Опорник

– Журавлик… у тебя всё в порядке? – сказал он почти шёпотом.

Ответ пришёл не сразу. Сначала – знакомое шипение, потом что-то пробилось сквозь него обломком, клочком, как будто голос пытался протиснуться через слишком узкую щель. Слова не сложились, осталась только интонация – живая, но чужая. Кварц нахмурился и хотел повторить, но не успел.

Из коридора донеслись шаги – тяжёлые, уверенные, без суеты. Не бег и не крадущаяся осторожность, а просто человек, который идёт туда, куда ему нужно. По ритму, по тому, как звук ложился на бетон, Кварц понял: это Журавлик. Он убрал рацию и сжал автомат, больше по привычке, чем по необходимости. Журавлик вошёл в бойницу, пригибаясь под низким сводом, стряхнул с плеча крошки бетона и на секунду задержался у стены, прислушиваясь к тому же шуму. Лицо у него было усталое, но собранное, как у человека, который ещё держит себя в руках и не хочет показывать, что внутри всё дрожит.

– Ты чего так долго? – спросил Кварц вполголоса.

Журавлик удивлённо посмотрел на него:

– В смысле долго? Я шёл прямо за тобой. Ты выскочил за поворот – я за тобой.

Кварц нахмурился:

– Прямо за мной? Я здесь уже минут двадцать. Я тебя по рации вызывал. Несколько раз.

Журавлик на секунду застыл, потом полез в карман разгрузки и протянул ему рацию:

– По какой рации? Вот она. Ты её в проходе оставил. Я поднял.

Кварц машинально опустил взгляд на правую руку и внутри что-то неприятно щёлкнуло. В ладони, в которой он был уверен, что держит рацию, лежал выключенный фонарик – чёрный, холодный, знакомый на ощупь. Тот самый, который он включал и выключал по дороге. Он сжал пальцы, будто проверяя, не обманывает ли его зрение. Фонарик никуда не делся. Он был здесь. А рации – не было. На секунду мир стал слишком чётким, слишком резким: звук винтов, холод бетона под ладонью, дыхание Журавлика навалились одновременно, как будто кто-то выкрутил резкость на максимум. По спине медленно пополз холод, не имеющий ничего общего с температурой. Кварц молча взял рацию, повесил её на разгрузку и только потом выдохнул, стараясь, чтобы это выглядело как обычная пауза, а не как попытка собрать себя обратно.

– У тебя всё хорошо? – спросил Журавлик, всматриваясь в него внимательнее.

Кварц криво усмехнулся:

– Я пока не сдох. И меня это устраивает.

Журавлик кивнул:

– И меня это устраивает.

Они на секунду замолчали, слушая, как снаружи живёт этот чужой, механический рой.

– Но что эти твари задумали? – спросил Журавлик тише, уже без шутки, как спрашивают не о враге, а о погоде перед бурей.

Кварц снова посмотрел в бойницу, в мутную ночь, где ничего не было видно, но слишком многое было слышно.

– Мы это скоро узнаем, – сказал он. – Они не из тех, кто заставляет долго ждать.

Он не добавил, что его беспокоит не только то, что задумал враг. Его беспокоило то, что он больше не был уверен, сколько времени здесь стоит, что именно держал в руке минуту назад и сколько ещё таких мелочей может тихо и незаметно ускользнуть, оставив после себя липкое ощущение, будто мир стал чуть менее надёжным, чем был ещё сегодня утром.

Глава 5. Чужое тепло

Блиндаж операторов был вырыт глубоко и неаккуратно, как будто землю не копали, а рвали из неё куски. Стены обшиты тёмными панелями, местами проступала влага, и по углам висел запах сырости, горячего пластика и перегретой электроники. Здесь всегда было тепло – не уютно, а именно тепло, как в машинном отсеке: воздух стоял плотный, тяжёлый, насыщенный гулом вентиляторов и постоянным, почти незаметным писком блоков питания. Вдоль стен тянулись столы с аппаратурой, кабели лежали на полу, переплетаясь, как корни, и каждый шаг приходилось ставить осторожно, чтобы не задеть чей-нибудь канал связи или питание. Внутри сидели почти пятнадцать человек – операторы, сменщики, техник и майор. Все в наушниках или с гарнитурами, все в одном и том же напряжённом, полусобранном состоянии, когда тело уже устало, а мозг ещё держится на инерции.

В центре блиндажа висел большой экран, разбитый на двенадцать секций. Под каждой – белые цифры: от одного до двенадцати. Это были каналы ударных дронов: картинка с камер, дрожащая, зернистая, с постоянно прыгающим горизонтом и телеметрией по краям – высота, заряд батареи, уровень сигнала, шум канала. Чуть в стороне, на отдельной стойке, стоял ещё один монитор – меньше, скромнее, без нумерации. С него шёл обзорный поток: разведывательный дрон висел выше, давал общую картину района, показывал опорник, посадку, полосы снега, размытые ветром, и чёрные пятна лесополос.

Операторы сидели каждый за своим пультом: стики, колёсики, кнопки, тумблеры. Пальцы двигались экономно, почти лениво, но в этой лености была привычка к точности. Кто-то время от времени поглядывал на процент заряда, кто-то подправлял усиление сигнала, кто-то следил за спектром помех. Здесь не говорили громко. Здесь вообще старались говорить поменьше – лишние слова мешали слышать технику.

Майор стоял позади, скрестив руки на груди. Лицо у него было жёсткое, усталое, с тем самым выражением, которое появляется у людей, давно привыкших принимать решения, за которые потом кто-то платит. Он смотрел не на людей – он смотрел в экраны. Сначала на общий. Потом на отдельные каналы. Потом снова на общий.

– Что у нас по посадке? – спросил он ровно.

Один из операторов, молодой, с впалыми щеками и покрасневшими от экрана глазами, ответил, не отрываясь от пульта:

– Картинка плавает из-за метели. Ветер сильный, сигнал проседает. Но… – он замялся и добавил, – есть движение.

Майор прищурился.

– Чьё?

Оператор не сразу ответил. Он увеличил масштаб, подкрутил контраст, вывел усиление. На большом экране, в одном из окон, тепловизионная картинка дрогнула и стала ярче. В посадке, вокруг опорника, проявились пятна. Не одно и не два – десятки. Размытые, неровные, будто кто-то мазнул по экрану тёплой краской.

– Вот это, – сказал оператор тихо. – Тепловые.

В блиндаже стало тише. Даже вентиляторы, казалось, зашумели осторожнее.

Майор сделал шаг ближе к экрану. Потом ещё один.

– Да что за херня там происходит? – сказал он уже не так спокойно. – Кто-нибудь может мне объяснить?

Операторы переглянулись. Один из них, постарше, с сединой на висках, покачал головой.

– Не наши, – сказал он. – Наших там быть не должно.

Майор резко повернулся к связисту.

– Дай мне канал на вторую группу. Сейчас.

Рация щёлкнула, зашипела.

– Вторая группа, приём. Подтвердите: у вас есть люди в районе посадки или на подходе к опорнику?

Ответ пришёл быстро, но с помехами:

– Никак нет, товарищ майор. Без вашего приказа никто не выдвигался. Все на местах. Ждём команду.

Майор медленно выдохнул и снова посмотрел на экран. Пятна никуда не делись. Более того – они как будто смещались, но не так, как движутся люди. Не было чётких траекторий, не было «бега» или «перебежек». Это выглядело как дрейф. Как будто тёплое медленно расползалось по холодному.

– Значит, не наши, – сказал он глухо. – И не их.

Один из операторов, тот самый молодой, наклонился ближе к своему монитору и прошептал, скорее себе, чем вслух:

– Там не может быть столько людей…

Майор повернул к нему голову. Уже спокойнее. Слишком спокойно.

– Есть предположения, что это?

Оператор сглотнул.

– Тепловые пятна слишком размытые из-за метели. Контуры плавают. По размеру… странно. Слишком крупные для мелких животных. И слишком маленькие для людей. И они… – он замялся, подбирая слова, – они не держат форму.

Другой оператор добавил:

– Плюс батареи. У ударных осталось в среднем по двадцать процентов. Надо выбирать цели.

Майор снова посмотрел на большой экран. На двенадцать окон, где дрожала картинка с камер, где по краям бежали цифры, где в углах мигали индикаторы связи. Потом – на маленький монитор с общей картиной. Посадка, опорник, метель, и эти пятна, которых не должно быть.

– С первого по третий – по антеннам, – сказал он. – С четвёртого по десятый – по тепловым засветам.

Он сделал паузу и уже тише добавил:

– Погоняем этих животных.

Потом выпрямился и сказал командным голосом, без интонаций:

– Одиннадцатый и двенадцатый – в блиндаж. Не пробьём, но головы у них позвенят. Выполнять.

Операторы задвигались быстрее. Пальцы легли на стики увереннее. На экранах пошли резкие движения – дроны ныряли, меняли высоту, ускорялись. В телеметрии поползли цифры скорости, высота начала падать.

Первый канал дёрнулся – и экран на секунду залило помехами. Потом – короткая, слепящая вспышка. И вместо картинки – серо-чёрный шум.

– Первый минус, – сказал кто-то автоматически.

Второй. Третий. На большом экране одно за другим окна гасли, превращаясь в рябь и цифровую грязь – так выглядят каналы, когда дрона больше нет.

На маленьком обзорном мониторе были видны вспышки. Крошечные, но отчётливые – как если бы кто-то щёлкал зажигалкой в снежной ночи. В местах ударов тепловые пятна на секунду разгорались ярче – и исчезали. Не рассыпались. Не разбегались. Просто пропадали, как будто их стёрли ластиком.

– Четвёртый ушёл. Пятый… контакт… – голос оператора оборвался, и его экран тоже ушёл в помехи.

Один за другим каналы гасли. Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.

На обзорном экране посадка снова стала «чистой». Только снег, только тьма, только опорник и тени деревьев. Никаких пятен. Никакого движения.

В блиндаже повисла тишина. Такая, в которой слышно, как работают вентиляторы и как кто-то медленно выдыхает.

Майор смотрел на экран, потом на операторов. Потом снова на экран.

– Цели исчезли, – сказал кто-то. – Тепло пропало полностью.

– Это не может быть просто помехой, – тихо сказал другой. – Слишком… синхронно.

Майор медленно кивнул.

Он не выглядел довольным. И не выглядел успокоенным. Он выглядел так, как выглядят люди, которые только что поняли, что выстрелили не в цель, а в вопрос.

И в этот момент стало ясно: это не их психологический срыв. Не усталость. Не игра воображения на фоне метели и войны. Это что-то, что можно увидеть на экране. Что можно стереть взрывом. И что от этого не становится понятнее.

В блиндаже снова загудели вентиляторы, снова зашуршали кабели, снова кто-то потянулся к кнопкам. Работа продолжалась. Но ощущение было таким, будто теперь они смотрят не на поле боя. А в окно, за которым кто-то только что моргнул – и снова стал невидимым.

Пока в глубине чужого бункера экраны один за другим гасли, превращаясь в рябь и цифровую грязь, в опорнике всё ощущалось иначе – не как картинка. Взрыв здесь не выглядел вспышкой, он пришёл ударом в грудь, как если бы воздух на секунду стал плотным и тяжёлым. Потом прошёл гул – короткий, злой, и бетонное укрытие возле поста наблюдения тихо, но ощутимо вздрогнуло. С потолка посыпалась пыль, где-то звякнул металл, и эхо ушло вглубь, по коридорам и пустотам, как по ребрам огромного зверя.

Хаски стоял в этом укрытии – бетонной коробке с узкой бойницей и навешанными по стенам радиостанциями. Здесь всегда было чуть холоднее, чем в блиндаже, и воздух пах не людьми, а сыростью, бетоном и железом. Провода тянулись вдоль стен, приборы тихо жужжали, индикаторы мигали ровным, почти успокаивающим ритмом. Он не пригнулся во время удара – просто замер, будто прислушиваясь не к взрыву, а к тому, что будет после него.

Когда гул улёгся, Хаски уже держал рацию в руке. Пальцы легли на тангенту автоматически, без лишних мыслей. Голос он сделал ровным, служебным, таким, каким говорят не с людьми, а с системой, в которой не принято паниковать.

– «База», это пост наблюдения. После удара. Докладывайте состояние. Есть трёхсотые? Повторяю: есть трёхсотые?

В эфире на секунду повисла пауза – та самая, неприятная, растянутая, в которой успеваешь подумать слишком много лишнего. Потом пришёл ответ.

– Сидр, Ветеринар – норма, – голос был усталый, но собранный.

Хаски кивнул сам себе, хотя никто этого не видел, и не отпуская тангенту, ждал дальше.

Ещё секунда. Ещё. Потом другой голос, более глухой, с эхом коридора за спиной:

– Кварц, Журавлик – норма.

Он отметил это про себя, как галочки в списке. Два пункта. Пока живые.

Связь захрипела сильнее, помехи полезли густо, как мокрый снег в лицо. Хаски уже собирался повторить вызов, когда сквозь этот шум пробился знакомый, чуть хриплый, но живой голос:

– Посадка… – помехи съели половину слова, – …норма.

Кореш. Живой. Слово «норма» в его исполнении прозвучало почти странно – слишком спокойно для того, что там, по всем расчётам, только что должны были рвать и жечь. Хаски сжал рацию чуть сильнее, но ничего не сказал.

И почти сразу, на другом канале, пришёл ещё один голос:

– Блиндаж цел, – коротко сказал Маэстро.

Хаски выдохнул медленно, почти незаметно. Не с облегчением – скорее, просто позволил груди снова начать двигаться как положено. Он убрал рацию на секунду, провёл ладонью по лицу, стирая бетонную пыль и холодный пот, и снова посмотрел в узкую щель бойницы. Снаружи всё было по-прежнему: ночь, снег, ветер. Никаких признаков того, что только что по ним работали дроны.

Шаги за спиной он услышал раньше, чем увидел человека. Тяжёлые, уверенные, без суеты. Сержант вошёл в укрытие, оглядел приборы, взглянул на Хаски и сказал спокойно, почти буднично:

– Иди передохни. Я тебя подменю.

Хаски не сразу ответил. Он ещё пару секунд смотрел на приборы, на мигающие индикаторы, будто ждал, что что-то изменится, покажет себя, объяснит произошедшее. Потом сказал:

– Они даже не по нам били.

Сержант хмыкнул и подошёл ближе к столу с рациями.

– Зато одну антенну снесли.

Он кивнул куда-то вверх, в сторону, где по идее должна была быть связь.

– У нас опять нет нормального канала.

Хаски повернулся к нему. Лицо у него было усталое, но собранное, из тех, что не умеют радоваться заранее.

– Это не критично, – сказал он. – Главное, что все целы.

Сержант на секунду задержал на нём взгляд, потом кивнул.

– И то верно.

Он встал на место Хаски, взялся за рацию, проверил частоты, будто примеряя их к руке. Хаски сделал шаг к выходу, потом ещё один, и на секунду остановился у порога бетонной коробки. Там, за спиной, оставались приборы и голоса. Здесь, впереди, был коридор, люди и это странное, липкое ощущение, что сегодняшний удар был не про разрушения.

Снаружи ветер всё так же гнал снег, и ночь делала вид, что ничего не произошло. Но Хаски поймал себя на мысли, что теперь тишина звучит иначе – как будто в ней появилось ещё одно, очень тихое, очень внимательное дыхание.

Глава 6. Сломанная пауза

После ночного удара опорник будто выдохся и на время перестал сопротивляться миру. Не рухнул, не затих окончательно – просто перешёл в вязкий, экономный режим, когда каждое движение даётся с усилием, а каждый звук кажется громче, чем должен быть. Под землёй стоял тяжёлый, тёплый воздух, пропитанный гарью, потом и сыростью. Лампочки под потолком светили так, словно им тоже было лень, – жёлто, неровно, с редкими подрагиваниями. Люди сидели, прислоняясь к стенам, кто-то пил воду маленькими глотками, кто-то молча смотрел в пол, будто там можно было найти объяснение произошедшему.

Ветеринар ходил от одного к другому, проверял зрачки, задавал короткие вопросы, слушал дыхание.

– Звон в ушах есть?

– Есть.

– Тошнота?

– Немного.

– Голова кружится?

– Терпимо.

Он кивал, делал пометки в своём блокноте и каждый раз добавлял одно и то же:

– После удара нормально. Адреналин спадёт – станет легче. Если станет хуже – скажете.

Говорил он спокойно, почти буднично, и это спокойствие действовало лучше любой таблетки. Казалось, пока он говорит так уверенно, мир ещё держится в привычной форме.

Кварц сидел на ящике у стены и смотрел в одну точку, не потому что там было что-то интересное, а потому что так было проще. В голове стоял глухой, ровный шум, как будто где-то далеко работал генератор, и этот шум мешал собрать мысли в одну линию. Он закрыл глаза всего на секунду – просто моргнуть, дать глазам отдохнуть – и вдруг увидел не бетон и лампочки, а узкое окно, занавеску, колышущуюся от сквозняка, и полоску света на полу. Кухня. Чужая или своя – он не успел понять. Запах тёплого хлеба. И сразу – резкий возврат, как будто кто-то дёрнул его назад за ворот.

Он открыл глаза. Перед ним всё тот же блиндаж, те же стены, те же люди.

«Микросон», – сказал он себе. – «Ничего больше».

После ночи без нормального отдыха мозг иногда выключается на секунды. Ветеринар бы только кивнул: обычное дело.

Но ощущение было неприятным – не как сон, а как будто кто-то на мгновение переключил канал, а потом вернул обратно.

– Ты чего такой бледный? – спросил Сидр, проходя мимо.

– Думаю, – ответил Кварц и сам усмехнулся. – Опасное занятие, знаю.

Сидр хмыкнул и пошёл дальше.

В коридоре послышались шаги, потом голоса, и через несколько минут в опорник зашли Толстый, Берег и Кореш. Они выглядели так, будто ночь их пожевала и выплюнула без особого уважения: лица серые, глаза усталые, на одежде – следы снега и грязи.

– Живые, – коротко сказал Берег, будто это был отчёт, а не констатация факта.

– Рация… – Кореш поднял свою и покачал головой. – То шипит, то как будто кто-то дышит в неё. Ничего толком не поймали.

– Связь после удара может чудить, – сказал Ветеринар. – Антенну зацепило, вы же слышали.

– Я не про это, – Кореш почесал затылок. – Там… как будто слова проскакивали. Не разобрать, но… не просто шум.

Толстый пожал плечами:

– В метель и не такое кажется. Я вообще пару раз думал, что тепловизор глючит. Смотришь – пятно есть, моргнул – нет.

– Батарея садится, – буркнул Берег. – Вот и всё объяснение.

Кварц слушал их вполуха, и где-то внутри снова зашевелилось то же самое неприятное ощущение, что и после «окна с занавеской». Всё, что они говорили, было логично. Связь могла глючить. Приборы – врать. Голова – дорисовывать. Но слишком много «может» и «наверное» для одного утра.

Он встал, потянулся и направился в коридор – пора было идти менять Сержанта на посту. Проходы тянулись узкими, неровными кишками, свет в них ломался на углах, тени дрожали на стенах. Где-то капала вода. Где-то тихо гудел генератор.

Навстречу ему вышел Журавлик. Высокий, худой, с вечно чуть усталым, но упрямым лицом. Он улыбнулся так, как улыбаются не от радости, а из привычки держать себя в форме.

– Ну как ты? – спросил он. – Не сдох ещё?

Кварц хмыкнул:

– И меня это радует.

Они разошлись в разные стороны – каждый по своим делам, не задерживаясь, не оборачиваясь. Обычная, ничем не примечательная встреча в узком коридоре.

Через несколько минут Кварц поднялся к посту наблюдения. Ветер там чувствовался даже через бетон – он давил, гудел где-то снаружи, будто огромный зверь тёрся о стены. У входа стоял Журавлик. Тот самый. Спокойный, собранный, будто они сегодня ещё не виделись. Он повернулся к Кварцу и сказал с той же самой улыбкой:

– Ну как ты?

Кварц на секунду замер. Мозг сам подставил продолжение, как подставляют слово в знакомую песню.

– Не сдох ещё, – ответил он почти автоматически.

Журавлик усмехнулся:

– Ты прям читаешь мои мысли.

Кварц тоже усмехнулся, но внутри что-то неприятно сжалось.

– Тебя сегодня слишком много, – сказал он, пряча странность за иронией.

– Рад стараться, – ответил Журавлик и посторонился, пропуская его к посту.

«Усталость», – снова сказал себе Кварц. – «Коридоры похожи, люди похожи, мозг путает». Логично. Очень логично.

Внутри укрытия Хаски и Сержант сидели за столом с рациями и журналом наблюдений. Хаски выглядел так, будто ночь прошла через него катком: лицо серое, глаза внимательные, но уставшие. Сержант, наоборот, был собран и жёсток в движениях, как будто чем сильнее устал, тем больше держался за порядок.

Он открыл свой ящик, достал толстую тетрадь в жёсткой обложке и положил её на стол.

– Надо зафиксировать ночной обстрел, – сказал он. – Пока по горячему.

Открыл журнал… и замер.

Последняя запись была свежей. Его почерком. Чёткими, аккуратными строчками:

«02:17 – зафиксирован удар по периметру. Потеряна антенна №2. Связь нестабильна. Личный состав без потерь. Посадка – на связи с перебоями. Признаков продвижения противника не обнаружено. Приняты меры по усилению наблюдения».

Сержант медленно провёл пальцем по строкам, как будто проверял, не сотрутся ли они. Потом посмотрел на Хаски.

– Ты это писал?

Хаски нахмурился.

– Нет. Я ночью только отмечал по рации, кто на связи.

Сержант протянул ему журнал.

– Посмотри.

Хаски пробежал глазами по странице и медленно покачал головой.

– Это твой почерк.

– Я знаю, – сказал Сержант. – Именно поэтому и спрашиваю. Я точно знаю, что ничего не писал.

На секунду в укрытии стало слишком тихо. Даже ветер за стенами как будто притих, хотя это, конечно, было только ощущение.

Маэстро, стоявший у входа, усмехнулся:

– Да я вижу, вас тут неплохо потрепало уже. Фляга свистит.

– Это не шутка, – сухо сказал Сержант.

– А я и не шучу, – Маэстро пожал плечами. – После такой ночи мозги у всех могут пойти в пляс.

Хаски ещё раз посмотрел на запись. Всё было логично. Всё совпадало с тем, что они помнили. Именно так и было. Проблема была только в одном: никто не помнил момента, когда это было записано.

– Может, ты сделал это на автомате, – сказал он наконец. – Бывает.

Сержант не ответил сразу. Он закрыл журнал и убрал его обратно в ящик, как будто прятал не бумагу, а что-то более неприятное.

– Может, – сказал он. – А может, и нет.

Снаружи ветер снова ударил в стены, и укрытие глухо отозвалось. Кварц стоял на посту, слушал этот разговор и чувствовал, как внутри медленно нарастает то же самое ощущение, что и в коридоре, и у ящика, и после «окна с занавеской». Всё можно было объяснить. Всё укладывалось в рамки усталости, стресса, перегруза. Но рамки эти начинали трещать – тихо, почти незаметно.

Он посмотрел на экран, на пустой, холодный сектор, и вдруг поймал себя на мысли, что знает, что сейчас скажет Хаски.

– Тихо слишком, – сказал Хаски.

Кварц медленно выдохнул.

Самое неприятное было даже не то, что что-то не сходится. А то, что он всё чаще ловил себя на ощущении: мир продолжает выглядеть нормальным, но память и время внутри этого мира начинают вести себя так, будто кто-то аккуратно, без шума, ослабляет в них крепления.

Глава 7. Чужое место

Несколько дней тянулись одинаково, как один и тот же сон, который не кончается и не становится ни лучше, ни хуже – просто вязнет, пока не перестаёшь отличать утро от вечера. Опорник жил в режиме ожидания: смены, посты, короткие проверки, подогретая вода, сухой хлеб, дым от печки и редкие разговоры, которые обычно заканчиваются на полуслове. Внешний мир будто отодвинулся, как берег, скрывшийся в тумане: связи не было, новостей не было, приказов – тоже. Только холод, снег и тот странный белый шум, который в метели звучит так, словно сама ночь трёт ладонями по лицу земли.

Провизии и воды было достаточно ещё на месяц – по расчётам, по ящикам, по аккуратным отметкам Скорпиона, который умел считать чужие желудки так же строго, как боекомплект. Ближайшее пополнение должно было прийти через две недели, и эта цифра держалась у людей в голове, как единственная точка на горизонте. Через две недели будет кусочек внешнего мира: машины, голоса, живые лица, новая антенна, которую наконец привезут вместо снесённой. Через две недели можно будет услышать не только шум в рации.

Сержант и Толстый всё равно выходили каждый день. Один раз в сутки – как по ритуалу. Нужно было добираться до окраины ближайшей деревни, где на высоком месте иногда пробивалась связь, и докладывать командованию обстановку: потери, активность противника, состояние опорника, просьбы, которые чаще всего остаются просьбами. Сержант докладывал ровным голосом, будто ставил галочки в списке. Он уже говорил, что антенны нет, что канал нестабилен, что они держатся, что всё под контролем. Это «под контролем» стало словом-бронёй: оно не описывало реальность, оно просто удерживало её от распада.

Дорога до деревни занимала не так много по километрам, но по ощущениям – целую жизнь. Снег скрипел под подошвами, ветер бил в лицо, лез под воротник, и каждый вдох казался чужим: холодным, колючим, не своим. Они шли молча, как ходят по кладбищу, не потому что страшно, а потому что любое слово здесь звучит лишним.

Деревня была мёртвой. Не пустой – именно мёртвой, как место, из которого вытекла жизнь и не оставила даже привычных следов. Дома стояли перекошенные, будто устали держать свои крыши и решили опуститься на землю. У некоторых крыши провалились внутрь, как сломанные ребра. Окна – чёрные, выбитые, и за ними не было ни занавесок, ни света, ни движения. В некоторых стенах торчали осколочные рваные дыры – следы снарядов. Дворы заросли снегом и мусором. Калитки висели на одном гвозде. Где-то валялась детская санка, перевёрнутая и занесённая снегом так, что выглядела как часть пейзажа. У одного дома на крыльце лежал металлический таз, наполовину полный льда. У другого – печная труба была срезана так ровно, будто её срубили топором.