Опорник

Толстый шёл чуть впереди, время от времени поднимая тепловизор, но не смотрел в него постоянно – экономил батарею, как будто экономил не заряд, а право видеть. В тепляк деревня выглядела ещё хуже: пустые дома были ровно холодными, как кости. Никаких живых пятен. Ни собак, ни кошек, ни людей. Только иногда – смутные, мелкие всплески тепла у земли: то ли мыши, то ли птицы, то ли просто ошибка матрицы из-за ветра.

– Красота, – буркнул Толстый, не глядя на Сержанта.

Сержант не ответил. Он смотрел на один дом, у которого была сорвана половина стены, и внутри – виден обвалившийся стол, перевёрнутый шкаф, и кусок обоев с цветочками, который почему-то уцелел. Цветочки выглядели слишком мирно, слишком неуместно. Будто кто-то забыл стереть этот кусок прошлого.

– Тут жили, – тихо сказал Сержант, скорее себе.

Толстый хмыкнул:

– Жили. Потом прилетело. Потом ещё раз. И вот – живите теперь где хотите.

– Ты как всегда поэтичен, – сухо сказал Сержант.

– Это не поэзия, – Толстый поправил ремень. – Это арифметика.

Они дошли до окраины, где земля чуть поднималась, и ветер продувал сильнее. Там Сержант обычно выходил на связь. Он снял рацию с крепления, развернул антенну, поймал угол, где сигнал был хоть какой-то, и щёлкнул канал.

– «Центр», это «Опорник». Выход на связь. Доклад по обстановке.

Ответ пришёл с задержкой и помехами, но пришёл. Сержант начал доклад – сухо, по пунктам. Потерь нет. Удар был, антенну снесло. Противник активность проявляет эпизодически. Связь нестабильна. Просим антенну и комплект кабеля. Ближайшее пополнение – через две недели.

Толстый стоял рядом, прикрывая сектор, и смотрел на деревню так, будто ждал, что из любого дома выйдет кто-то невидимый.

Сержант закончил, дождался подтверждения и убрал рацию. Потом, по привычке, открыл журнал наблюдений – проверить записи, сделать пометку о выходе на связь, зафиксировать время. Он достал тетрадь из внутреннего кармана, нашёл нужную страницу… и остановился.

На последней странице была запись. Его почерком. Свежая. И дата вверху стояла завтрашняя.

«Завтра. 03:40 – артиллерийский обстрел. Не на поражение, пристрелка. Один из проходов завален. Личный состав без потерь. Работы по расчистке завалов ведутся. Ожидаем устранение последствий в ближайшее время. Связь нестабильна».

Сержант медленно провёл пальцем по строчкам. Они были логичны. Даже слишком логичны. Это было именно то, как он бы написал, именно так, как он бы сформулировал. И именно поэтому внутри стало холодно – не от ветра.

Толстый заметил, что Сержант замер.

– Чего? – спросил он.

Сержант не сразу ответил. Он закрыл журнал, открыл снова, будто надеялся, что текст исчезнет. Не исчез.

– Ты писал? – спросил Толстый.

Сержант поднял на него глаза.

– Нет.

– Тогда кто? – Толстый сказал это без шутки, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало не раздражение, а настоящая настороженность.

Сержант сглотнул.

– Я не знаю.

Он убрал журнал обратно, как будто прятал не бумагу, а что-то опасное. Потом взял рацию и вышел на внутренний канал – сообщить опорнику, что они возвращаются. На посту наблюдения должен был быть Кореш.

– Пост, приём. Это Сержант. Возвращаемся. Как обстановка?

В ответ – шипение. Сначала обычное, потом более густое, вязкое. И сквозь него – странные проблески голоса, как будто кто-то говорил очень далеко и очень быстро, а потом плёнку прокрутили назад. Звук был похож на речь, но не складывался в слова. Он был словно «не туда».

Сержант нажал снова.

– Кореш, приём. Ответь.

Шипение стало громче. В нём мелькнуло что-то похожее на знакомый тембр, но искажённый. И опять – будто запись наоборот: ни одного понятного слога.

Толстый смотрел на Сержанта, не задавая лишних вопросов. Он видел по лицу: это не просто помехи, которые раздражают. Это помехи, которые лезут в голову.

– Ладно, – сказал Сержант, убирая рацию. – Пойдём.

Обратно они шли быстрее. В деревне всё так же было пусто, но теперь пустота казалась не просто следствием войны – она казалась внимательной. Сержант ловил себя на том, что оборачивается чаще, чем нужно. Толстый тоже. Оба понимали: никто не скажет вслух, что им кажется. Потому что если сказать, оно станет реальнее.

В опорнике Кореш сидел на посту наблюдения, закутавшись в куртку, и время от времени поглядывал на часы. Сержант с Толстым должны были уже вернуться, но связи не было, и это раздражало. Он несколько раз пытался вызвать их – без толку.

Кореш решил, что они задержались по делу. Может, нашли где-то сухие дрова – готовые, уже нарубленные, чтобы не мучиться вечером с мокрыми ветками. Или заметили следы зайца и решили попробовать добыть мясо, чтобы вечером сварить нормальную еду, а не снова ковыряться в сухпайковой каше. Кореш даже представил, как Скорпион будет ворчать, что «не надо таскать живность без проверки», а потом всё равно поставит котелок и сделает так, что запах разойдётся по блиндажу и люди на секунду станут похожи на людей.

Он улыбнулся этой мысли, но улыбка быстро исчезла. Потому что в шипении рации ему иногда слышалось что-то слишком знакомое – как будто его имя кто-то произносил тихо, почти ласково. Он тряхнул головой и сказал себе: устал.

Почти одновременно Кварц и Ветеринар выходили из кухни, которую Скорпион превращал в подобие столовой. Там пахло копчёным, хлебом, кипятком и влажной древесиной. Это место было очень важным: как будто пока есть кухня, есть и жизнь.

– Если бы не Скорпион, мы бы тут давно ели как звери, – сказал Ветеринар, подтягивая ворот.

– Мы и так едим как звери, – буркнул Кварц. – Просто теперь у нас есть стол.

Они прошли пару шагов – и остановились. В бетонной стене, рядом с кухней, был проход. Не большой, но чёткий: ровные грани, идеальная геометрия, как будто кто-то вырезал прямоугольник и открыл дверь в маленькое помещение. За проходом виднелась небольшая комната: голый бетон, пыль, несколько пустых мест под ящики.

Ветеринар первым нарушил тишину:

– Это что?

Кварц смотрел на проход, как на плохую шутку.

– Не знаю, – сказал он. – Тут… не было.

– Ты уверен?

Кварц усмехнулся, но усмешка вышла нервной.

– Если бы я не был уверен, я бы молчал.

Ветеринар сделал шаг ближе, заглянул внутрь, осторожно, будто боялся нарушить что-то невидимое.

– Склад? – предположил он.

Кварц сразу попытался найти объяснение. Мозг ухватился за логическую соломинку.

– Может… тут стояли ящики. Мы просто не замечали. Скорпион же таскает всё туда-сюда.

– Если бы Скорпион долбил бетон, мы бы слышали, – сказал Ветеринар.

– Мы не всегда слышим, когда мины падают, – ответил Кварц, упрямо цепляясь за рациональность. – Тут бывает так, что ты думаешь – тихо, а потом оказывается, что где-то рядом уже всё разворотило.

Ветеринар прищурился.

– Мины – это снаружи. А бетон… – он провёл пальцем по краю прохода. – Посмотри. Ровно. Геометрия. Не рвано. Не как ломом. Это как… как будто так и было.

Кварц открыл рот, чтобы ответить, и понял, что ответить нечем.

Комната выглядела слишком правильной. Слишком чистой. Не было свежей пыли от долбёжки. Не было крошки бетона. Не было грязных следов от работ. Она была как факт, который всегда существовал – только почему-то никто его не замечал.

– Лучше спросить у Скорпиона, – наконец сказал Кварц. – Он тут постоянно трётся.

– Да, – кивнул Ветеринар. – Он должен знать.

Они двинулись по коридору в сторону блиндажа. Навстречу им шёл Хаски. Лицо у него было уставшее, но собранное, как у человека, который держит линию, даже когда линия тонкая.

Ветеринар спросил почти без предисловий, как врач, который не любит лишних слов:

– Хаски, рядом с кухней есть склад? Комната такая… в стене проход.

Хаски посмотрел на него так, будто тот спросил, есть ли у них тут бассейн.

– Нет, – сказал он. – Склад в северной части опорника. Рядом с кухней – только кухня.

Кварц почувствовал, как в животе неприятно холодеет.

– Проще показать, чем спорить, – сказал он. – Пойдём.

Они втроём вернулись к кухне. Шли молча. Чем ближе подходили, тем сильнее Кварц надеялся увидеть проход – чтобы доказать себе, что он не придумал.

Но когда они дошли, их встретила ровная бетонная стена. Глухая. Без трещин. Без намёка на проём.

Ветеринар остановился первым. Он медленно поднял ладонь и положил её на бетон там, где только что был вход. Пальцы скользнули по холодной поверхности, будто пытаясь нащупать край, но там был только бетон.

– Я, наверное… псих, – сказал он тихо, больше себе, чем другим.

Кварц посмотрел на Хаски. Тот стоял рядом с недоумением, как человек, который попал в чужую сцену и не знает своей роли.

– Ни один псих не понимает, что он псих, – сказал Кварц, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Если ты себя анализируешь – значит, с тобой всё нормально.

Хаски моргнул, будто не понял, шутка это или нет. Потом хмыкнул:

– Ладно. Развлекайтесь. Мне надо поесть.

И он пошёл в кухню, как будто ничего не произошло.

Ветеринар остался у стены, всё ещё трогая бетон.

– Но здесь же была комната, – сказал он, повернувшись к Кварцу. – Ты же её сам видел.

Кварц сжал губы. Он хотел, чтобы всё опять стало логичным. Чтобы можно было поставить галочку и забыть.

– Если бы мы в неё вошли, – сказал он медленно, – тогда я был бы уверен. А так… может, мы видели то, что хотели видеть.

Ветеринар усмехнулся горько:

– Склад провизии рядом с кухней? Конечно, хотели.

Кварц кивнул.

– Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Они стояли в коридоре и молчали. Вдалеке гудел генератор. Где-то звякнули кастрюли. Жизнь продолжалась – обычная, грязная, человеческая.

Но в голове Кварца снова возникло то самое ощущение: будто в реальности есть тонкая щель, и она становится шире. И пока никто не видит, кто-то аккуратно, без шума, меняет расположение вещей, комнат, времени – так, чтобы всё ещё можно было объяснить усталостью, но уже нельзя было спокойно поверить в это объяснение.

В этот момент по внутренней рации наконец пробился голос Сержанта – хриплый, с помехами, но живой:

– Опорник… возвращаемся.

Кореш на посту выдохнул с облегчением, а потом поймал себя на странной мысли: он не мог вспомнить, сколько времени прошло с момента, как он смотрел на часы последний раз.

И эта мысль была хуже, чем любая мина.

Глава 8. Выпавшее время

Опорник снова жил так, будто про него забыли. Не «оставили в покое» – именно забыли, как забывают вещь в дальнем ящике: она существует, но никто о ней не думает, пока не понадобится. Дни тянулись одинаковыми полосами – посты, смены, короткие разговоры, еда, которая была просто едой, и сон, который не был отдыхом. Связь с внешним миром по-прежнему появлялась только на окраине мёртвой деревни, и даже там держалась на честном слове и упрямстве Сержанта.

Провизии и воды хватало ещё примерно на месяц. Скорпион вёл учёт так, будто это был не блиндаж, а склад тыла: аккуратно, с запасом, без лишних слов. Ближайшее пополнение обещали через две недели. Эти две недели стали в голове у всех чем-то вроде линии горизонта: далеко, но видно. Там должна была быть новая антенна. Там должен был быть голос не из шипения. Там должен был быть кусочек нормального мира.

Пока что мир был здесь – бетонный, тесный, пропахший дымом и людьми.

В тот день всё началось не с тревоги и не со взрыва. Всё началось с мелочи. С того, что Кварц посмотрел на часы и решил, что пора менять Сержанта на посту. Он встал, прошёл по коридору, где лампочки под потолком давали неровный, усталый свет, и заметил, что шаги звучат как-то глуше, чем обычно. Будто опорник стал чуть глубже внутри, чем снаружи.

Когда он поднялся к посту, Сержант уже стоял там, опираясь на стол с рациями и журналом.

– Ты раньше, чем я думал, – сказал Сержант.

Кварц нахмурился и посмотрел на часы.

– Я пришёл вовремя. По графику.

Сержант прищурился.

– Ты уверен?

– Абсолютно, – Кварц повернул циферблат так, чтобы тот видел. – Смотри.

Сержант посмотрел. Потом достал свои часы. Потом – на стене, над столом, где висели старые, с треснувшим стеклом. Все показывали одно и то же.

– Странно, – сказал Сержант. – Я был уверен, что у меня ещё есть почти час.

Кварц пожал плечами.

– Ты устал. Мы все устали.

Сержант не ответил сразу. Он перелистнул журнал наблюдений, нашёл последнюю страницу, пробежал глазами записи.

– Я точно помню, что писал последнюю отметку… – начал он и замолчал.

Кварц посмотрел на страницу. Там было записано больше, чем должно было быть. Не просто «пост без происшествий», не просто время и подпись. Там была развёрнутая запись: про нестабильную связь, про ослабленный потолок в одном из старых проходов, про необходимость проверить крепления. И время стояло так, будто эта запись была сделана уже после того момента, который Кварц считал «сейчас».

– Ты это писал? – спросил Кварц.

Сержант медленно покачал головой.

– Я не помню, чтобы писал это.

– Но почерк твой, – сказал Кварц.

– Я знаю, – ответил Сержант. – В этом и проблема.

Они посмотрели друг на друга. Снаружи ветер прошёлся по бетонному козырьку, и звук получился такой, будто кто-то провёл ладонью по огромному барабану.

– Ладно, – сказал Кварц. – Иди отдохни. Я заступлю.

Сержант ещё секунду смотрел на страницу, потом закрыл журнал и убрал его в ящик.

– Если что-то будет… странное, – сказал он.

– Здесь всё странное, – ответил Кварц. – Иди.

Сержант ушёл, а Кварц остался на посту. Он включил тепловизор, провёл сектором по посадке, по линии деревьев, по дальнему склону. Ничего. Холодный, ровный фон. Слишком ровный. Он отметил это про себя, как отмечают мелкую царапину на оружии: не критично, но неприятно.

Через какое-то время – Кварц был уверен, что прошло минут двадцать, не больше – он снова посмотрел на часы. Стрелки стояли на отметке, которая означала, что прошло почти полтора часа.

Он моргнул. Посмотрел ещё раз. Сравнил с часами на стене. С теми, что были у него на руке. Всё совпадало.

– Чушь, – сказал он тихо.

Он попытался восстановить в голове последние полчаса. Включал тепловизор. Смотрел сектор. Записывал пару отметок. Слушал эфир. Ничего необычного. Но между этими действиями будто образовалась пустота – не провал, не тьма, а просто… отсутствие. Как если бы кто-то аккуратно вырезал кусок плёнки.

Он вызвал по внутреннему каналу:

– Сержант, ты далеко ушёл?

Ответ пришёл почти сразу:

– Уже почти дошёл до блиндажа. Что?

– Сколько времени прошло с тех пор, как я тебя сменил?

Пауза.

– Минут двадцать, – сказал Сержант. – А что?

Кварц посмотрел на часы.

– По часам – почти полтора.

В эфире повисла тишина. Потом Сержант сказал:

– Ты уверен, что не перепутал?

– Уверен, – ответил Кварц. – Проверил три раза.

Сержант выругался тихо, без злости.

– Сейчас подойду.

Через несколько минут он был на посту. Вместе они проверили все часы. Все показывали одно и то же.

– Может, генератор глючил, – сказал Сержант. – Скачок напряжения. Часы могли…

– Все сразу? – спросил Кварц.

Сержант не ответил. Он достал журнал и снова открыл последнюю страницу.

– Смотри, – сказал он.

Там была ещё одна запись. Под предыдущей. С тем же почерком. С тем же стилем. И с пометкой времени, которая приходилась как раз на «пропавший» час. В ней было написано:

«В 04:10 произошло обрушение перекрытия в старом проходе. Проход завален. Потерь нет. Организованы работы по расчистке».

Кварц почувствовал, как внутри что-то холодеет.

– Этого ещё не было, – сказал он.

– Я знаю, – ответил Сержант. – Поэтому и не понимаю, почему это здесь есть.

Как будто в ответ на эти слова где-то в глубине опорника раздался глухой, тяжёлый треск. Не взрыв. Не удар. А именно треск – как если бы старое дерево ломалось под собственным весом. Потом – короткий, тяжёлый гул, и вибрация прошла по стенам.

По внутреннему каналу сразу заговорили:

– Обвал в старом проходе! —

– Потолок сложился! —

– Есть пострадавшие!

Кварц и Сержант переглянулись. И это был не взгляд «мы всё поняли». Это был взгляд «мы не хотим это понимать».

Они спустились вниз вместе с остальными. В старом проходе действительно был обвал. Старые плиты не выдержали, перекрытие сложилось, завалив узкий коридор. Пыли было много, дышать тяжело. Люди работали молча, быстро, оттаскивали обломки, проверяли, не зажало ли кого.

Двух всё-таки задело – не тяжело, но достаточно, чтобы Ветеринар сразу увёл их в сторону, осматривать и бинтовать.

– Жить будут, – сказал он. – Но на посты пока не пущу.

Когда всё немного успокоилось, Сержант снова достал журнал. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и листал страницы, будто надеялся найти ошибку в нумерации, в датах, в чём угодно.

И нашёл. На следующей странице уже была запись. С завтрашней датой.

«Двое трёхсотых. Состояние лёгкое. Службу нести могут, но с ограничениями. Проход расчищен частично. Связь нестабильна».

У Сержанта по спине медленно, неприятно побежал холодный пот. Не от страха – от ощущения, что кто-то очень аккуратно, очень точно раскладывает его работу по времени вперёд, как чужой план.

Он закрыл журнал и на секунду просто постоял, глядя в бетонную стену.

– Это совпадение, – сказал он себе. – Просто совпадение.

Но голос прозвучал неуверенно.

Кварц нашёл Журавлика в одном из коридоров. Тот сидел на ящике и чистил оружие, движения были спокойные, отработанные.

– Слушай, – сказал Кварц, присаживаясь рядом. – У тебя бывает ощущение, что время… плывёт?

Журавлик поднял на него глаза и усмехнулся.

– У всех бывает. Особенно здесь. Особенно после такого.

– У меня пропал час, – сказал Кварц. – Просто… нет его.

– Ты не спал?

– Нет.

– Значит, спал, – сказал Журавлик. – Микросон. Мозг выключается, когда ему тяжело. Потом кажется, что «украли время».

– А если не кажется?

Журавлик пожал плечами.

– Тогда тебе надо просто поспать. Серьёзно. Выспишься – отпустит.

Кварц посмотрел на него и вдруг понял, что очень хочет поверить в это объяснение.

– Надеюсь, – сказал он.

Вечером, когда работы по расчистке ещё шли, а опорник снова вошёл в свой вязкий, усталый ритм, Кварц снова посмотрел на часы – и обнаружил, что они показывают время на час меньше, чем он ожидал. Не скачок вперёд. Назад.

Он проверил другие. Те же цифры.

Люди вокруг переглядывались, кто-то шутил про «кривые батарейки», кто-то – про «плохой генератор». Но в голосах всё чаще звучало напряжение.

Потому что хуже, чем когда время идёт медленно, может быть только одно: когда ты перестаёшь быть уверенным, что оно идёт вообще.

Ночью Сержант долго не мог уснуть. Он снова и снова открывал журнал, перечитывал записи и ловил себя на том, что ждёт появления новых строк. И от этой мысли становилось по-настоящему не по себе.

А где-то в коридорах опорника часы тихо, исправно отсчитывали секунды, как будто им было всё равно, что именно они считают.

Глава 9. Тёплый дом

Дорога в деревню давно перестала быть дорогой. Это была скорее полоса утоптанного снега, грязи и щебня, по которой просто привыкли ходить, не задавая лишних вопросов. Сержант шёл первым, как всегда – не потому что хотел, а потому что так было проще: если что-то случится, проще отвечать за то, что видел сам, а не за то, что тебе пересказали. Кореш держался чуть сзади, на полшага, на полкорпуса, так, чтобы и не мешать, и не теряться из виду. Он был моложе, резче в движениях, и в последнее время – заметно нервнее, чем раньше, будто внутри у него что-то постоянно дрожало на холостых оборотах.

День был серым и плоским. Не светлым – именно серым, как выстиранная много раз форма, в которой цвет уже не угадывается. Снег не шёл, но воздух был влажный, тяжёлый, и каждый вдох отдавался холодом где-то под рёбрами. Деревня показалась издалека сразу вся – без силуэта, без линий, просто россыпь покосившихся крыш, чёрных оконных провалов и стен, которые больше держались на упрямстве, чем на прочности.

– Пусто как в музее, – пробормотал Кореш. – Только экскурсоводов не хватает.

Сержант не ответил. Он смотрел не на дома, а между ними – на проходы, на тени, на места, где слишком удобно прятаться. Он ходил сюда почти каждый день, и именно это его раздражало больше всего. Привычка – худшая из защит. Если ты начинаешь думать, что знаешь маршрут, значит, кто-то другой знает, где ты появишься.

Они прошли уже половину деревни, когда воздух вдруг изменился. Не звуком – ощущением. Сержант не сразу понял, что именно его напрягло, но тело среагировало быстрее головы. Он поднял руку, останавливая Кореша, и прислушался.

Сначала это было похоже на далёкий ветер. Потом – на зуд в ушах. И только потом звук сложился во что-то знакомое и от этого особенно неприятное – ровный, механический, настойчивый гул.

– Винты, – тихо сказал Кореш.

Сержант уже смотрел по сторонам, прикидывая, где ближайшее укрытие. Открытое пространство здесь было как на ладони – спрятаться негде, лечь в снег значит стать просто тёмным пятном на фоне белого. Он ткнул пальцем в сторону ближайшего дома – низкого, с перекосившейся крышей и проваленным углом.

– Туда. Быстро, но без суеты.

Они вбежали внутрь почти одновременно, захлопнув за собой дверь, которая скрипнула так, будто была недовольна тем, что её вообще тронули. Внутри было темнее, чем ожидалось, и теплее. Не уютно – именно теплее. Сержант замер у стены, прислушиваясь, Кореш сделал пару шагов и вдруг остановился.

– Подожди… – сказал он тихо.

Дом не выглядел как брошенный. Да, стены были грязные, местами закопчённые, но на столе стояла кружка. Не перевёрнутая, не разбитая – просто стояла. У стены – лавка, на ней сложены какие-то тряпки. В углу – печь. Обычная, старая, деревенская печь.

Кореш подошёл к ней осторожно, как подходят к чему-то, что может оказаться ловушкой. Протянул руку, почти не касаясь, потом всё-таки дотронулся ладонью до железной заслонки и тут же отдёрнул пальцы.

– Тёплая, – сказал он. И после паузы добавил уже другим тоном: – Да ну нахер.

Сержант медленно повернул голову.

– Что?

– Печь. Она тёплая. Не “была”. А тёплая. Прямо сейчас.

Внутри что-то неприятно сжалось. Сержант не стал подходить сразу. Он посмотрел на стол, на лавку, на пол – следов борьбы не было, следов спешки тоже. Дом выглядел так, будто из него просто вышли на минуту.

– Здесь кто-то мог быть, – сказал Кореш. – Только что.

– Или нас здесь ждут, – ответил Сержант. – Я хожу сюда почти по расписанию. Если бы я хотел устроить засаду – я бы выбрал именно такое место.

Он сделал шаг к двери.

– Уходим. Сейчас.

Кореш хотел что-то сказать, но в этот момент гул снаружи стал ближе, плотнее, будто кто-то провёл по воздуху тупым ножом. Они вышли быстро, почти одновременно, стараясь не шуметь, не оглядываться лишний раз.

И тут Кореш остановился.

– Сержант… – сказал он странным голосом.

Сержант обернулся. Свет был другим. Не резко, не заметно сразу – просто другим. Тени стали длиннее. Небо – темнее. Воздух – холоднее.

Кореш поднял руку и показал на часы.

– У меня… семнадцать ноль две.

Сержант машинально посмотрел на свои. Семнадцать ноль четыре.

– Что за… – начал Кореш и осёкся. – Мы же… мы только вошли.

Он оглянулся на дом, на улицу, на небо, будто пытался найти, где именно мир решил его обмануть.

– Мы же даже не сидели там. Мы зашли – и вышли. Пять минут, максимум.

Голос у него дрогнул.

– Да что тут, нахер, такое происходит?

Рация на груди Сержанта вдруг ожила. Не голосом – шипением. Густым, рваным, как будто кто-то крутил ручку старого приёмника между станциями. В этом шуме иногда прорывались обрывки чего-то похожего на слова, но они тут же тонули, разваливались, как плохо склеенная плёнка.

Сержант судорожно вытащил рацию, попробовал сменить канал, потом ещё раз. Без толку.

И тогда он достал журнал.

Бумага была холодной на ощупь. Он открыл его почти машинально – и сразу увидел запись. Свой почерк. Чёткий, ровный, служебный.

“Выход в деревню для связи с командованием. В связи с ухудшением погодных условий и потерей ориентирования принято решение остаться на месте до стабилизации обстановки. Личный состав – два человека. Состояние удовлетворительное. Связь нестабильная.”

Сержант медленно перечитал ещё раз. Потом ещё.

– Я этого не писал, – сказал он тихо.

Кореш заглянул через плечо.

– Это твой почерк.

– Я знаю, – ответил Сержант. – Именно поэтому и говорю, что не писал.