Опорник

Сержант и Журавлик возились с антеннами, как два мастера у больного сердца. Сержант – крепкий, с руками, помнящими и работу, и удары, – держал стойку и прищуривался в заводскую схему, словно там можно было найти не только линии, но и ответ. Журавлик – высокий, худой, с быстрыми тихими пальцами и чёлкой, выбивавшейся из-под шапки, – тянул кабель, мерил, мял кончики разъёмов так, будто готовил их к ритуалу.

– Коаксиал без рывков, – сказал Сержант. – Тут одна трещина в изоляции – и потом будем слушать не людей, а собственные помехи.

– Я аккуратно, – ответил Журавлик, но голос у него дрогнул – не от холода, от напряжения. – Просто он уже «уставший». Смотри, оплётка местами зелёная.

– Значит, мы тоже зелёными будем, если не проверим, – буркнул Сержант. – Омметр где?

– В рюкзаке, – Журавлик кивнул в сторону. – Сейчас…

Сержант задержал его ладонью.

– Стоп. Сначала дыхание. Потом омметр. Не суетись. Суета – это когда ты думаешь, что успеешь. Здесь никто не успевает, понял?

Журавлик поднял глаза. В них была молодость, которая ещё пытается спорить с реальностью.

– Понял, – сказал он тихо. – Просто… хочется, чтобы получилось.

Сержант посмотрел на него чуть мягче, но голос оставил жёстким:

– Всем хочется. Поэтому и делаем по уму, а не по «хочется».

Они снова взялись за работу. Кабель шуршал в ладонях, как змея. Сержант прикрутил ферриты, Журавлик аккуратно изолировал спай. Они разговаривали технически, как будто цифры и термины могут заглушить главное: если сигнал пройдёт – кто-то услышит голос из дома. А если нет – останется только это тепло под землёй и тишина, которая слушает тебя в ответ.

– Модем подключён? – спросил Журавлик, отступая.

– Подключён, – Сержант затянул винт. – Но прежде чем радоваться, проверим отражёнку. Если коэффициент поползёт – перенастроим.

Журавлик усмехнулся – не весело, скорее нервно.

– Ты говоришь «радоваться» так, будто мы в лотерею играем.

– Мы и играем, – ответил Сержант. – Только ставка – не деньги.

В это время Скорпион обустраивал «столовую». Мужчина в возрасте, с лицом, на котором судьба оставила свои линии, он таскал ящики, укладывал кастрюли, протирал плиту, прислонённую к стене. У него были короткие седые волосы, густые брови и взгляд человека, который не верит словам, но верит порядку. Движения точные, медленные: поставить стул, поправить ножку, выровнять стол, чтобы не шатался. Он строил маленький порядок из подручного, будто порядок мог удержать людей от распада.

– Полку под кружки надо, – буркнул он. – И крючки. Полотенца иначе сгниют быстрее нас.

– Ты как будто кафе открываешь, – заметил кто-то в проходе.

Скорпион не поднял головы.

– Я для людей место делаю, где они не будут есть как собаки, – ответил он спокойно. – Разница большая.

Кварц лежал на наре после ночного дежурства и машинально щёлкал по экрану телефона. Шахматы были для него маленькой дверцей в мир, где ход можно просчитать, где угрозы имеют форму, а не воздух. Он едва заметно улыбался, когда думал, что наконец перехитрил противника: ферзь встал, ладья готова, сетка закрывается.

Ветеринар подошёл с чашкой горячего. В нём было спокойствие человека, который умеет считать риск как нагрузку, а не как судьбу. Его волосы были густыми, тёмными, слегка тронутыми сединой, нос – чуть кривоватый, будто когда-то был сломан, а голос – ровный, как будто он специально учился говорить так, чтобы не заражать других тревогой.

– Не надоело смотреть в экран? – спросил он.

– У меня выигрышная партия, – ответил Кварц, не поднимая глаз. – Сейчас дожму.

– Дожмёшь кого? – Ветеринар наклонился. – Покажи.

Кварц повернул телефон. Ветеринар посмотрел – и не сразу сказал. Он задержал взгляд чуть дольше, чем нужно, будто проверял не экран, а человека.

– Кварц… он у тебя выключен, – произнёс он спокойно.

Кварц нахмурился, почти обиженно.

– Да нет, я только что… – он ткнул в кнопку. Экран вспыхнул на мгновение и выдал сухое: «Подключите к зарядному устройству».

Кварц замер. Секунда. Вторая. Будто мозг не мог принять, что только что он видел движение фигур и делал ходы, а теперь – пустота.

– Это… как? – спросил он тихо. – Я же… я прямо сейчас играл. Я видел доску.

Ветеринар не усмехнулся. Не пошутил. Он стал очень внимательным.

– Ты спал вообще? – спросил он.

– Я дежурил, – Кварц повернул голову. – Потом лёг. Потом… хотел отвлечься. И вот…

– «Вот» бывает у всех, – сказал Ветеринар мягко. – Переутомление. Мозг дорисовывает, чтобы тебе было за что держаться.

Кварц попытался хмыкнуть, но хмык получился сухим.

– Он дорисовывает так, будто издевается, – сказал он. – Как будто специально…

Он не договорил. Слово «специально» повисло в воздухе и стало неприятным. Потому что «специально» – это уже не усталость. Это уже чужое.

Сержант, не поднимая головы от кабеля, бросил:

– Хватит драму разводить. У нас напряжение скачет. Розетки вчера умирали. Телефон мог сесть в ноль.

– А я его чувствовал включённым, – упрямо сказал Кварц. – Понимаешь? Я не «думал». Я чувствовал.

Журавлик поднял глаза, и в них мелькнуло беспокойство.

– У меня сегодня тоже… – начал он и осёкся.

– Что? – резко спросил Сержант.

Журавлик замялся, потом выдохнул:

– Показалось, что кто-то зовёт по имени. Из коридора. А там никого.

Секунда тишины стала слишком плотной. Скорпион перестал стучать кастрюлей. Даже генератор, казалось, на мгновение стих, хотя это было невозможно.

Сержант медленно повернул голову.

– Если начнёте слушать «зов», вы сами себя похороните, – сказал он ровно. – Слышите? Сами. Не враг. Вы.

Маэстро, появившийся у входа, усмехнулся, но улыбка у него была натянутой.

– А что, Сержант, может, блиндаж у нас с характером, – сказал он. – Раз уж стал домом, пусть хоть разговаривает.

Сержант коротко взглянул на него.

– Ещё раз пошутишь так – поставлю тебя на пост вместо Хаски. Чтобы ты с характером поговорил на ветру.

Маэстро поднял ладони:

– Всё, молчу.

Ветеринар осторожно вернул разговор туда, где он был безопаснее:

– Кварц, возьми зарядку у Гиви. Если не заряжает – значит провод мёртвый. Не ты.

Кварц кивнул, но кивок вышел тяжёлым. Он чувствовал, как привычные опоры – телефон, игра, мелкая иллюзия контроля – рассыпаются от одного сухого сообщения на экране. И вместе с этим внутри шевельнулось неприятное ощущение: будто здесь, под землёй, что-то начинает подтачивать реальность по мелочи – не взрывом, не криком, а мелкими сбоями, которые невозможно доказать и стыдно обсуждать.

Снаружи, на посту, Хаски продолжал смотреть в пустоту. И пустота продолжала смотреть в ответ.

Глава 3. Белый шум

Глава 3. Белый шум

Ветер в эту ночь был не просто сильным – он был настойчивым, злым, как будто что-то требовал и не собирался объяснять, чего именно. Он гнал снег по посадке широкими, рваными полосами, срывал его с ветвей, хлестал по лицу, лез под воротник, в рукава, в швы одежды, находя каждую слабину, как враг на ощупь. Деревья скрипели и постанывали, словно им было тесно в собственной коре, словно даже древесина пыталась сжаться и спрятать живое внутри. Небо висело низко и тяжело – без звёзд, без глубины, просто серо-чёрная крышка над миром. Ночь была не тёмной – мутной, как грязная вода, и в этой мутности любое движение казалось лишним, подозрительным, отмеченным.

Недалеко от опорника, в посадке, трое сидели на наблюдении. Не на самой линии и не в тепле блиндажа, а здесь – в промежуточной, неблагодарной точке, где ветер чувствуется сильнее, а укрытие – условнее, и любая ошибка звучит громче. Их задачей было простое и тяжёлое дело: смотреть туда, где по всем расчётам должно было что-то случиться, и не дать себе поверить, что если долго ничего не происходит, значит, ничего и не будет.

Кореш устроился в небольшом окопе, вырезанном в промёрзшей земле до плеч. Земляные стенки защищали от прямого ветра и удерживали внутри крошечный островок тепла – не потому что в окопе было тепло, а потому что снаружи было ещё хуже. Кореш был молод, но не по-детски: высокий, широкоплечий, с лицом, обветренным так, будто его давно и без спроса сделали старше. Щетина на подбородке росла неровно, а глаза – тёмные, внимательные – выдавали то, что он старался прятать за шутками: он всё понимает, просто не хочет, чтобы это понимание его сломало. Он поставил на газовую горелку котелок и, прикрывая пламя ладонью, помешивал ложкой рисовую кашу с говядиной из сухпайка. Это было лучшее блюдо, какое можно было придумать для такой ночи: горячее, сытное, простое до честности. Пар поднимался тонкой струйкой и тут же рвался ветром, но запах держался упрямо, будто не хотел уходить, будто и он цеплялся за жизнь. Он разносился по посадке тёплой ниткой – жирный, мясной, домашний настолько, насколько вообще можно говорить о «домашнем» в снегу и грязи.

На ветках неподалёку крутились снегири – красногрудые комочки, нахохлившиеся и недовольные, будто их тоже подняли по тревоге. Они перелетали ближе, садились, смотрели на людей без страха и без дружбы, с той странной прямотой живого, которому всё равно, чья это война, пока есть чем дышать и чем питаться. Кореш краем глаза замечал их и усмехался: в этой ночи даже птицы казались свидетелями.

Чуть в стороне сидел Толстый. Позывной его был не шуткой и не издёвкой – он был фактом: широкие плечи, плотная грудь, тяжёлая посадка, будто тело само выбирало устойчивость. Но при всей массивности в движениях Толстого не было лишнего: он экономил всё – шаги, слова, жесты. На лице – коротко подстриженная щетина, под левым глазом тонкий светлый шрам, который делал взгляд жёстче. Тепловизор он держал, как держат что-то одновременно хрупкое и опасное. Смотрел в него не постоянно: включал, прогонял сектор медленно, методично, выключал, давая батарее пожить ещё немного. Экономия здесь была не привычкой, а инстинктом – лишние минуты работы прибора могли стать теми минутами, которые однажды спасут чью-то кожу. Свет экрана на секунды резал его лицо на тени, делая его черты чужими, почти неузнаваемыми.

Берег переминался с ноги на ногу, пряча пальцы глубже в рукава. Он был жилистым, средним ростом, с крепким подбородком и короткой щетиной, которая делала его старше, чем он был на самом деле. Глаза – светлые, внимательные, постоянно бегали между темнотой и окопом Кореша. Берег всегда держал в голосе ухмылку – как маску, как спасательный круг: если пошутил, значит, ещё управляешь собой. Но в эту ночь даже ухмылка давалась с усилием.

– Ты там скоро? – окликнул он Кореша, перекрикивая ветер. – А то уже жрать хочется, а не философствовать на морозе.

Толстый, не отрываясь от тепловизора, буркнул так, будто это было не замечание, а правило мира:

– Жрать – свинячье дело.

Кореш фыркнул, продолжая мешать кашу, и в этом фырканье было упрямство молодого:

– Можете не жрать. Но голодать – это такое себе увлечение. Не всем заходит.

Берег усмехнулся, но усмешка вышла короткой. Он повернулся к Толстому. Тот как раз выключил прибор, но ещё держал его в руках, будто не хотел выпускать даже на секунду.

– Ну как там? Чисто?

Толстый не ответил сразу. Он замер, словно прислушивался не к вопросу, а к тому, что происходит внутри него. Потом сказал тихо, с явным беспокойством, которое он пытался спрятать за сухостью:

– Именно это меня и настораживает. Раньше хоть какие-то движения были. Тепло, тени, мусор. А сейчас… как будто и нет там никого.

Берег нахмурился, и брови у него сошлись так, будто он пытался удержать мысль, которая рвалась в тревогу.

– Но они же там.

Толстый медленно кивнул. Головой – да, но глазами – нет: глазами он как будто видел не «там», а что-то между, какой-то провал.

– Именно. И они, суки, что-то задумали.

Кореш, не поднимая головы от котелка, вмешался так, как умел: рубанул напряжение бытовым, словно ножом по верёвке.

– Вы так и будете голодать на морозе или всё-таки испробуете мой кулинарный шедевр?

Толстый и Берег переглянулись – коротко, без слов, проверяя друг друга: «идём», «идём». Потом двинулись к окопу. Кореш уже устроил там импровизированный «стол» – две доски на пеньках, чтобы котелок не стоял прямо на земле, чтобы было ощущение хоть какого-то порядка.

Когда Кореш увидел, как они спускаются, он расправил плечи, чуть приподнял подбородок, будто действительно встречал гостей, и сказал, нарочно пафосно:

– Добро пожаловать в мой скромный ресторан.

Берег оглядел «интерьер», и ухмылка наконец прорезалась живее:

– То, что скромный, – это видно.

Толстый устроился рядом, тяжело, но аккуратно, и добавил шутливо, будто разрешая себе секунду нормальности:

– Зато этот ресторан на свежем воздухе. Эксклюзив.

Они ели из одного котелка. У каждого была своя ложка – своя маленькая собственность, своя граница, которая ещё существовала. Ложки звенели о металл глухо, будто даже звук боялся быть громким. Каша была горячей – не «вкусной» в привычном смысле, а правильной: она просто делала внутри теплее. Пар поднимался, ветер его рвал и уносил, но тепло всё равно успевало пробраться в грудь, в руки, в живот. И с каждым глотком становилось чуть яснее, насколько раньше они не замечали простого – горячей еды, возможности сидеть, не бежать, не считать секунды до следующей команды. В таких ночах человек учится ценить то, что в обычной жизни казалось автоматическим: тепло пальцев, запах мяса, сам факт, что ты ешь, а не просто выживаешь.

Котелок опустел примерно наполовину, когда это случилось.

Сначала был звук – глухой, тяжёлый, будто где-то далеко ударили огромным молотом по земле. Потом пришла волна. Она прошла по посадке резким порывом, как удар ладонью по лицу, и сразу же с ветвей посыпался снег – целыми пластами, шапками, комьями. Белое взлетело и рассыпалось в воздухе, как пепел. Снегири сорвались с веток разом, будто их кто-то выдернул из мира, и разлетелись тёмными точками. Земля коротко и отчётливо дрогнула, и в этом дрожании было не «далеко» – было «рядом».

Все трое инстинктивно пригнулись, хотя и так сидели в укрытии. Тело сработало быстрее мысли: плечи вниз, голова ниже, дыхание на удержание. Сердце ударило сильнее, чем нужно, и в этот удар тут же примешалась злость – на то, что не дали доесть, на то, что напомнили: здесь ты не человек, здесь ты цель.

Кореш выдохнул первым – как всегда, словом:

– Ну вот. Подарок нам прилетел.

Толстый уже включал тепловизор. Лицо у него стало другим – не «Толстый», не человек, а прибор, который измеряет опасность.

– Со стороны опорника, – сказал он. – Точно туда.

Берег сжал ложку так, что побелели пальцы. Он посмотрел в сторону, где стоял их опорник, но видел только снег и чёрные полосы деревьев.

– Вот и началось, – произнёс он тихо. Не как констатацию, а как подтверждение тому, чего никто не хотел говорить вслух.

Ветер снова прошёлся по посадке, будто ничего не произошло. Снег продолжал падать. Ночь осталась такой же мутной и глухой. Только теперь в этом белом шуме появилось что-то ещё – ощущение, что тишина больше не просто слушает. Теперь она будто ждёт ответа.

На посту Хаски взрыв почувствовался иначе. Сначала – как толчок в груди, будто воздух на мгновение стал твёрдым. Потом – как короткий, злой гул, прошедший по земле и по железу. Козырёк поста дрогнул, с него посыпался снег.

Хаски не пригнулся – он замер. Мужчина среднего возраста, крепкий, с обветренным лицом и скулами, будто выточенными холодом, он выглядел так, как выглядят люди, привыкшие не показывать реакцию. Рука сама сжала тепловизор так, что пальцы заболели. Он уже знал, откуда это. Тело поняло раньше головы.

Он щёлкнул рацией.

– «База», это пост. Было попадание. Подтвердите.

В эфире на секунду повисла тишина – та самая, в которой обычно рождаются худшие ответы. Потом кто-то заговорил, голос шёл с помехами, рвано:

– Подтверждаем. Удар по периметру. Разбираемся.

Хаски снова посмотрел в сторону посадки, туда, где сидели Толстый, Берег и Кореш. Он не видел их, но ощущение было такое, будто между ними и этим взрывом нет расстояния – только тонкая, дрожащая нитка.

Внутри блиндажа началось движение. Кто-то поднялся слишком резко, кто-то наоборот замер, будто ждал второго удара. Сержант вышел в проход, быстро, без суеты, но глаза у него были другими – не рабочими, а оценивающими.

– Все по местам, – сказал он. – Без паники. Это ещё не работа, это проверка.

Маэстро стоял чуть в стороне и смотрел в потолок, словно пытался услышать, не идёт ли оттуда что-то ещё. Потом перевёл взгляд на Хаски.

– Ну что, прожектор, – сказал он тихо. – Кажется, нас всё-таки заметили.

Хаски не ответил. Он снова поднял тепловизор и посмотрел в пустоту. Пустота смотрела в ответ. И теперь она уже не казалась просто тишиной.

Хаски ещё несколько секунд смотрел в пустоту, будто ждал, что она сама подскажет ответ. Экран был чистым – ни вспышек, ни движений, ни лишнего тепла. Слишком чистым. Он опустил прибор и снял рацию с крепления. Пальцы нащупали тангетку почти автоматически.

– Кореш, Толстый, вы как? – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как в учебнике.

В ответ пришло шипение. Не резкое, не агрессивное – вязкое, тянущееся, как будто кто-то медленно проводил палкой по мокрому стеклу.

Хаски подождал секунду и нажал снова.

– Кореш, Толстый, приём.

Шипение изменилось. В нём на мгновение появилось что-то похожее на обрывок голоса – слишком короткий, чтобы разобрать, слишком неровный, чтобы понять, чей. Потом снова только помехи.

Он повторил вызов ещё раз. Потом ещё. Менял частоту, возвращался обратно, проверял уровень сигнала. Рация жила своей жизнью: индикаторы мигали, как положено, но эфир отвечал только этим странным, густым шумом, в котором иногда мерещились слова, а иногда – просто дыхание.

Хаски нахмурился. Внутри поднялось раздражение – не паника, а именно злость на технику, на момент, на совпадение.

– Гребаная связь, – сказал он себе под нос и с силой сжал корпус рации, будто мог этим заставить её работать.

Он снова взглянул в сторону посадки. Ветер продолжал гнать снег, деревья качались, сбрасывая белые комья вниз. Ничего не горело. Ничто не двигалось. И от этого становилось только хуже.

В блиндаже за его спиной кто-то прошёл быстрым шагом, кто-то ругнулся, уронил ящик. Жизнь там продолжалась, шумела, дышала. А здесь, на посту, всё вдруг стало слишком тихим, слишком ровным, как будто мир на секунду затаился и ждал, кто первый моргнёт.

Хаски снова поднёс рацию к губам.

– Посадка, ответьте. Кореш, Толстый, Берег.

Шипение. И снова – короткий, смазанный обрывок, который мог быть чем угодно: словом, вздохом, помехой. Мозг автоматически попытался сложить из него что-то знакомое – и тут же Хаски поймал себя на этом и зло одёрнул. Он знал этот трюк. Усталость любит дорисовывать.

Он опустил рацию и на секунду закрыл глаза. Не для отдыха – чтобы проверить, не слышит ли он этот шум уже без всякой связи. Нет. В ушах был только ветер. Пока только ветер.

Хаски снова включил тепловизор и медленно провёл сектором туда, где должны были быть трое. Экран оставался пустым. Ни трёх тёплых пятен, ни движения. Только холодный, ровный фон, как будто кто-то аккуратно стёр всё лишнее.

– Не бывает так чисто, – тихо сказал он сам себе. И в этих словах не было ни суеверия, ни поэзии – только опыт.

Он щёлкнул рацией ещё раз, уже короче, жёстче:

– Посадка, приём. Дайте любой ответ.

Ответом снова стало шипение. Но теперь в нём отчётливо послышался ритм. Не сигнал, не код – просто неровная, живая пульсация, от которой по спине неприятно прошёл холодок.

Хаски резко убрал рацию и посмотрел на неё так, будто она могла смотреть в ответ. Потом медленно выдохнул.

– Отлично, – сказал он тихо. – Просто отлично.

Он повернулся к блиндажу и нажал на внутренний канал.

– Сержант, у меня нет связи с посадкой. Вообще. И по теплу – пусто.

Пауза на том конце была слишком короткой, чтобы быть спокойной.

– Повтори, – сказал Сержант.

– Связи нет. И по прибору – как будто там никого не было.

Секунда. Вторая.

– Маэстро, – донёсся голос Сержанта где-то рядом, – поднимай людей. Готовность.

Хаски снова посмотрел в темноту. Ветер продолжал гнать снег. Посадка выглядела так же, как минуту назад. Как час назад. Как будто ничего не изменилось.

И именно это пугало больше всего.

Глава 4.Тещины в шуме

Глава 4. Трещины в шуме

В опорнике началось движение – тяжёлое, сдержанное, как бывает после удара, когда ещё не ясно, будет ли продолжение. Люди поднимались с мест, проверяли снаряжение, затягивали ремни, щёлкали застёжками, касались магазинов не для того, чтобы стрелять, а чтобы убедиться: всё на месте, всё под рукой, всё ещё работает. После обстрела всегда ждут зачистку, но не сразу. Сначала обычно говорит артиллерия – долго и методично, как будто кто-то сверху выравнивает площадку перед тем, как войти. Поэтому здесь ждали не врага – ждали следующего удара. И это ожидание было хуже самого взрыва. Даже под землёй было холодно, не тот холод, который кусает кожу, а другой – медленный, костяной, делающий движения тяжелее и мысли короче. Лампочки под потолком светили тускло и жёлто, как старые фонари на забытых улицах. Воздух стоял густой и неподвижный, и каждый шаг отдавался глухо, будто опорник внутри был больше, чем снаружи.

Кварц затянул ремень на бронежилете, проверил магазин, сунул в карман фонарик и крикнул в коридор:

– Журавлик, мы с тобой на восточную бойницу.

Журавлик, возясь с разгрузкой, даже не обернулся:

– Иди. Я догоню.

Кварц кивнул, хотя тот не мог этого видеть, перехватил автомат, пригнулся и побежал по туннелям. Бетонные стены мелькали рядом, свет рвался на куски, тени прыгали, как чужие. Шаги глухо отдавались под подошвами, и казалось, что звук бежит впереди него, предупреждая пустоту о его приближении. Через пару поворотов он растворился в коридоре, где свет уже не доставал, а только угадывался по редким отражениям. В противоположную сторону почти одновременно рванули Ветеринар и Сидр. Ветеринар, даже сейчас, нашёл время усмехнуться:

– Ну как там сверху, ничего не видно?

Сидр, высокий и сутулый в узком проходе, фыркнул:

– Да вот, гномик какой-то передо мной что-то кричит. Наверное, командует.

Их голоса ещё пару секунд катились по бетону, потом утонули в поворотах. Маэстро остался у развилки вместе с Гиви и Скорпионом. Он оглядел их, будто прикидывая, что именно у них есть и что именно придётся терять в первую очередь, и сказал своей привычной, почти ленивой иронией:

– Ну что, нам, похоже, придётся защищать самое ценное.

Гиви удивлённо поднял брови:

– И что же это?

Маэстро не сразу ответил, будто ждал вопроса. Потом сказал:

– Нас, Гиви. Нам придётся охранять нас.

Гиви хмыкнул без улыбки. Скорпион молча проверил ремень на ящике с боекомплектом, как будто порядок в мелочах всё ещё мог что-то удержать.

Кварц добрался до восточной бойницы. Она была врезана в бетон глубоко и тяжело, как старый шрам, который давно перестал болеть, но всё ещё напоминает, откуда взялся. Здесь было почти безопасно – настолько, насколько вообще можно говорить о безопасности в таких местах. Он прислонился к холодному краю, осторожно выглянул, включил фонарик на минимуме и тут же выключил: свет здесь был лишним. И тогда он услышал. Сначала это было похоже на далёкий ветер, на тот самый белый шум, который заполняет уши, когда долго стоишь на морозе. Потом звук стал плотнее, ритмичнее, и в нём появилась механическая дрожь. Рой. Не один и не два – много. Слишком много, чтобы считать. Винты дронов резали воздух где-то снаружи, и этот звук не шёл из одной точки – он висел, растекался, будто небо само было им наполнено. Кварц не видел ни одного. Только слышал. И от этого было хуже. Когда видишь цель – у неё есть форма. А здесь была только угроза, размазанная по пространству, как болезнь. Ему показалось, что звук похож на дыхание – ровное, настойчивое, чужое. Он прислушался, пытаясь понять направление и высоту, и понял другое: рой не летел куда-то, он искал. И в этом поиске было что-то методичное, почти спокойное.

Кварц сжал автомат и вдруг понял, что не может точно сказать, сколько времени прошло с момента взрыва. Пять минут? Десять? Он помнил, как бежал по коридору, как свет рвался на куски, как исчезли голоса Ветеринара и Сидра, но между этими воспоминаниями и этим звуком будто образовалась тонкая, неприятная щель, как если бы что-то выпало, а он не мог вспомнить – что именно.

– Давай без этого, – пробормотал он себе под нос и снова сосредоточился на внешнем.

Где-то в глубине опорника кто-то коротко крикнул команду. Где-то лязгнул металл. Жизнь продолжала двигаться по своим выученным траекториям, и именно это на секунду успокаивало. Если всё движется как обычно – значит, мир ещё на месте. Но мысль не уходила: слишком тихо внутри головы, слишком ровно. И этот звук снаружи – как будто не просто искал цель, а проверял, на месте ли ещё сам мир, в котором он летит. Кварц поймал себя на том, что хочет спросить Журавлика, который должен был быть где-то рядом: «Ты помнишь, сколько прошло времени?» И тут же остановился – вопрос был глупым и почему-то стыдным. Он снова выглянул в бойницу. Снаружи – только ночь, снег и этот чужой, невидимый рой, который резал воздух и не спешил показываться. И в этот момент Кварц впервые отчётливо подумал не о враге. Он подумал о том, что если даже сейчас всё можно объяснить войной, техникой и усталостью, то почему внутри остаётся ощущение, будто кто-то медленно и очень аккуратно начинает стирать края у привычных вещей. Время как будто замерло – не остановилось, а именно замерло, как замирает зверь перед прыжком. Звук винтов не усиливался и не уходил, он висел ровным фоном, и от этого казалось, что если пошевелиться слишком резко, можно нарушить какое-то хрупкое равновесие. Кварц поймал себя на том, что дышит тише, чем нужно, и медленно достал рацию.