Корона и тьма. Том 2. Сердце хаоса

Катарина шла от телеги к телеге, не ускоряя шаг, но заставляя ускоряться остальных одним присутствием. Её голос звучал чётко, без лишних интонаций, как приказ на поле боя.

– Мехи выше, на зерно. Брезент натянуть не “чтобы было”, а чтобы держал ветер. Ремни – два узла, не один. И не вздумай “потом подтянуть”: потом тебя будет тянуть дорога.

– Леди, ремни новые, держат, – попытался оправдаться возчик, рыжий, с обветренным лицом.

– Новое рвётся чаще старого, – сухо ответила она, не глядя на него, уже проверяя пальцами узел. – Потому что самоуверенное.

Она не улыбалась. И всё же внутри у неё было не железо. Внутри было тяжёлое, тёплое, злое чувство, которое она держала в кулаке так же крепко, как проверяла ремни. Дорога – не просто путь. Дорога – это всегда разрыв. Всегда цена. Особенно когда ты едешь не за товарами и не за письмом, а за правдой, которая имеет привычку исчезать, как дым на ветру, если ты не держишь её в руках.

Когда она обернулась, чтобы посмотреть на первую повозку, Эндориан уже стоял рядом. Он подошёл так тихо, что даже скрип колёс не выдал его шагов. В нём всегда была эта тень – не плащ, не доспех, а внутренняя привычка не быть увиденным раньше времени. Катарина почувствовала его присутствие раньше, чем услышала, как будто воздух рядом стал плотнее.

– Ты проверяешь всё так, будто тебя пытаются убить ремнями, – тихо сказал он. Голос звучал мягко, но внутри этой мягкости было напряжение. Он не шутил. Он пытался удержаться на краю спокойствия.

Катарина не сразу ответила. Она закончила узел, подтянула, проверила рукой, только потом повернулась к нему. Взгляд – прямой. Взгляд человека, который и правда привык, что убивают всем.

– Ремнём тоже можно, если ты глупая, – произнесла она ровно. – А я не собираюсь давать дороге повод смеяться.

Эндориан смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую линию её лица, не выдавая этого. Он был из тех, кто не просит вслух. Он просто становится рядом и ждёт, пока ты сама скажешь “останься”.

– Скажи слово, – проговорил он почти шёпотом, – и я поеду с тобой. Не скажешь – моргни. Мне и этого хватит.

Её пальцы дрогнули на мгновение – не от холода. И это было хуже холода. Потому что холод можно стерпеть. А дрожь от человека рядом – это уже опасность. Катарина заставила себя вдохнуть глубже, удерживая лицо спокойным.

– Этот путь я должна пройти сама, – сказала она мягко, но так твёрдо, что в этих словах не было щели. – И я не буду одна. В Альфарисе меня ждёт брат. И долг. Ты знаешь, что важнее для севера.

– Долг, – повторил Эндориан, и в его голосе мелькнула усталость. – Всегда долг. Он любит тебя больше, чем я, да?

Катарина подняла бровь, как будто хотела отрезать эту мысль ещё до того, как она разрастётся.

– Долг не любит, – спокойно ответила она. – Он просто приходит. И если ты не выйдешь к нему сам, он ломает тебе дверь.

Он усмехнулся коротко, без радости.

– И ты снова выбрала дверь.

– Я выбрала не быть слабой, – сказала она, и тут же пожалела, потому что увидела, как в его глазах вспыхнула и тут же погасла боль. Не театральная, не “для жалости”. Настоящая.

Он сделал полшага ближе, остановился, будто боялся дотронуться и тем самым признаться, что ему это нужно.

– Когда ты вернёшься? – спросил он. И это было хуже любых признаний. Потому что в этом вопросе было: “Скажи мне срок, чтобы я мог не умереть от ожидания.”

Катарина выдержала паузу. Ей хотелось сказать “скоро”, но она ненавидела слово “скоро” так же, как ненавидела пустые обещания. Она ненавидела ложь, даже если ложь делает людям легче.

– Я вернусь, – сказала она вместо этого. Не “когда”, а “вернусь”.

– Это не ответ, – тихо заметил Эндориан.

– Это единственный ответ, который имеет смысл, – Катарина шагнула к нему и притянула к себе так крепко, будто хотела удержать на месте не его тело, а его мысли. – Я не люблю долгих прощаний. Они делают больнее, а пользы от них – как от молитвы в пустую стену.

Он обнял её в ответ. Крепко. Почти грубо. Как человек, который не умеет иначе держать то, что ему дорого.

– Если ты не приедешь, – произнёс он ей в волосы, – я приеду за тобой.

Катарина отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо, и уголок губ у неё поднялся – едва заметно, почти как тень улыбки.

– Если, – сказала она. И это “если” было не издёвкой. Это было её способом не произносить слово “смерть” вслух.

Шаги послышались со стороны ворот. Артас, стоявший до этого неподалёку, наконец подошёл ближе. Он держался так, как держатся люди власти: без суеты, без лишних жестов, но с точностью каждого движения. Его взгляд задержался на них на долю мгновения – достаточно, чтобы понять, и достаточно, чтобы не вмешиваться.

– Леди Катарина, – произнёс он деловым тоном, но в этой деловитости всё равно слышалась человеческая нотка. – Ответную партию отправите, когда будете готовы. Сроки не ограничены.

– Народ Альфариса не задержит ответ, – сказала она, выпрямившись. – Для нас это долг чести.

Артас слегка склонил голову.

– Для вас ворота Крайхольма всегда открыты.

Катарина кивнула. Потом, не позволяя себе ни лишней секунды, запрыгнула в седло. Движение вышло точным, уверенным, как удар, к которому готовятся заранее. Она посмотрела вперёд, на линию дороги, где серое небо казалось низким, а белый снег – слишком чистым для мира, где люди лгут.

– Трогай, – скомандовала она вознице первой повозки, перекрывая шум голосов. – Без задержек.

Колёса тяжело двинулись, обоз пошёл, один за другим телеги вытянулись цепью, и эта цепь сразу показалась Эндориану верёвкой, которую тянут из его груди. Он стоял неподвижно, пока Катарина не скрылась за поворотом, и только тогда позволил себе вдохнуть так, будто до этого не дышал.

Артас подошёл к нему и хлопнул по плечу. Не дружески. По-мужски. Тем жестом, которым говорят: “Я вижу. И не спрашиваю.”

– Держись, – коротко сказал Артас. – Она вернётся, если мир не окончательно сошёл с ума.

– Мир давно сошёл, – ответил Эндориан почти беззвучно. – Просто некоторые делают вид, что это нормально.

Артас хотел что-то сказать, но передумал. Он ушёл обратно к замку, оставляя Эндориана один на ветру. И сразу стало пусто. Не снаружи – внутри. Как будто рядом с Катариной он на миг переставал быть тем, кем его сделали, и становился просто человеком. А теперь это “просто” исчезло, и на его место вновь возвращалась старая тьма, привычная, тёплая, липкая, как кровь на рукаве.

Он провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в строй. Но прошлое уже поднималось изнутри, как вода из трещины в стене. Дракенхольм. Каменные залы. Холодные коридоры. Голос отца, лорда Бальтазара, который всегда звучал так, будто это не слова, а приговор.

– Привязанности делают нас слабыми, – говорил он. – Эмоции затуманивают разум. Потеря контроля – это смерть.

Эндориан помнил, как впервые понял, что отец не учит – отец ломает. Помнил Брана, пепельного волкодава, который был для него не собакой, а единственным тёплым существом в этом каменном аду. Помнил день, когда Бальтазар решил “показать”, как заканчивается любовь. Мальчик кричал, бросался вперёд, умолял, но молот опустился с глухим звуком, и мир тогда впервые раскололся не от боли – от понимания, что в этом доме жалость запрещена.

Эндориан сжал зубы так сильно, что челюсть свело. Он стоял в Харистейле, среди людей, среди повозок и солдат, но ощущал себя снова мальчиком, который смотрит на кровь и понимает: “Это тоже часть урока.”

Ему стало тесно. Воздуха не хватало, хотя ветер был ледяным и сильным. Он развернулся и пошёл к воротам быстро, почти бегом, не замечая, как люди отступают в сторону. Солдаты, слуги – все чувствовали, что от него идёт что-то опасное, и старались не оказаться под этим взглядом. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Не хотел, чтобы кто-то понял: тьма внутри него снова поднимается.

За стенами города было пустынно. Серое небо нависало низко, и когда первые капли дождя ударили по лицу, они не принесли облегчения. Дождь был холодный, тяжёлый, он впивался в кожу иглами, стучал по доспехам, как по крышке гроба. Эндориан опустился на колени в мокрую траву, глядя вверх.

– Почему я снова теряю себя… – выдохнул он, и слова утонули в шуме воды.

– Ты не теряешь себя, – ответил голос рядом. – Ты просто перестаёшь притворяться.

Эндориан обернулся резко. Между чёрных деревьев стоял Мортен. Он всегда появлялся так, будто его выдыхал сам лес: без шагов, без предупреждения. Лёгкая полуулыбка на губах, взгляд спокойный, уверенный – и в этой уверенности было что-то грязное, как в уверенности палача.

Рука Эндориана сама сорвалась к мечу. Клинок вышел из ножен с влажным металлическим звуком, дождь разбился о лезвие и разлетелся каплями.

– Для чего ты здесь? – прорычал он, делая выпад без раздумий, целясь в горло.

Мортен ушёл в сторону почти лениво. Парировал так, будто отводил не сталь, а надоедливую ветку. Клинок прошёл мимо, всего на волос, и это “на волос” унизило сильнее, чем удар.

– Ты всегда такой гостеприимный, тёмный рыцарь? – Мортен тихо рассмеялся. – Или это из-за неё?

– Не смей, – Эндориан стиснул рукоять. Голос дрожал от ярости. – Скажи, что тебе нужно.

– Мне? – Мортен сделал круг, как волк вокруг добычи, не приближаясь вплотную, но и не уходя. – Мне нужно, чтобы ты вспомнил, кто ты. Потому что сейчас ты стоишь здесь, как мокрая собака, и жалеешь себя.

– Я не жалею себя.

– Врёшь, – сказал Мортен спокойно. – Ты жалеешь не себя. Ты жалеешь, что на миг почувствовал жизнь. А теперь снова пусто.

Эндориан держал меч на уровне груди, дыхание было тяжёлым. Он хотел ударить ещё раз. Хотел разорвать эту ухмылку. Но в словах Мортена была мерзкая точность.

– Моя цель – боль и смерть, – сказал Эндориан сквозь зубы. – Всё это ради стариков у власти, которые кормят себя страхом чужих людей.

– Ты умеешь что-то ещё? – спросил Мортен, и насмешка была едва заметной, но она резала. – Ты умеешь строить? Лечить? Растить хлеб? Ты вообще знаешь, как пахнет жизнь, кроме крови?

– Я знаю, как пахнет правда, – огрызнулся Эндориан. – И её всегда пытаются спрятать.

– Правда, – повторил Мортен, словно пробуя слово на языке. – Она не исчезает. Исчезают люди, которые могли её сказать.

Эндориан замер. И именно в этот момент Мортен ударил словом, как ножом.

– Северная девка промыла тебе голову, да? – тихо сказал он. – Или она просто хороша в постели, и ты решил, что это и есть спасение?

Это было ниже, чем оскорбление. Это было вторжение. Эндориан рванулся вперёд так, как учил отец: без мысли, без воздуха, одним движением – убить. Клинок ударил, второй, третий, дождь летел брызгами, трава рвалась под сапогами, но Мортен уходил, парировал, был на шаг впереди, словно заранее знал траекторию каждого удара.

– Ты слаб не потому, что любишь, – сказал Мортен, отводя очередной выпад. – Ты слаб потому, что ненавидишь себя за то, что любишь.

Эндориан остановился. Грудь вздымалась. Пальцы болели от напряжения. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с потом, и в горле стоял вкус железа – не крови, а ярости.

– Тогда скажи мне, – прошипел он, – кто я. Все вокруг смотрят на меня так, будто знают. Будто я – уже приговор.

– Ты хочешь услышать? – Мортен приблизился на шаг, и в его глазах мелькнул холодный свет. – Хорошо. Ты опасен. Не только врагам. Ты опасен тем, кого защищаешь. Ты уже однажды это показал. Помнишь генерала на совете?

Эндориан побледнел. На миг он действительно увидел перед собой тот зал, ту тень движения, тот момент, когда рука почти пошла сама. Почти. И именно это “почти” было страшнее всего.

– Что мне делать? – голос у него стал хриплым.

– Поезжай в замок Элдрика, – сказал Мортен сразу, без паузы. – Там всё станет на свои места. Там ты либо поймёшь, что ты такое, либо окончательно потеряешь себя.

– Ты реален? – спросил Эндориан, и в этом вопросе было отчаяние. – Или ты – моя тьма?

Мортен улыбнулся чуть шире.

– Возможно, я тот, кого ты сейчас способен увидеть. А разве этого мало?

И тут за деревьями показался охотник. Обычный человек, мокрый, с добычей на плечах – два зайца, кровь стекает по рукавам, смешивается с дождём. Он увидел Эндориана и, как любой живой, попытался быть человеком.

– Эй! – крикнул он. – С тобой всё в порядке?

Эндориан повернул голову. И в этот миг что-то внутри щёлкнуло, как замок. Никаких мыслей. Никаких решений. Только движение.

Меч сорвался с его руки. Полёт был идеальным и страшным: сталь крутанулась в воздухе, дождь рассёкся вокруг, и охотник даже не успел понять, что происходит. Клинок вошёл в лицо с хрустом, прошёл сквозь кость, и тело рухнуло в грязь, дёрнулось раз, другой – и замерло. Кровь быстро расползлась по воде багровыми струйками, будто земля сама писала на себе чужую смерть.

Эндориан стоял неподвижно. Рука, бросившая меч, казалась чужой. Он медленно повернулся к Мортену – но тот уже отступал, растворяясь между деревьев, как будто сделал своё и больше не интересовался последствиями.

– Это я? – прошептал Эндориан, и голос у него дрожал. – Это и есть я настоящий?

Мортен не обернулся. Только голос донёсся из темноты, ровный, спокойный:

– Мы ещё встретимся, рыцарь.

И всё. Лес снова стал просто лесом. Дождь снова стал просто дождём. Только тело в грязи не было “просто”.

Эндориан подошёл к охотнику. Меч торчал из головы, как мерзкая шутка судьбы. Он ухватился за рукоять и выдернул клинок рывком. Тело безвольно повалилось набок, и из раны хлынула новая тёплая кровь, которую дождь тут же начал размывать, делая её частью земли. Клинок был залит алым, и капли стекали по железу, как будто сталь плакала – но Эндориан знал: сталь не плачет. Плачет только человек. А он сейчас не был уверен, что всё ещё человек.

Он ухватил охотника за ногу и потащил в чащу. Тело скользило по грязи, оставляя след. Ветки били по доспехам, мокрая трава липла к сапогам. Он затащил труп туда, где тень гуще, бросил между корнями.

– Волки сделают своё, – пробормотал он, не глядя, как будто слова могли стереть факт.

Потом развернулся и пошёл к городу, быстрым шагом, не позволяя себе остановиться. Если остановиться – придёт мысль. Если придёт мысль – придёт вина. А вина делает слабым. Так учил отец. Так учил мир.

В конюшне пахло сеном и лошадиным потом, густо, тепло, как в чужом доме. Конюхи спали прямо на соломе, укрывшись старьём. Эндориан вошёл так, что один из них вздрогнул ещё до того, как услышал голос.