы отвезём тебя домой. Мы сделаем всё, как он хотел.

Она кивнула, не поднимая головы, и сжала письмо ещё сильнее, будто это был последний кусок связи с тем, кого больше нет. А над ними – над Крайхольмом, над камнем, над повозками и людскими делами – стоял воздух, наполненный тяжёлой тишиной, в которой уже слышалось будущее: дорога на север, Грозовая Скала и прах, который станет частью ветра.

Глава 9. Гнев морей

Шторм пришёл не как погода – как приговор. Океан взбунтовался так, будто у него отняли право быть вечным и спокойным, и теперь он возвращал своё, разрывая небо и воду в одну серую, бешеную пасть. Волны поднимались стенами, чёрными и тяжёлыми, с белыми клыками пены, и с грохотом падали на борт так, что дерево стонало, а железо звенело, будто корабль – не судно, а живое тело, которое бьют по рёбрам. Тучи висели низко, почти касались мачт; дождь шёл не каплями – он летел иглами, вбиваясь в кожу, в глаза, в дыхание.

«Морской ястреб», который в тихую погоду казался гордым и непобедимым, теперь выглядел хрупким – как тёмная щепка на белой ярости. Его борт то поднимался, то проваливался в провалы воды, и каждый раз казалось, что это последнее погружение, что вот сейчас море не отпустит и закроет над ним крышку.

Капитан стоял за штурвалом, вцепившись в мокрые деревянные рукояти так, будто держал жизнь собственной команды в пальцах. Солёная влага покрывала всё, а ветер бил в лицо холодными брызгами, забивая дыхание. Он не моргал. Не позволял себе. Горизонта почти не существовало – только линия, где тьма воды срасталась с тьмой неба.

– Больше парусов! – прокричал он так, чтобы голос прошёл сквозь вой бури и грохот волны. – Закрепить всё! Иначе нас унесёт к дьяволу!

Матросы метались по палубе, как тени в ливне. Их тела выгибались под ударом ветра, руки судорожно хватались за снасти, пальцы срывались с мокрых канатов, кожа рвалась, кровь тут же смывалась солёной водой. Они знали: море не прощает ошибок, не ведёт счёт героизму и не различает “успел” и “почти успел”. Одна неверная опора, одно лишнее мгновение – и тебя нет, только пустая верёвка и крик, который растворяется в шуме стихии.

Океан не ждал, пока люди закончат. Он ударил снова – и корабль ответил треском, будто сломалась кость. Одна из мачт, вздрогнув, пошла трещиной от основания. Этот звук был страшнее грома – в нём было обещание конца. Дерево лопнуло, конструкция накренилась, и тяжёлая масса, срывая канаты и блоки, пошла вниз. Несколько матросов, ещё цеплявшихся за снасти, не успели отскочить. Их дёрнуло – как кукол – и утащило следом, в чёрную пасть. Крики прозвучали коротко, обрубленно, и тут же исчезли, будто их никогда не было.

– Проклятье! – взревел старпом, хватаясь за край рубки, чтобы не улететь вместе с водой. – Сворачивайте паруса! Режь канаты! Пока нас не утянуло за мачтой!

Палуба превратилась в поле боя: обломки летали, канаты хлестали, как змеи, рывками затягивая всё, что попадалось. Один из обломков ударил по светильнику с маслом у основания рубки. Металл звякнул, стекло лопнуло, и горячее масло растеклось по доскам, мгновенно загораясь. Пламя вспыхнуло не как огонёк – как хищник, которому дали мясо. Огонь в шторме выглядел почти невозможным, но именно поэтому – особенно страшным: вода не спасала, вода лишь разносила жар, а ветер кормил пламя так, как кормит пожар в сухом лесу.

– Огонь! – закричали на палубе, и этот крик впервые прозвучал с настоящим ужасом, потому что к морю привыкли бояться, а к огню на борту – нет. – Огонь на палубе!

Люди бросились к бочкам, к ведрам, к воде, но волны били через борт, заливая огонь и тут же оставляя его жить, потому что масло не тушилось, а плывало горящими пятнами, прилипая к дереву. Дым пошёл густой, едкий, забивая горло, и корабль вдруг стал пахнуть не морем, а горелой смолой и страхом.

В трюме Клара прижала Эмилию к себе. Здесь было темно, тесно, воздух тяжёлый – солёный и сырой, а стены скрипели так, будто вот-вот разойдутся и впустят внутрь ледяную воду. Каждый удар волны отдавался в древесине, как сердцебиение зверя.

– Всё будет хорошо, – сказала Клара, заставляя голос звучать ровно, хотя глаза её выдавали другое. Она знала, что слова – это иногда единственное, что держит человека на месте, когда мир рушится.

Эмилия была бледная, волосы прилипли к вискам, ладони холодные. Когда корабль резко накренился, её вырвало – судорожно, болезненно, как будто море пыталось вытолкнуть из неё всё живое. Она не успела договорить начатую фразу, согнулась, тяжело дыша, и в этом дыхании было не только укачивание, но и паника.

Клара погладила её по голове, как ребёнка, хотя Эмилия давно упрямо не считала себя ребёнком. И тут Клара почувствовала запах – слабый, но ясный, пробивающийся даже сюда: гарь. Пожар был уже не на палубе – он был в их судьбе.

– Оставайся здесь, – резко сказала Клара, поднимаясь. – Я пойду наверх.

– Нет, – выдохнула Эмилия и встряхнула головой, будто этим могла выбросить слабость из тела. – Я тоже пойду.

Они поднялись по скользким ступеням, цепляясь за стены. Когда люк открылся, на них обрушился ветер – не просто холодный, а злой, полный соли, дождя и дыма. Палуба была адом: огонь полз по доскам, лизал основание рубки, дым стелился низко, люди кричали, падали, снова вставали. Старпом, сорвав голос, орал капитану:

– Мы теряем корабль! Надо в шлюпки!

– Пока он держится на плаву, мы будем бороться! – рявкнул капитан, стиснув зубы так, что на лице проступили жилы. – Если пойдёт ко дну – я пойду с ним. Но не раньше!

Как будто море услышало эту дерзость. Очередная волна накрыла судно с такой силой, что палуба исчезла под водой. Эмилия пошатнулась и рухнула. Спина ударилась о обломок, голова – о настил. Боль вспыхнула белой вспышкой, и на секунду мир стал плоским и далёким.

– Эмилия! – Клара упала рядом на колени, хватая её за плечи. – Ты цела? Кости целы?

Эмилия с трудом подняла голову, сжала зубы.

– Да… мама… – прошептала она и тут же, будто вспомнив, где они, посмотрела на огонь. – Но… корабль горит…

Клара повернулась к пламени. Лицо её стало жёстким – не от злости, от необходимости. Она подняла дочь, удерживая её, как удерживают раненого на поле боя: крепко, без вопросов, без жалости к собственной усталости. Над ними выл ветер, волны рвали борт, огонь ел древесину – и весь этот хаос почему-то подчинялся одному простому закону: если они сейчас не двинутся, они останутся здесь навсегда.

Треск снова прошёл по кораблю. Оставшаяся мачта натянула снасти, как струны, и застонала. Канаты завизжали, блоки дернулись, и конструкция рухнула с таким грохотом, будто обрушилась сама надежда. Верёвка хлестнула по палубе. Один матрос не успел увернуться – его запутало, дёрнуло, и волна, подняв обломки, утащила всё вместе в море. Его крик оборвался сразу, как свеча на ветру.

Старпом, захлёбываясь дымом, снова сорвался на крик:

– Капитан! Корабль горит! Это конец!

Капитан держался за штурвал, будто ещё мог договориться с морем. Но на секунду в его глазах мелькнуло то, чего команда никогда не видела: не страх – боль. Боль за судно, за людей, за честь, которая сейчас не спасала никого.

– Готовьте шлюпки! – рявкнул он наконец.

И как будто с этим приказом корабль признал поражение. Команда бросилась к шлюпкам, вырывая их из креплений, спуская на воду в момент, когда палуба то уходила под волну, то вставала дыбом. В шлюпки забрасывали всё, что успевали: сумки с галетами, вяленое мясо, бочонки пресной воды. Драгоценности здесь не значили ничего. Значили только сухие куски и глотки.

Клара тащила Эмилию к лодке, крича ей в ухо:

– Держись за меня! Не отпускай!

Эмилия кивала, но ноги подкашивались, тело было ватным, голова гудела. Жар от огня смешивался с ледяной водой на коже, и от этого становилось дурно – не от укачивания, от того, что организм не понимал, где он: в пламени или в леднике.

Их затолкнули в шлюпку. Эмилию буквально бросили внутрь, Клара оступилась, ударилась о край, но вцепилась пальцами и не отпустила. Последние матросы прыгнули следом. Старпом, уже в лодке, повернулся к капитану:

– Это последний шанс! Прыгай!

Капитан стоял у штурвала ещё мгновение. Его пальцы провели по дереву – как по шее старого друга. И в этом жесте было прощание, которое никто не должен был видеть, но все увидели.

– Прости… – прошептал он, так тихо, что слово утонуло в ветре.

Он отпустил штурвал и бросился за борт. Волна ударила, лодку качнуло, руки схватили капитана, втянули внутрь. Он молча сел, вода стекала с лица, но взгляд его не отрывался от «Морского ястреба», который теперь был факелом на воде.

Корабль уходил на дно медленно и страшно: горящий корпус трещал, дым валил, а потом море, как всегда, делало своё – принимало обратно. Пламя на мгновение вспухло, как последний вдох, и исчезло. Остались только обломки и пустота.

Шлюпку подхватило волнами и унесло прочь. Клара прижала Эмилию к себе, закрывая её от ветра, от брызг, от самого мира, как будто могла защитить. Эмилия дрожала так, что зубы стучали. От холода, от ужаса – от всего сразу.

– Мы справимся, – сказала Клара небо и воде, потому что людям говорить было уже поздно. – Мы обязаны.

Шторм не ушёл сразу. Он продолжал крутить их лодку, как игрушку. Волны накрывали с головой, вода заливала внутрь, люди вычерпывали её руками, шапками, чем угодно, пока пальцы не переставали слушаться. Капитан сидел у руля, держал направление, хотя направление было условным – здесь решало море. Старпом, по пояс в воде, закреплял верёвки, удерживая остатки груза, потому что без груза лодка тоже могла погибнуть: перевернуться от одного неверного крена.

– Баланс! – кричал капитан. – Сдвигайтесь! Не давайте ей лечь боком!

Волна с правого борта подбросила лодку на гребень, и она рухнула вниз так, что у людей выбило дыхание. Один матрос сорвался, его руки не нашли борт. Он исчез в воде мгновенно – не было времени ни на крик, ни на попытку. Только пустое место, которое никто не осмелился назвать.

– На лодку смотрите! – рявкнул капитан, не позволяя никому перевести взгляд на погибшего. – Хотите жить – держите лодку!

И это было жестоко, но правильно. Море не давало времени на траур.

Постепенно буря начала слабеть. Волны стали ниже, ветер – менее бешеным. Дождь поредел. И однажды, почти незаметно, наступила тишина – не добрая, а чужая. Океан вдруг стал гладким, как зеркало, будто этой ночью ничего не было. Это спокойствие пугало не меньше: море умеет быть красивым, когда уже взяло своё.

Первые лучи солнца ударили по лицу Эмилии. Она открыла глаза и тут же зажмурилась: голова отозвалась резкой болью. Тело было тяжёлым, как камень, мышцы ныли, спина горела тупым огнём. Она приподнялась на локте и увидела вокруг бесконечную синеву. Тихую. Равнодушную.

Клара спала рядом, прижав к груди мокрую куртку, будто это было одеяло. Эмилия прислушалась – дыхание есть. Сердце её сжалось и отпустило одновременно.

– Мы живы… – прошептала она так тихо, будто боялась разбудить не людей, а судьбу.

На другом конце шлюпки капитан сидел с прямой спиной и что-то изучал. Компас, секстант, потрёпанный кожаный журнал. Он делал записи короткими движениями, словно каждое слово должно было уместиться в рамки выживания. Усталость была в его лице, но руки оставались твёрдыми – руки человека, который держал штурвал и ночью, и сейчас держал остатки порядка.

Не поднимая глаз, он сказал:

– Хорошо, что очнулась. Я думал, ты не переживёшь.

Эмилия сглотнула, голос вышел слабым:

– Я и сама так думала…

Капитан бросил на неё взгляд – короткий, внимательный.

– Ты сильно ударилась. Повезло, что не сломала шею.

Эмилия посмотрела на приборы и спросила, потому что мозг цеплялся за смысл, как за спасательный канат:

– Вы знаете, где мы?

Капитан вздохнул, глядя на горизонт, где не было ни одного ориентира.

– Нас унесло с курса. Точно сказать пока не могу. Но море тихое – и это уже подарок.

Келвин, один из моряков, проснулся, сел, потирая лицо. Увидев солнце и гладкую воду, он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые вернулись из мёртвого места.

– Мы всё-таки выжили…

Капитан не ответил на эмоцию. Он был слишком давно знаком с морем, чтобы радоваться раньше времени.

Позже, когда солнце поднялось выше, капитан снова сверился с секстантом, пробормотал что-то, сделал записи. Келвин не выдержал:

– Ну что, капитан? Где мы? Есть хорошие новости?

Капитан постучал пальцем по журналу.

– Похоже, мы на торговом пути. Если повезёт – нас подберёт купеческий корабль. Здесь ходят суда, особенно на юг, к островам.

Келвин выпрямился, будто в него влили тепло.

– Серьёзно? Это… это не может не радовать.

Эмилия приподнялась, и в её голосе впервые появилась надежда:

– Значит, мы не будем неделями сидеть в этой лодке?

Капитан посмотрел на неё и едва заметно усмехнулся – сухо, без радости.

– Лучше бы тебе не дожить до момента, когда это станет “неделями”. После двух недель дрейфа начинается самое интересное.

Эмилия нахмурилась. Боль в голове смешалась с тревогой.

– Что… что тогда?

Капитан ответил тихо, почти буднично, и от этой будничности стало страшнее:

– Тогда заканчиваются вода и еда. А потом голод начинает есть не живот, а человека изнутри. Он вытаскивает наружу всё мерзкое, что спрятано в каждом. Люди ссорятся за каплю воды, за крошку, за место, где меньше дует. А потом… – он сделал паузу, не ради драматизма, ради правды. – Потом люди едят друг друга. Не сразу. Сначала молчат. Потом находят виноватого. Потом говорят, что “иначе нельзя”.

Эмилия побледнела так, будто солнце исчезло.

– Мы… мы тогда будем… – она не смогла договорить. Слова застряли, как кость.

Капитан хмыкнул, вернувшись к журналу.

– Надеюсь, до этого не дойдёт. Но если хочешь жить, запомни: на море даже лучший друг может стать врагом, когда приходит голод.

Старпом пошевелился, сел, морщась от боли в затёкших мышцах.

– Капитан, не пугай ребёнка раньше времени, – хрипло сказал он.

Эмилия вспыхнула, как от пощёчины:

– Я не ребёнок.

Капитан посмотрел на неё усталыми, живыми глазами.

– В пятнадцать, когда я впервые ушёл в дальнее плавание, я тоже считал себя взрослым, – сказал он спокойно. – Меня взяли как сына рыбака – помогать на кухне, чинить сети. Я думал, что знаю море. Но дальнее плавание – это не рыбалка. Это выживание. Это про то, как море отнимает у тебя самоуверенность. Иногда – рассудок. Оно не прощает тех, кто слишком уверен в себе.

Эмилия слушала и молчала. Её взгляд ушёл к горизонту, где небо сливалось с водой тонкой линией. Там не было ответа. Но была правда: они маленькие, а море – нет.

Старпом, обведя взглядом лодку и людей в ней, спросил, и в вопросе этом была не любопытство, а вина:

– А остальная команда? У них был шанс?

Капитан долго смотрел в даль.

– Если их подхватило течение Южного Серпа, то, возможно, через пять дней их вынесет к Островам Забытых Ветров. Если их не подобрали раньше.

Старпом кивнул, и в этом кивке было желание верить.

– Пожалуй, им больше повезло, чем нам.

Капитан коротко, без веселья, рассмеялся.

– Повезло? Может быть. А может – наоборот. Смотри.

Он указал рукой на горизонт. Все повернули головы – и сердце у каждого дернулось одинаково. Там, на границе воды и неба, мелькнули белые треугольники. Паруса. Настоящие. Не призрак, не игра света.

– Это… – начал Келвин и умолк, боясь сглазить.

– Белые паруса, – подтвердил капитан. В голосе его впервые прозвучало облегчение, тщательно спрятанное под привычной суровостью. – Торговое судно. Или, если море сегодня решило пошутить по-доброму, патрульный корабль.

Эмилия прищурилась, не веря глазам. Паруса были тонкой линией между спасением и продолжением кошмара.

– Море сегодня к нам благосклоннее, чем ночью, – пробормотал Келвин.

Капитан кивнул, но лицо его не стало мягче.

– Благосклонно – не значит милосердно, – сказал он тихо. – Не расслабляйтесь. Паруса бывают близко, а остаются недостижимыми, если ветер решит иначе.

И лодка продолжила дрейфовать к этим белым точкам, пока надежда жила рядом с тревогой, как всегда живёт на воде: рука об руку, без обещаний, без гарантий, только с упрямым движением вперёд.

Глава 10. Скрытые огни

Феррик, доверенный командир Лотара Келдрана, приближался к массивным стенам Сэлендора. Дорога вытянула из него всё лишнее – сон, терпение, тепло в костях, оставив только сухую собранность человека, которому поручили дело без права на ошибку. Лотар не писал писем и не ставил печатей: важные слова, если они действительно важные, не должны иметь чернил, которые можно перехватить, подделать или показать кому-то третьему. Феррик вёз в себе устное послание, от которого могло зависеть, останется ли Дорнхельм просто очередной костью, брошенной королём ради прихоти, или станет частью связки земель, способной выдержать очередной рывок королевской руки.

Сэлендор встречал не городом – стеной. Ворота, тяжёлые, с чеканкой и ржавыми цепями, выглядели так, словно на них уже пробовали зубы и огонь, но каждый раз отступали. Камень здесь был не просто камнем, а памятью, выточенной в вертикаль: башни тянулись к небу, как чёрные пальцы, пытающиеся ухватить солнце и удержать его над городом. Подъезжая ближе, Феррик невольно задержал взгляд на этих верхушках и на зубцах стен, где даже пустота между камнями казалась устроенной умышленно – чтобы чужой взгляд чувствовал себя маленьким. Он вытер пыль с лица, поправил кожаную накладку на плечах и оглядел дорожные доспехи, на которых сидел серый налёт пути. Конь под ним тяжело дышал, но держался, как и сам Феррик: усталость – не оправдание, усталость – просто фон.

У ворот стояли двое стражников. Их доспехи были покрыты мелкими вмятинами и царапинами, как кожа старого воина – не красивыми, но честными. Один, высокий и широкоплечий, шагнул вперёд, подняв руку, чтобы остановить всадника. В его глазах читалась не злость и не страх – усталое, профессиональное “не усложняй мне смену”.

– Кто ты такой? – спросил он громко, властно, и взгляд его скользнул по Феррику так, будто пытался по одной пылинке определить, сколько в этом человеке правды.

Феррик остановил коня, слегка поправил ножны меча, чтобы не создавать впечатления угрозы, и ответил спокойно, без игры в важность:

– Я Феррик Дитрон. Личное поручение для лорда Ричарда Дункана. От лорда Дорнхельма, Лотара Келдрана.

Стражник прищурился, лицо его выразило смесь недоверия и привычки пережёвывать чужие слова, будто проверяя, не режут ли они язык.

– Давай сюда послание, – произнёс он, протягивая руку. – Я передам сам.

Феррик спрыгнул с коня. Движения у него были размеренные, как у человека, который не лезет в драку, но и не сдаёт позиции. Сапоги коснулись земли, он поправил пояс и посмотрел стражнику прямо в глаза, без лишнего давления, но так, чтобы тот понял: перед ним не мальчишка с ярмарки.