Корона и тьма. Том 2. Сердце хаоса

– Ты не представился, друг, – сказал Феррик с лёгкой улыбкой, в которой не было насмешки, только опыт. – Но это не столь важно.

Стражник напрягся, но промолчал, ожидая, куда тот поведёт разговор.

– Знаешь, – продолжил Феррик, отряхивая дорожную пыль с плаща, – я четыре года своей жизни стоял на воротах. Понимаю, что значит “никого без поручения”. Но мы оба знаем, что ты всё равно меня пропустишь. Не будем превращать это в спектакль. Просто сообщи капитану, что прибыл человек от моего лорда – для твоего лорда.

Слова задели стражника, потому что были правдой без украшений. Рука его на мгновение потянулась к эфесу меча – жест не угрозы, а привычки держать себя в форме. Потом он опустил ладонь, как будто сам на себя разозлился за этот рефлекс, и выпрямился.

– Я Тайвин, – сказал он сухо. – Сейчас сообщу о твоём прибытии.

Он исчез за массивными воротами, оставив Феррика ждать. Феррик отпустил поводья, позволив коню вытянуть шею и перевести дыхание, и снова посмотрел на стены. Величие Сэлендора не было “красивым”, оно было опасным, как хорошо наточенный клинок: смотреть можно, но забываться нельзя.

Тайвин вернулся не один. За ним шёл мужчина в отполированных до блеска доспехах, выделяющийся выправкой и той спокойной тяжестью, которую носят не украшения, а привычка командовать. На плаще, спадающем с плеч, была тонкая золотая вышивка – знак, что он не просто солдат. Шлем, который он держал подмышкой, украшала чеканка льва, и этот лев выглядел так, будто готов был укусить даже в металле. Лицо капитана обрамляли короткие каштановые волосы; взгляд был прямым, оценивающим, но без лишнего хамства.

– Лорд Ричард сейчас отсутствует, – сказал он. – Но если послание срочное…

Он сделал паузу, будто проверяя, насколько Феррик понимает простые вещи, и, держа шлем подмышкой, взял поводья его коня.

– Когда послания не были срочными? – добавил он почти лениво. – Пойдём. Покажу, где можно отдохнуть и поесть. И о твоём коне тоже позабочусь.

Феррик чуть приподнял бровь: вежливость в таких местах обычно бывает либо редкой роскошью, либо тщательно выверенной политикой. Он не стал комментировать. Ворота Сэлендора открылись медленно, с глухим скрежетом железа о камень, и этот звук был как предупреждение: ты вошёл – и теперь ты внутри.

Внутренний мир замка резко отличался от того, что обещали стены. Здесь всё было построено так, чтобы впечатлять. Полированные мраморные плиты мостовой ловили солнце и возвращали его в глаза. Высокие арки, резные, с узорами сцен битв и мифических чудовищ, тянулись к небу, словно доказывая, что власть может быть ещё и театром. Статуи – позолоченные настолько, что в них можно было увидеть своё отражение – стояли вдоль прохода строгими рядами. Фрески на тёмном мраморе мерцали драгоценными камнями, как звёзды в густой ночи.

– Этот замок будто из другого мира, – пробормотал Феррик больше себе, чем капитану, и, повернув голову, спросил: – Когда вернётся Ричард?

Капитан не остановился, только ухмыльнулся так, как ухмыляются люди, привыкшие отвечать на вопросы, которые не любят.

– Лорд Ричард не докладывает мне о своих перемещениях. Может вернуться к вечеру, а может – через пару дней. Но надолго он город редко покидает.

Во дворе кипела работа: слуги шли с корзинами фруктов и тюками ткани, солдаты тренировались на площадке, конюхи уводили лошадей в просторные конюшни. Всё выглядело живым и управляемым – словно здесь каждое движение было частью большого, хорошо смазанного механизма. Капитан махнул рукой одному из солдат.

– Проводишь его во вторую казарму. Покажешь, где поесть и привести себя в порядок. И пусть знает: когда лорд вернётся – его сразу оповестят.

Он снова похлопал коня Феррика по шее, как по рабочему товарищу.

– А твой друг будет сытым и отдохнувшим.

Феррик, сдержанно кивнув, не удержался от короткого признания:

– Не ожидал такого тёплого приёма.

Капитан ответил улыбкой, в которой читалась скрытая уверенность человека, знающего, что делает.

– Лорду Ричарду нужны друзья, а не враги. Отдыхай.

Вторая казарма встретила Феррика тихой практичностью. Небольшая комната, чистая кровать со свежими простынями, запах лаванды, смешанный с влажным ароматом древесины, как будто здесь специально умели вымывать из людей дорогу. На столе стояла тарелка горячей похлёбки, ломоть хлеба и кувшин воды. Еда была простая, но правильная. Феррик снял дорожный плащ, бросил его на стул и принялся есть так, как едят люди, которые не уверены, когда следующий раз будет возможность.

Позже подошёл юный слуга и сообщил, что одежду заберут для стирки. Феррик сначала хотел отказать – солдатские привычки не позволяют легко отдавать свои вещи чужим рукам, – но всё же кивнул: здесь, похоже, не крали мелочи, потому что у хозяина было достаточно власти, чтобы не нуждаться в таком. Слуга аккуратно унёс доспехи, кожаную куртку и рубаху, пообещав вернуть всё к утру в идеальном состоянии. Феррик лёг на кровать и впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза без ощущения, что кто-то смотрит из темноты.

Вечер опускался на Сэлендор медленно. Небо на горизонте горело багровым и золотым, будто кто-то разлил в облаках вино. К главным воротам подъехала знакомая повозка – та самая, на которой Ричард утром оставлял Харистейл. Лошади были покрыты дорожной пылью, шаг их был тяжёлым, но ровным. Возница, в котором невозможно было узнать утреннего торговца, уверенно направил повозку к воротам. Стражники выпрямились сразу, будто в них вставили стержень: они знали, кто внутри, и знали цену ошибке.

Ричард спрыгнул на землю, плащ едва не задел пыльную мостовую. Он откинул капюшон, и последние лучи солнца осветили лицо – серьёзное, сосредоточенное, с той усталостью, которую не прячут, потому что не считают слабостью. Один из стражников низко поклонился.

– Поговорим позже, – бросил Ричард коротко, не задерживаясь на приветствиях, и обернулся к Крейну, всё это время спокойно сидевшему на месте возницы. – Отгони повозку в порт. Убери всё так, чтобы даже пыли не осталось.

– Милорд… – начал было Крейн, но Ричард перебил одним взглядом.

Крейн молча кивнул, дёрнул поводья, развернул лошадей и направился к порту. Ричард проводил его взглядом ровно настолько, насколько было нужно, и вошёл в пределы замка.

– Подготовь мне ванну и чистую одежду, – бросил он служанке, которая попыталась что-то сказать у входа. Он даже не дал ей открыть рот: это была привычка человека, который привык управлять временем так же, как людьми.

В коридоре он встретил капитана, того самого, что принимал Феррика.

– Милорд, – капитан склонил голову.

– Что-то случилось за моё отсутствие? – спросил Ричард ровно, но в голосе лежала та тонкая угроза, которой проверяют, не расслабился ли подчинённый.

– Нет, милорд. Было тихо. Но к вам прибыл посыльный из Дорнхельма. Личное послание от лорда Лотара.

– Новый лорд? – Ричард остановился. – Кто такой этот Лотар, кроме имени?

– Пока ничего. Известно лишь, что назначен королём и ранее служил одним из его генералов.

Ричард усмехнулся без веселья.

– Где он сейчас?

– Его посыльный во второй казарме. Выглядит измотанным, но ничего подозрительного. Прикажете привести?

– Не нужно. Я сам поговорю.

– Позвольте вас сопроводить, милорд, – капитан ускорил шаг.

– Если бы он хотел меня убить, – Ричард обернулся, и на лице мелькнула короткая, холодная усмешка, – выбрал бы другой способ. И уж точно не заявлял бы о себе у ворот.

Капитан задержал взгляд, потом кивнул и больше не настаивал.

У входа во вторую казарму часовой выпрямился, как струна, плечи подтянулись, лицо напряглось. Ричард, не замедляя шага, посмотрел исподлобья, будто усталость раздражала его больше, чем любые люди.

– Где посыльный из Дорнхельма? – спросил он холодно.

– Сейчас приведу, милорд, – часовой сглотнул, но голос удержал твёрдым.

Ричард остановился и выделил каждое слово так, чтобы оно врезалось в память:

– Я не просил приводить. Я спросил, где он сейчас.

– Третья комната справа, милорд.

– Внимательней слушай, что тебе говорят, – бросил Ричард с сухой усталостью и шагнул внутрь.

Коридор был тихий, слабый свет факелов едва вынимал из тени одинаковые двери. Ричард шёл, и его шаги отдавались гулким эхом. Добравшись до третьей комнаты, он остановился, прислушался. Тишина внутри была слишком глубокой – либо человек спал мёртвым сном, либо очень хорошо умел притворяться. Ричард не открыл дверь сразу, сохраняя дистанцию как инстинкт, доведённый до привычки.

– Посыльный из Дорнхельма!

Шорох, звук быстро поднявшегося тела, и дверь распахнулась. На пороге появился Феррик – сонный на долю секунды и сразу напряжённый, как человек, который просыпается не головой, а нервами. Он бросил взгляд на Ричарда, отметив простую рубаху с изношенными локтями и потёртые штаны – слишком простые для лорда, слишком уверенные для слуги.

– Лорд Ричард вернулся? – спросил Феррик, быстро выпрямляясь и кланяясь, прижав руку к груди.

– Он перед тобой, – отозвался Ричард ровно.

– Милорд, я прибыл с посланием от лорда Лотара Келдрана, нового лорда Дорнхельма.

– Не тяни. Говори, что велено.

Феррик выпрямился, голос стал чётким, как на докладе перед строем:

– Лорд Лотар передаёт: он намерен установить с вами взаимную поддержку и сотрудничество. Король даровал ему земли, но вы оба знаете, как быстро он может их забрать, если сочтёт нужным. Лотар надеется, что вы понимаете это не хуже, чем он, и предлагает объединить усилия, чтобы удержать то, что есть, и защитить интересы вас обоих.

Ричард молчал несколько мгновений, позволив словам осесть и выстроиться в схему, как фигуры на доске. Потом произнёс, будто размышляя вслух:

– Весьма прагматичный человек, этот твой лорд.

Он выдержал паузу, и в этой паузе Феррик почувствовал: его рассматривают, как рассматривают оружие – насколько надёжно, насколько опасно, насколько честно.

– Отдыхай, – сказал Ричард наконец. – Ответное послание будет готово к утру.

Он уже повернулся к выходу, но на пороге обернулся через плечо:

– И передай Лотару: слова – хороши. Но доверие строится не на словах.

– Да, милорд, – Феррик снова поклонился, не задавая лишних вопросов.

Ричард ушёл, оставив за собой шорох шагов и ощущение, что визит этот – не просто вежливость, а первая искра у пороха, который уже давно рассыпан по всей стране.

Он шёл по каменным коридорам замка, и лицо его отражало напряжение накопившегося дня. Путь к Лауре был его единственной целью в этот вечер – не как каприз, а как необходимость: рядом с ней мысли становились яснее. Но коридор решил иначе. У массивной колонны стояла Селена.

Она была красивой той красотой, которая не просит признания и не ищет ласки – она требует. Её острые черты лица исказились в неодобрении, когда взгляд упал на мужа. Ричард выглядел так, будто только что вернулся с рыбацкого промысла: простая рубаха с изношенными локтями, потёртые штаны, дорожная пыль в складках ткани.

– Ты совсем на себя не похож, – бросила она резко, скрестив руки на груди. Голос был почти насмешливым, но под насмешкой чувствовалась злость: не на одежду, на то, что он снова где-то жил без неё.

– Мне сейчас не до тебя, Селена, – коротко ответил он, даже не останавливаясь.

– О, как ново! – Селена прищурилась и подалась вперёд. – Тебе никогда не до меня, Ричард.

Он замедлил шаг, но не остановился. Бросил через плечо взгляд-предупреждение, из тех, что говорят: “Ещё одно слово – и будет хуже”. Селена не умела уступать. Она сделала ещё один выпад, колкий, как игла.

– Я вообще-то тоже твоя жена!

Её голос эхом разнёсся по камню. Ричард не обернулся. Селена осталась стоять, тёмные глаза сверкали гневом, губы сжались в линию. Её роскошное платье глубокого зелёного цвета, идеально подчёркивающее стройную фигуру, шуршало, когда она резко повернулась и ушла в противоположную сторону, едва заметно топая – слишком гордая, чтобы побежать следом, и слишком злая, чтобы забыть.

На втором этаже, на балконе, который открывал вид на розово-оранжевое небо заката, сидела Лаура. Она держала книгу, но, судя по взгляду, давно не читала: глаза смотрели вдаль, туда, где заканчиваются стены и начинаются решения. Лёгкое платье кремового оттенка мерцало в лучах уходящего солнца, ветер играл светлыми локонами. Она выглядела спокойной, но этот спокойный вид всегда был обманом: Лаура думала быстрее, чем говорила, и видела дальше, чем показывала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Ричард тихо, наклоняясь, чтобы заглянуть в её лицо, и мягко коснулся плеч, притягивая ближе так, будто боялся, что её унесёт не ветер, а собственные мысли.

– С твоим появлением стало гораздо лучше, – ответила она, и улыбка оживила черты. – Как прошла поездка? Разговаривал с Леонардом?

Она добавила с лёгкой настороженностью, не давая ему уйти в общие слова:

– Да. Леонард с нами, – Ричард кивнул. – Ты, как всегда, была права.

– Я знаю, муж мой, – в её голосе прозвучала мягкая насмешка, но в глазах было тепло. – Когда ты уже перестанешь удивляться этому? А ты уже разговаривал с посыльным из Дорнхельма?

– Именно об этом я и хотел поговорить, – Ричард сел рядом, тяжело выдохнув. – Новый лорд Дорнхельма либо ведёт двойную игру, либо действительно имеет большие амбиции.

– Одно может дополнять другое, – Лаура задумчиво наклонила голову.

– Власть короля уже трещит по швам, – произнёс Ричард медленно, словно выкладывая карты на стол. – Его окружение ищет поддержку на стороне. Король не вечен. Нам пора выстраивать отношения с теми, на ком действительно держится королевство.

– Ведь именно это и спасёт королевство от хаоса, – Лаура подхватила уверенно, тихо, будто не хотела нарушать закат. – Что ответить Лотару?

Ричард наклонился ближе, слушая так, как слушают единственного человека, которому можно доверить мысль до того, как она станет приказом.

– Через посыльных крепких связей не построишь, – сказала Лаура. – Отправь ему послание, что хочешь встретиться лично. И напиши, что будешь рад, если он приедет с визитом. Тогда мы поймём, чего он хочет… и чего он стоит.

Ричард хмыкнул, взгляд стал решительнее.

– Утром я отправлю именно такое послание, – сказал он. – Посмотрим, что выйдет из этого союза.

Лаура улыбнулась и вдруг мягко, почти домашне, заметила:

– Но сначала тебе стоит привести себя в порядок. Сейчас ты даже на прислугу не похож, не говоря уже о том, что ты лорд.

– Да, моя дорогая. Ты права, как всегда, – Ричард коснулся её руки. – Мне подготовили ванну. Я скоро вернусь.

– Не задерживайся, Ричард, – сказала она спокойно, но забота прозвучала отчётливо.

Он кивнул и ушёл в глубь замка, и глухие шаги растворялись в каменных стенах так, будто замок умел проглатывать чужие усталости.

Комната для омовения была миром отдельным – тёплым, пахнущим лавандой и сандалом, как будто здесь специально создавали иллюзию, что власть может быть ещё и отдыхом. В центре стояла ванна из тёмного мрамора с тонкими золотыми инкрустациями. Пар поднимался лёгкими клубами, свечи по периметру бросали мягкий свет, и тени на стенах двигались так, будто тоже дышали. На столике рядом стояли флаконы с маслами, аккуратно, как инструменты хирурга.

Ричард стянул пыльную рубаху, изношенные штаны и сапоги, позволив одежде упасть прямо на мрамор. Тело было крепким, жилистым, на коже – следы дороги и старых битв. Он опустил ноги в воду и выдохнул громко, словно сбрасывал груз, который носил не на плечах, а внутри. Погрузился полностью, нырнул с головой, на мгновение утопив внешний мир. Под водой всё было глухо и спокойно, как в могиле – и от этого становилось легче. Когда он вынырнул, капли блестели на лице и плечах, пар обнимал кожу, и впервые за долгое время мысли начали разжимать пальцы.

Он откинулся на край ванны, закрыл глаза. Напряжение уходило капля за каплей, растворяясь в тепле. Но тишина не успела стать полной. Послышались шаги – медленные, уверенные, отзывающиеся в комнате гулом, как удар в барабан. Звон каблуков по мрамору был настолько характерным, что Ричард, не открывая глаз, уже знал, кто вошёл. Он открыл их только тогда, когда шаги приблизились. В дверном проёме стояла Селена.

Она не выглядела виноватой, не выглядела сомневающейся – только решительной. Свет свечей вычерчивал её силуэт, пар делал воздух между ними плотным, почти интимным. В её глазах сверкало что-то тревожное и завораживающее одновременно, и этот взгляд скользнул по его мокрым плечам и груди, задержался там, где шрамы пересекали кожу, словно перечёркнутые обещания. В этом взгляде было больше, чем желание: там была собственность, претензия, злость, смешанная с голодом.

– Ты чего-то хотела? – спросил Ричард ровно, но раздражение в голосе прозвучало, как тонкий скол на стекле. Он знал: Селена не приходит, чтобы поговорить.

– Тебя, муж мой, – ответила она с ядом, растягивая слова медленно, будто смакуя. – А то я уже начала забывать о нашем… супружестве.

Она закрыла дверь тихо, почти бережно, и от этого жеста стало неуютно: громко закрывают, когда хотят спугнуть, тихо – когда уже уверены. Её руки коснулись застёжки платья у плеча, и одним движением она скинула ткань с себя. Платье упало на мрамор мягким шорохом, и свет свечей заиграл по её коже. Она была стройной и гибкой, как натянутый лук; бедра очерчены плавно, грудь поднималась и опускалась от ровного, контролируемого дыхания. Она не пыталась соблазнить – она демонстрировала власть, как демонстрируют клинок: “смотри, и помни, что он у меня”.

Селена подошла ближе, и пар обнял её ноги. Вода в ванне была горячей, она не вздрогнула – словно не позволяла телу выдать ничего лишнего. Вошла без колебаний, и вода качнулась, отражая её шаги мягкими волнами. Она села на край, потом ближе, так, чтобы его тело почувствовало её вес и тепло, и обняла его за плечи. Влажные волосы упали на его грудь тёмными прядями. Их глаза встретились, и в этом взгляде было слишком много смысла для простого “хочу”.

– Неужели ты действительно не хочешь меня? – спросила она мягко, но вызов в голосе был явным, и этот вызов был не про любовь – про контроль.

Её пальцы скользнули по его шее, оставляя дрожь, и это касание было выверенным, как удар в уязвимое место. Селена наклонилась, и её губы нашли его – поцелуй медленный, требовательный, не про нежность, а про утверждение. Она брала дыхание так, будто это её право. Ричард ощутил, как в нём поднимается раздражение, и рядом с раздражением – то, что он ненавидел признавать: тело реагирует быстрее, чем разум успевает поставить запрет.

Он попытался удержать дистанцию хотя бы внутри себя, но Селена не оставляла пространства. Её ладони прошли по его груди, задержались там, где кожа была тёплой от воды, и он непроизвольно напрягся. Она улыбнулась уголком губ – довольная, опасная. Вода вокруг них тихо плеснула, свечи дрогнули, и тени на стенах качнулись.

– Я чувствую, как ты сопротивляешься, – прошептала она у самого его уха, и дыхание горячей волной коснулось кожи. – Ты всегда сопротивляешься, когда уже поздно.

Селена чуть сместилась, и в этом движении было больше смысла, чем в сотне слов: её бёдра прижались ближе, грудь коснулась его плеча, и Ричард на мгновение замер, будто выбирая между усталостью и темным, знакомым огнём. Она не торопилась. Она умела ждать секунду, чтобы потом получить всё сразу. Её пальцы скользнули ниже по его боку, потом обратно – как будто она рисовала на нём линию, которую он должен был прочесть.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждала, – голос дрожал, но не от сомнений. От предвкушения.

Ричард вдохнул глубже. Внутри него было два человека: один хотел вытолкнуть её из ванной и закрыть дверь, второй – устал настолько, что готов был позволить чему угодно случиться, лишь бы не думать. Он ненавидел себя за второе. Но Селена знала, куда бить. Она поцеловала его снова, медленно, настойчиво, и в этом поцелуе было обещание, которое не требовало согласия – только принятия.

Ричард положил руки ей на талию, и пальцы сомкнулись сильнее, чем он планировал. Она почувствовала это и тихо усмехнулась, как человек, который только что получил подтверждение своей правоты. Селена двинулась ближе, и вода мягко качнулась вокруг, сопровождая их тесноту тихими всплесками. Это не было красивой сценой для песен – это было то, что случается за закрытой дверью, когда власть и обида смешиваются с желанием, и никто не хочет произносить вслух правду.

Она прижалась к нему всем телом, будто боялась отпустить, будто без этого касания снова станет чужой в собственном доме. Её ногти едва заметно коснулись его плеч, не царапая, но отмечая. Селена оставляла на нём не раны, а метки – память, которую невозможно стереть водой.

– Вот видишь, – прошептала она, наклонившись к его шее и оставив на коже цепочку поцелуев, мягких, но настойчивых. – Ты принадлежишь мне больше, чем хочешь себе признаться.

Слова были дерзкими, почти жестокими, но произнесены так уверенно, что спорить с ними было бессмысленно – не потому что они истинны, а потому что они произнесены как приказ. Ричард усмехнулся, но это была не улыбка удовольствия. Скорее признание того, что он снова оказался там, где не хотел быть.

– Иногда ты слишком уверена в себе, – сказал он низко, и в голосе не было ни упрёка, ни игры. Только усталое понимание того, что эта война между ними не закончится никогда.

Селена улыбнулась, закрыв глаза, и на мгновение позволила себе выглядеть спокойной. Вода вокруг стала тише, пар – плотнее, свечи горели ровно. За окнами сгущалась ночь, а внутри комнаты горел другой огонь – не романтический и не светлый, а скрытый, упрямый, тот, что держится на обиде, нужде и страхе быть ненужной. Ричард смотрел на её лицо, на линию скул, на влажные пряди волос, и понимал: он только что уступил не женщине, а части своей собственной слабости, которую тщательно прятал даже от себя.

Когда всё стихло до едва слышного дыхания и лёгких кругов на воде, Селена не стала говорить лишнего. Она просто осталась рядом, будто закрепляя итог. Ричард молчал. За дверью был замок, обязанности, посыльные, союзы, письма, король и его капризы. Здесь, в паре и свечах, было другое – то, что нельзя вынести в зал совета, но что иногда решает поступки сильнее, чем любые стратегические игры. И где-то в глубине, под тёплой водой и тихим плеском, уже шевельнулась мысль: если Лотар предлагает союз против непредсказуемых решений короля, значит, непредсказуемость уже стала системой. А когда система становится непредсказуемой, выживают не самые честные – выживают те, кто умеет хранить свои огни скрытыми.

Глава 11. Исчезающая правда

Катарина двигалась вдоль обоза так, будто сама дорога могла предать, если её не проверить взглядом и рукой. Лёгкая кожаная броня сидела на ней без лишнего шума, отполированная до мягкого блеска, и этот блеск был не украшением – он был привычкой к порядку, к дисциплине, к тому, что даже грязь должна лежать на человеке ровно, если он собирается выжить. На поясе висел меч: не парадный, не “для чужих глаз”, а тот, который звенит о ножны и помнит удары. Рукоять с инкрустацией синего и красного камня ловила редкие лучи зимнего солнца и вспыхивала короткими искрами, как будто клинок смеялся над этим спокойствием. Катарина знала цену таким вещам. Крайхольмские мастера не делали оружие ради красоты. Они делали его ради того, чтобы в нужный миг рука не дрогнула, а железо не предало.

Вокруг гремела работа. Колёса скрипели по каменной брусчатке, ремни тянули, брезент натягивали так, словно это паруса перед штормом. Извозчики ругались коротко и по делу, солдаты таскали мешки с зерном, бочки и связки мехов; пальцы у многих были уже в серой пыли и в мелких трещинах – зимний воздух не прощал кожи, как не прощал слабости. Кладовщики орали так, будто пытались перекричать судьбу: “Крепче! Ещё! Да не так, идиот! Сорвёт ветром – оторвёт руки вместе с верёвкой!” Кто-то в последней повозке укладывал дрова, и сухой запах расколотой древесины перебивал сырость, обещая ночные костры на дороге к Альфарису.